home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Старшая дочь, Мария, не переставала беспокоить Кассандру. Нет, она была не по возрасту послушной, развитой, уже читала со своим приходящим учителем и по-гречески, и по-турецки, разбирала старые свитки на латыни, а уж по-итальянски иногда беседовала даже с Толстым, правда всё реже наведывавшимся в дом своей крестницы. И свои домашние обязанности справляла ловко, быстро, приказания невольницам отдавала не по-детски властным голосом. Кассандра уже вручила ей ключ от самого важного шкафа — этот вращающийся шкаф, пузатый и объёмистый, одной стороной выходил в селямлик, на мужскую половину дворца, а второй — в харем, на женскую половину. На мужской половине вкладывали в этот шкаф всё, что нуждалось и стирке, глажке, починке. Мария отпирала его большим резным узорчатым ключом, поворачивала на оси, и всё, что требовало её догляда, оказывалось перед ней. Она разбирала вещи, сначала под присмотром Кассандры, а потом и сама научилась. А отделанные шаровары, высокие чулки, проглаженные плащи и даже башмаки с загнутыми носками снова складывала в шкаф на специальные полки. Закрывала его с этой стороны и поворачивала на мужскую половину. Там вещи раскладывали рабы и невольники, и отец, Дмитрий Кантемир, никогда не знал нужды и желания что-нибудь переиначить в предназначенных для переделки вещах...

Всё это было так, но Кассандра видела, что из зелёных больших глаз Марии, осенённых длинными тёмными ресницами и почти сросшимися бровями вразлёт, словно бы ушло что-то весёлое, детское, непосредственное.

«Маленькая старушка», — часто горевала Кассандра, взглядывая на Марию, и часто сравнивала её со Смарагдой. Правда, та была ещё мала, на два года моложе Марии, но её заразительный смех, бесконечный топот по всем комнатам, а особенно её прыганье на низких мягких диванах, окаймлявших по сторонам почти все комнаты, приводили Кассандру в умиление. Это была настоящая девчонка, непоседа, но мать никогда не наказывала младшую за шалости и вздыхала от жалости и удивления, когда слышала, как выговаривает Мария Смарагде, как берёт её за руки и усаживает перед чёрными табличками, на которых сама писала белыми кусочками известняка.

«И когда ушло детство из моей старшей дочки?» — опять горевала Кассандра и слёзно делилась своими страхами с Дмитрием. Но тот только с умилением выслушивал рассказы об успехах дочери в чтении и письме и не находил ничего особенного в том, что Мария была слишком старательна и добросовестна.

С самого утра, покончив со всеми хозяйственными делами, удалялась Мария в маленькую греческую домовую церковь, увешанную старинными иконами греческого классического письма с золотыми и серебряными окладами, в мерцающую полутьму синих лампад, зажигала толстые витые свечи перед образом её любимой Богородицы, тёмным, почти выщербленным, и безмолвно смотрела в грустные, всепонимающие глаза Божьей Матери.

Мария знала все молитвы, которым мать научила её, часто про себя повторяла их и по-гречески, и по-латыни, но по утрам, стоя перед иконой Богородицы, она лишь смотрела на лик, ни о чём не думала и только знала в душе, что всё понимает про неё Божья Матерь и не надо её ни о чём просить.

Раз в неделю в их домовую церковь приходил священник из церкви Святой Ирины и служил настоящую службу. Но Кассандра понимала, что этой службы было недостаточно для детей и всей семьи, и решила, что пора приобщить Марию к настоящей церкви, к настоящим богослужебным требам.

И опять, как в тот раз, когда они с Марией побывали в большой общественной турецкой бане, Кассандра приказала заложить коляску, обрядила Марию в длинный греческий далматик, накинула ей на голову прозрачное покрывало и, внимательно присмотревшись к всегда грустным, серьёзным глазам дочери, вышла с нею на внутренний двор харема. Этот дворик был таким же, как и двор селямлика, только немного меньше, но и здесь в центре стоял небольшой фонтан, струя которого скатывалась по разноцветным раковинам всё меньшего размера к небольшому же бассейну, где плавали золотые рыбки.

Мария словно впервые увидела свой дом, в котором жила семья. Второй ярус выступал над первым, укреплённый толстыми балками, как и во всех турецких домах Стамбула, широкие окна были затенены продольными дощечками — нескромный взгляд не мог проникнуть снаружи, а изнутри видна была и улица, и двор, и площади, и сады вокруг дворца. Зелень деревьев уже слегка посерела под налётом зноя и мелкой, влажной от моря пыли, лишь цветы в длинных узких цветочницах сверкали на солнце самыми разными отблесками.

Лёгкая коляска, в которую была впряжена пара низеньких чалых коней, уже стояла у входа в харем, и Мария с матерью спустились к самым подножкам, сопровождаемые невольницами и служанками.

Прозрачные покрывала пришлось опустить на лицо: в этом городе нельзя было показывать глаза, нос и губы невольным свидетелям их выезда.

Выстояв длинную, удивительно красочную службу, сопровождаемую ангельскими голосами греческого хора, Мария с матерью вышли на высокую паперть церкви и раздали положенное число аспров многочисленным нищим, тянувшим к ним просящие руки.

И только тогда Мария взглянула вниз, на город, расстилающийся по берегам синего под солнечным светом моря.

   — Как красиво! — изумлённо сказала она.

   — Да, ты ещё не видела наш город во всей его красе, — задумчиво подхватила Кассандра. — Семь холмов, как и древний Рим, занимает Константинополь.

   — Но ведь его зовут Стамбул, — поправила Мария.

   — А когда-то называли Византией, а потом Константинополем...

   — Когда это было?

Кассандра улыбнулась. Как рассказать ей, малышке, о древнем величии города, о том, что происходило на берегах этого моря, какие реки крови и горы костей покоятся под этими холмами?

   — Разве мы потомки императора? — снова изумлённо спросила Мария, и Кассандра вдруг увидела, как ярко засверкали её зелёные глаза, а брови взлетели вверх, словно два крыла птицы.

   — Да, в какой-то степени, — медленно ответила Кассандра. — Мы из рода Кантакузинов, а этот род происходит от императорской фамилии византийских правителей...

   — Но ведь наша фамилия Кантемир?

   — Да, это по отцу, а мои предки — из семьи византийских императоров, — осторожно произнесла Кассандра.

Она уже заметила этот немного лихорадочный блеск в глазах Марии, неотвязную мысль, мелькнувшую в её детском уме, нездоровый интерес к предкам и боялась, что этот интерес укрепится и разовьёт в девочке гордыню и честолюбие.

И сколько ни приставала Мария к матери, Кассандра ничего не рассказала ей о своих предках, а начала говорить о последнем дне великого города, о падении великой Восточной Римской империи...

Странно, но посреди ясного голубого неба вдруг блеснула бледная молния, сверкнула и пропала, а потом в другом месте неба снова резко мигнула и исчезла.

И словно сразу ушло солнце, чёрные густые тучи набежали неведомо откуда — ещё за миг до того не верилось, что небо может быть закрыто такими облаками.

Солнце пробивалось сквозь пелену мглы, окрашивало тучи в необычный черно-багровый цвет, и скоро всё небо стало полыхать молниями. В разных местах вспыхивали яркие зигзаги, исчерчивая черно-багровую тьму, слепя глаза и посылая вслед за собой грохочущие раскаты грома.

Мария в ужасе прижалась к матери. Они всё ещё стояли на паперти, весь город, раскинувшийся на семи холмах, лежал у их ног, затопленный черно-багровой тьмой и резкими вспышками молний.

— Удивительно, — проговорила Кассандра, — вот такую же странную грозу как будто наблюдали жители этого города в тот день, что предшествовал его падению. Такая же страшная и странная была гроза — ни одной капли дождя, а только кровавые всполохи на небе, густо-багровый свет...

Мария смотрела на небо, на город, погруженный в багровую мглу, и чувствовала, как в ней поднимается ужас перед необычным явлением природы и тот страх, что сохранился в ней перед атакой османов. Она живо представляла себе ужас византийцев, давно осаждённых и со страхом ждущих своей участи, понимала и тех, кто перешёл в этот день в мусульманскую веру и остался жив благодаря измене своей греческой вере. Кассандра, казалось, равнодушно рассказывала Марии о последнем дне Византии, и перед внутренним взором девочки развёртывались такие картины и события, о которых она даже не подозревала.

Она мысленно видела перед собой мрачного, энергичного и настойчивого султана Османской империи Мехмеда II, методично и целеустремлённо наступавшего на Восточную Римскую империю. Римский мир был поделён на две половины императором Феодосием. Гонорий и Аркадий стали владетелями этих двух половин.

Все императоры, владевшие Византией, или Константинополем, как она стала называться позже, украшали город, строили его высоченные крепостные стены, возводили дворцы, соборы, водопроводы, фонтаны, форумы, здания для сокровищниц и самое ценное — широкую главную улицу, украшенную портиками и носившую название Мессе. Крепость казалась неприступной, но крестоносцы, идущие на Иерусалим, так изуродовали город и разграбили его, что с этого времени и началось постепенное падение былого великолепия и роскоши Византии, и никогда уже не достигала Восточная Римская империя такого благополучия, несмотря на все усилия императоров, хотя и просуществовала ещё два века...

Мехмед II сначала выказал доброе отношение к византийцам, даже возобновил договор с ними, дав в уплату за содержание внука султана Сулеймана, Орхана, жившего узником в Константинополе, доходы с некоторых своих земель.

Но византийскому императору показалось мало этого, и он отправил послов к султану выпрашивать новые доходы для содержания Орхана, и тут справедливый и жестокий султан не выдержал. Он ничего не ответил императору, а приказал своему войску сняться с места и направиться к Византии.

Характер Мехмеда особенно обнаружился в событии, которое случилось при переходе к Босфору. Янычары — наёмники, служившие в войсках османов, — пели себя требовательно и подчас подчиняли себе волю самого султана. И здесь они окружили пашей султана и начали требовать подарков по случаю вступления Мехмеда на престол. Паши отступили перед грозными янычарами, но Мехмед не испугался, один, на коне, он врезался в толпу своих воинов, и они не выдержали его натиска. Тогда султан приказал дать всем янычарам по сто палок по пяткам, и пашам пришлось привести в исполнение повеление султана.

Мехмед отправил послов к византийскому императору с требованием уступить ему крепость Румили-Хисар. Эту крепость строил ещё султан Баязид на развалинах греческого храма, посвящённого Юпитеру. Константин уклончиво ответил, что эта земля ему не принадлежит, а владеют ею генуэзцы.

Султан не стал даже отвечать императору — он приказал своим каменщикам и рабочим немедленно возвести крепость. Отстроил он и крепость, расположенную на противоположном берегу Босфора, — Анатоли-Хисар.

Только тут понял Константин IX характер Мехмеда, понял и опасность, угрожавшую городу. Он спешно направил к султану послов и предложил ежегодную дань за мир.

— Мой отец, — ответил Мехмед, — встретив помеху со стороны византийцев при переправе через Геллеспонт во время похода на Варну, поклялся воздвигнуть крепость в этом месте. Я лишь исполняю его волю. Передайте императору, что я не похожу на моих предков, которые были чересчур слабы, и что власть моя достигает таких пределов, о каких они и мечтать не могли...

Сколько ни просил император султана о мире, сколько ни отправлял к нему посольств с просьбой прекратить грабежи со стороны солдат и янычар, опустошавших сады и поля греков, султан только сдвигал брови и приказывал пасти и скот на греческих землях.

Лишь тогда понял Константин намерения султана. Он снова предложил мир, дань и послал богатые подарки приближённым султана, те советовали Мехмеду не нападать на Византию, и снова султан только грозно сдвинул брови и приказал найти людей, хорошо знакомых с топографией города, с его укреплениями, воротами, слабыми местами. Но даже им не доверил султан такое ответственное дело — он сам выехал в окрестности Константинополя, тщательно сверял планы и карты и исправлял ошибки своих приближённых...

Долго готовился султан к осаде Константинополя — овладеть этой неприступной крепостью было нелёгкой задачей. Но Мехмеда вело вперёд предсказание пророка — именно в этом, 1451 году, указал пророк, Византия будет взята войсками османов.

Были отлиты громаднейшие пушки, метавшие ядра из мрамора в 600 килограммов весом, отлиты и пушки поменьше, но могущие причинить не меньший ущерб, построены грозные башни из крепкого леса. Поставленные на колеса, обитые снаружи вымоченной кожей в несколько рядов, они содержали в себе и мосты, по которым можно было вскарабкаться на высокие крепостные стены. Но особое внимание обратили на ворота и стены крепости, наметили, где можно сделать подкопы, подземные ходы, укрепив их стены толстыми досками. Словом, подготовка велась настолько обширная и серьёзная, что византийскому императору приходилось снова и снова укреплять стены города, перегородить весь Золотой Рог огромной тяжеленной цепью, чтобы не пустить османский флот в гавань.

Вся эта подготовка заняла несколько месяцев, и к весне стало ясно, что такой войны, которая начнётся теперь, ещё никогда не было в истории Византии. А ведь её осаждали двадцать девять раз, и лишь в девяти случаях она была вынуждена лечь к ногам победителя...

С неослабным вниманием выслушивала Мария эти, казалось бы, предназначенные не для детского ума сухие исторические факты. Стоя под кроваво-багровым, чёрным небом, то и дело взрывавшимся каскадами молний, под оглушительный треск раскатов грома, вновь и вновь просила она Кассандру рассказывать о последнем дне старой Византии. Дождя всё ещё не было, даже скупой слезинки не падало на город, а гроза бушевала, дико взблескивала зигзагами молний и грохотала чудовищно гулким громом.

И под этот гром Кассандра медленным и равнодушным как будто тоном говорила и говорила.

Под громогласные звуки турецких тамбуринов и стук тысяч больших барабанов двинулось турецкое войско на Константинополь. Пятьдесят пар волов везли самую большую пушку. Двадцать и более волов тащили пушки поменьше. Всё это войско неспешно и тяжело поднималось всё ближе и ближе к главному городу Византии.

Без всякого сопротивления, устрашённые лишь численностью османского войска — более ста тысяч человек, среди которых янычары были самыми жестокими и ловкими бойцами, прекрасно вооружёнными по тем временам, — сдавались самые маленькие византийские укрепления. И через два месяца медленного и неотвратимого похода турки остановились перед городом и разбили свои шатры, палатки и обозы.

После праздника Пасхи не ожидавшие вторжения византийцы с ужасом и удивлением увидели турецкие тюрбаны и шатры, развевающиеся конские гривы на длинных пиках и услышали гул чудовищной массы османов.

Нельзя сказать, чтобы император только взывал к миру, он просил помощи у папы римского, у короля неаполитанского, у генуэзцев и венецианцев. Но папа римский лишь прислал Константину пятьдесят священников, да и то затем, чтобы они служили не по греческому, а по латинскому обряду, а генуэзцы выделили лишь несколько небольших судов с самым малым количеством солдат, и хоть и были вооружены стены и башни города пушками, метательными снарядами, обеспечены невиданным греческим огнём, составлявшим секрет и гордость византийцев, хоть и была протянута между двумя огромными башнями на берегах тяжеленная цепь, не дающая прохода в бухту Золотой Рог, хоть и были готовы византийцы лучше умереть, чем сдать город злейшему врагу, — они замерли от ужаса, увидев эти палатки, и пушки, и знамёна — бунчуки, и стяги е письменами из Корана, и целые поля, усеянные врагами.

Однако Мехмед не сразу пошёл на приступ. Он снова прислал парламентёров. Сам Махмуд-паша въехал в городские ворота под белым флагом и передал императору требование сдать город, чтобы избежать великого кровопролития.

Константин, высокий, рослый, слишком полный для своих лет, высокомерно отказался. Он надеялся, что подойдут подкрепления, что город может выстоять, недаром он тоже не тратил зря слов за эти месяцы: провианта было запасено на полгода вперёд, флот стоял наготове, защитники расставлены на стенах — каждый метр охранялся одним солдатом, а толстых высоченных крепостных стен было 16 километров. Большинство ворот было замуровано.

Всё было в состоянии готовности...

Византийцы не учли только одного: они и не думали, что в бухту прорвётся хоть кто-то на турецких судах.

А султан Мехмед не стал рваться через тяжеленную цепь, тем более что суда у него были мелкие — 18 галер, 48 трирем[9], да 300 мелких парусников. А у защитников крепости и города насчитывалось 26 крупных судов, из них три галеры значительно превосходили турецкие по вооружению и водоизмещению, шесть были присланы с острова Крит, три генуэзских парусника обладали высокими бортами и прекрасным вооружением, а испанские и французские суда, хоть и было их мало, тоже удивляли своей оснасткой и прекрасным пушечным вооружением.

И Константин был спокоен — на стенах, обращённых к бухте, было меньше солдат, охрана велась едва-едва, всё внимание было обращено на те ворота, башни и стены, откуда надо было ждать нападения турок.

Мехмед расположился со всеми своими приближёнными на небольших холмах, прямо напротив ворот Святого Романа — теперь это были ворота Таш-Капу, ворота пушки.

И прямо из самой большой пушки произошёл первый выстрел по городским стенам. 600-килограммовая глыба ядра пролетела целую милю до замурованных ворот, с размаху ударилась о них и пробила огромную брешь.

Но защитники предвидели такой исход. Тут же, едва откатился теперь уже остывший тяжеленный снаряд, влезли в брешь каменщики и рабочие, и не прошло и нескольких минут, как она была заделана.

Несколько пушек меньшего размера выстрелили своими каменными глыбами и тоже причинили немалый урон стенам. И опять каменщики взялись за работу и тут же восстановили стены.

Четырнадцать пушек разного калибра были расставлены против городских стен, и все они метали чудовищные ядра. Широкий и глубокий ров с водой защищал стены, и нередко ядра скатывались в него, шипя и испуская пар.

К стенам медленно и грозно продвигались высоченные башни, сидевшие в них османы осыпали защитников крепости градом стрел, и тут же незаметно другие солдаты рыли подземные ходы. Но византийцы не дремали: услышав звуки от кирок и лопат, они напустили в подземные ходы дыма и ввели греческий огонь. Огромные камни летели сверху в осман, пробовавших карабкаться на стены, падали зажжённые факелы, и пробегал по всей высоте стен греческий огонь. Турки не знали его и особенно боялись.

Но всё решила смелая и хитрая уловка Мехмеда. Он приказал сделать катки, смазать их салом и маслом, поставить на катки все суда и глубокой ночью перетащить их по суше в бухту Золотой Рог.

И не спасли Византию ни её секретный греческий огонь, воспламенявшийся от соприкосновения с водой, ни крепкие стены, ни героизм защитников.

Ранним утром Константин увидел в бухте турецкие суда. Однако византийские суда, находившиеся в бухте, решительно атаковали мелкие турецкие фелюги и галеры. Этот морской бой закончился победой хорошо вооружённого флота защитников крепости, и Мехмед долго носился по берегу, даже направлял коня в воду, потому что видел, как терпят поражение его морские войска. Но вскоре поражение сменилось победой: дорога длиной в две мили позволила большинству судов пересечь сушу и выйти под парусами перед стенами крепости.

Император снова запросил мира, но на этот раз султан даже не ответил византийскому правителю. Он всё ещё верил, что Ак-Шемсуддин, которого с тех пор мусульмане чтут как святого, правильно сложил числовое значение букв, составляющих фразу «красивый город». Ак-Шемсуддин всё время повторял султану:

— Число букв, составляющих эти слова, — восемьсот пятьдесят седьмой год гиджры[10], и Константинополь, несомненно, будет завоёван мусульманами. Что за могучий князь, что за превосходная рать его войско — князь и воины его возьмут этот красивый город.

И султан твердо уверовал в предсказание: 857 год гиджры — 1451 год от Рождества Христова по календарю христиан, — и потому все предложения Константина были отвергнуты...

Постепенно небо становилось всё более мрачным и тяжёлым, чёрные тучи как будто спустились к самой воде, всё реже сверкали молний, всё глуше раздавались взрывчатые раскаты грома.

И вот уже первые дождинки ударили по пыльной траве у паперти.

Мария с Кассандрой едва успели добежать до лёгкой коляски, предусмотрительно накрытой кожаным верхом, уселись в неё, и кони погнали к дому. Крупные капли падали на крупы коней, и скоро Мария увидела, как скатывалась с тяжёлых грив и хвостов целая река.

Поток словно целиком был из густой струи. Били и били в лошадей и возницу гулкие полосы дождя, и когда наконец лошади остановились перед входом в харем, они так промокли и дрожали боками и спинами, что Марии стало жалко этих животных, пострадавших только из-за того, что она всё просила и просила рассказывать ей, не сходя с паперти, грустную волшебную сказку о том, что произошло ровно два с половиной века назад...

С этого дня не проходило и минуты, чтобы Мария не клянчила у матери:

— Ну хоть два слова, что же было потом?

Но Кассандре было уже недосуг: домашние дела всё время отвлекали её. Она лишь радовалась, что Мария увлеклась историей города, историей их рода, подсовывала ей старые свитки, старинные книги и отмечала места, которые и сама прочитала давным-давно, ещё в детстве, когда тоже заболела историей своего рода.

Мария с жадностью разбирала эти плохо написанные тексты, но внимательно сверяла все факты с тем, что узнала от матери. Конечно, проще было заставить Кассандру рассказывать, но всё интереснее и интереснее было залезать в эту глубокую древность, читать рассказы очевидцев, представлять себе, как всё это было.

И постепенно в её уме сложилось своё представление об истории Константинополя. Она относилась к императору Константину как к живому человеку, негодовала на его поступки, заставившие османов выступить против Византии, мысленным взглядом окидывала ужасное поле сражения в Константинополе, и думы о византийской династии, о своём родстве с императорами уже не выходили из её головы...

Султан, прежде всего, решил потопить все суда в Золотом Роге.

Не различая национальности, принадлежности, накидывались турецкие суда на всё, что плавало по поверхности бухты. И скоро она очистилась от всех судёнышек, которые были здесь. Даже лодки, старые рыбацкие фелюги и плоскодонки — всё было утоплено в синих водах моря.

И снова удивил султан византийцев, и заодно и Марию. Он велел связать тысячи бочек, накрыть их досками и по этому мосту идти через весь Золотой Рог в самом узком его месте к стенам города.

Византийцам не удалось поджечь этот мост, а по нему в ряд могли пройти тридцать человек. Пробила брешь и непрерывная бомбардировка ворот Святого Романа. Хоть и разорвало самую большую пушку после нескольких выстрелов, но османы догадались предоставлять отдых пушкам, смазывать их маслом и давать остывать. Кое-где разрушенные башни лежали в развалинах, рвы уже завалило камнями и фашинами[11], а у стен, почти вплотную к ним, стояли галеры и непрерывно бросали ядра через стены...

И вновь обратился султан к императору с предложением сдать город. Он даже предложил Константину одно из княжеств, если тот сдастся на милость победителя. Но император ответил презрительным отказом — он уже приготовился к смерти, знал, что погибнет, но сдаться, вымаливать прощение у мусульманина не станет.

До последней капли крови собирался он защищать вверенный ему Богом город, и, если будет на то Божья воля, он скорее умрёт, чем примет от турок позорный плен...

И как же хотела Мария, чтобы Константин победил, в каждой строчке всё новых и новых свитков ждала она, что турки откатятся назад, что император победит, но спохватывалась — уже два с половиной века властвуют над Константинополем османы, уже два с половиной века Стамбул — столица османского мира. И всё-таки она надеялась, ждала хоть маленькой победы, хоть крохотного величия Византийской империи.

Нет, исторические свитки, старинные книги повествовали только об одном — чуде покорения столицы Византии турками...

И напрасно уговаривали Константина сдаться врагам — он был готов заплатить султану военную контрибуцию, но город должен остаться за ним.

Покачивая головами, зная исход битвы, отходили от Константина его высшие военачальники и сановники. Часть из них, спасая свою жизнь, уже перебежали к султану, и лишь самые стойкие оставались верны своему императору.

Султан велел назначить решительный штурм — с моря, с суши. Обещал отдать город на разграбление тем солдатам, которые первыми взойдут на крепостную стену, обещал им поместья и усадьбы тех же, кто трусит и бежит, приказывал казнить на месте.

То и дело слышались в лагерях, в палатках, на палубах судов молитвы мусульман, их заунывными голосами пели дервиши. И клич мусульман, знаменитый клич ислама, родился именно под стенами Константинополя:

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник его!

Накануне решительного штурма султан велел устроить пышную иллюминацию — вокруг всего Золотого Рога, вокруг всех стен, вокруг всего города запылали пропитанные маслом факелы и костры из смолистого дерева. На высокие копья были насажены факелы, и огни горели во всех направлениях. Город был в огненном кольце.

И всё-таки Константин не сдавался. Он снова и снова обходил посты, приказывал заделывать пробоины и бреши в городской стене, спешно возводить новые валы. Но раздоры и свары между высшими военачальниками ослабляли его приказания — всё меньше и меньше оставалось у Константина верных солдат...

На рассвете звуки сур, дикие стуки литавр, беспрерывный бой маленьких барабанов дали знать, что началось последнее в истории Византии сопротивление туркам. Стрелы неслись непрерывным дождём, гремели пушки, бой больших барабанов заглушал крики и стоны раненых. По воде бешено проносился греческий огонь, загорались и шли ко дну турецкие суда. Но поднялся встречный ветер и понёс дымное облако в сторону осаждённых, они же лили на взбирающихся врагов кипящее масло, летели громадные камни.

И всё-таки небольшой отряд янычар ворвался в маленькие ворота города, оставшиеся незамурованными то ли по небрежности, то ли по измене.

Увидев османов у себя в тылу, византийцы смутились духом — они бросились в церковь Святой Софии искать защиты у Бога. Древнее сказание христиан гласило, что с неба должен сойти ангел, вручить святому старцу саблю, и тогда враги будут отброшены.

Но чуда не произошло.

Османы устремились в императорский дворец. Константин хотел бежать, но дорогу ему преградил отряд янычар.

Выхватив свою саблю, бросился Константин на врагов, ударил одного из них, но тот предсмертным усилием успел сразить последнего византийского императора...

Когда Мария доходила до этих слов, слёзы у неё лились непрерывным потоком — так живо представляла она себе сцену заключительного боя её древнего предка.

Десять тысяч христиан нашли себе последний приют в церкви Святой Софии.

Её крепкие дубовые двери были заперты прочно. Здесь непрерывно шли службы, священники обходили народ и каждому говорили слова утешения. Но и надёжные запоры не устояли под натиском турок.

Упали тяжёлые дубовые двери, и турки ворвались в церковь, поражая беззащитных людей, обагряя пол и стены христианской кровью. Ни один человек не ушёл отсюда, все полегли под ударами турецких ятаганов[12]...

Много легенд прочла Мария о том, как убивали турки незащищённых христиан в церкви Святой Софии. В одной из них рассказывалось даже о том, что сам султан Мехмед въехал в церковь на коне и будто бы прикоснулся окровавленной ладонью к одной из колонн. И теперь ещё показывали служители Святой Софии, ставшей мечетью Айя-София, отпечаток руки султана Мехмеда.

Но Мария потребовала от матери, чтобы та показала ей этот отпечаток, и, хотя христианке — и вообще женщине — вход в мечеть был строго воспрещён, Кассандре удалось с помощью нескольких золотых проникнуть в неё.

Мария увидела отпечаток руки — красный след на одной из колонн — и впервые не поверила легенде: отпечаток был в десяти метрах от пола, а султан вряд ли был такого высокого роста и на таком рослом коне.

После этого посещения она уже строже и с опаской подходила к разного рода легендам, училась отличать правду от вымысла, но самые крохотные факты о падении Константинополя продолжала собирать и копить и своей памяти...

Султан отдал город на разграбление. И скоро опустошённые и разрушенные кварталы великого города его самого привели в уныние. В императорском дворце были выломаны все драгоценные камни, украшавшие трон, расхищены все сокровища. Уцелела только казна, и то потому, что Лука Нотару тайно сносился с турецкими пашами и сохранил все сокровища, уверяя, что преподнесёт их султану, едва тот прикажет ему явиться.

Султан действительно повелел разыскать Нотару. Едва привели этого изменника, Мехмед спросил, почему все эти сокровища казначей не направил на защиту своей страны. Целуя парчовую туфлю Мехмеда, Нотару лицемерно заявил, что ждал момента, чтобы преподнести казну султану.

Мехмед никогда не был склонен к лицемерию и предательству, и потому жалкий казначей вызвал у него непомерный гнев. Сдерживая себя, он всё-таки спросил его:

   — Если ты хотел преподнести мне казну, почему так медлил, почему тебя с трудом разыскали и почему не сдал её мне, когда шла осада?

И тут двуличный Нотару предал и своих покровителей в стане султана:

   — В письмах, присланных твоими пашами, нам советовали не сдаваться.

И Мехмед понял, что его великий визирь Халил-паша слишком много говорил в стане Византии, открывал все секреты самого султана византийскому императору. Заключённый в Семибашенный замок, ставший главной тюрьмой Стамбула, он скоро был казнён.

Султан проехал по всему городу и был поражён тем, как разграбили и разрушили его турки.

Всё, что мог, он сохранил.

Главную церковь города, прекрасную Айя-Софию, он повелел превратить в мечеть, а дворец императора восстановить. Но вид города настолько поразил сердце султана, что он, образованный и поэтичный в душе, горько произнёс стихи персидского поэта:

   — «Сова поёт невбет (сигнал независимости) на могиле Афрасиаба, и паук несёт службу пердедара (открывающего занавесы у дверей) в императорском дворце».

Никого из придворных не нашёл Мехмед в императорском дворце, но от Нотару потребовал список всех приближённых к императору сановников и всем выдал охранные грамоты.

Византия ещё продолжала жить в сердце султана, несмотря на завоевание Константинополя. Он милостиво обошёлся с её жителями, предоставил христианам свободу вероисповедания, открыл сам несколько христианских церквей и даже назначил патриарха.

Даже официальную эмблему своего государства Мехмед позаимствовал у Византии. Знак древней Византии — полумесяц — он сохранил и лишь прибавил к нему звезду.

Мудрый правитель, Мехмед пригласил в Константинополь новых жителей. Кварталами селились османы, греки, генуэзцы. И названия их мест жительства распространились на кварталы города...

Прочитала Мария и о том, как султан устроил роскошный пир в честь такой великой победы. Он сам разносил фрукты и кушанья своим визирям, отчего те смущались и громко протестовали. А мудрый султан отвечал им:

   — Господин над народом тот, кто служит ему...

Мария очень хорошо запомнила эти слова и частенько повторяла их и про себя, и при любом удобном случае. Сначала это казалось ей несовместимым с высоким титулом, с царской, данной Богом властью, и лишь много позднее поняла она, как прав был мудрый султан Мехмед.

И теперь она стала понимать своего отца, много занивавшегося историей Турции, понимать его мысли, широту которых она тоже узнала много позднее.

Кассандра была довольна: к её дочери вернулась прежняя беззаботная улыбка, и хотя и сейчас отличалась она особым рвением во всех делах, в тщании, с каким училась, но обрела спокойную и весёлую детскость, что так не хватало ей со времени злосчастной истории с куклой.

И ведь, казалось бы, рассказала она дочери о страшном и тяжёлом для Византии горе, о падении прекрасной династии и страны, к которой и она имела отношение, а вот поди ж ты, как будто влила новую радость жизни в свою дочку.

Но всё чаще и чаще донимала Мария отца вопросами. Когда он приходил в харем, усталый от своих дипломатических служений и занятий чистой литературой, она неизменно взбиралась к нему на колени и требовала ответов на все свои вопросы. И вопросы её не были детскими шалостями — она хотела знать всё больше и больше о мире, в котором жила и в котором уже познала и радость, и горе.

— Почему мы живём здесь? — спрашивала она отца. — Ведь мы родом из Молдавии, где дед наш был господарем, и какая она, эта Молдавия, где я никогда не была?..

Отец только удивлялся её вопросам.

И так же обстоятельно, как она задавала вопросы, отвечал он. Рассказы отца всегда увлекали Марию, и она готова была до полуночи слушать его, тем более что говорил он красиво, и она часто сравнивала его с мудрым султаном Мехмедом.

Но входила Кассандра, делала строгое лицо, и Мария послушно слезала с колен отца, открывала первый порученный ей шкаф, привычно отмахивалась от невидимой тучи моли и отдавала невольницам приказание стелить постели.

В один из дней Кассандра велела дочери надеть свой самый нарядный далматик, набросила ей на голову прозрачный платок и открыла заветную дверь, ведущую через галерею на мужскую половину — в селямлик. В комнате, обставленной, так же как и во всех турецких домах, лишь шкафами, этажерками, мягкими низкими диванами по стенам да большими книжными шкафами, Мария увидела Толстого — уже старого, обрюзгшего, снявшего свой высоченный парик о трёх локонах и открывшего изрядную лысину с топорщившимися по сторонам черепа седыми прядками. Она вежливо поклонилась, а отец, улыбаясь, обнял её за плечи и подвёл к этому толстому человеку.

   — Ты помнишь его? — спросил он ласково.

   — Это Пётр Андреевич Толстой, мой крестный отец, — серьёзно ответила девочка. — Он подарил мне золотой крестик на мои крестины и... — Она запнулась и умоляюще подняла глаза на мать. — И он подарил мне прекрасную куклу с голубыми глазами и белыми волосами, — скороговоркой произнесла Мария.

Ей всё ещё трудно было привыкнуть к той давнишней уже истории, и воспоминание о ней всегда вызывало у неё терпкий страх и стыд...

Но сейчас она пересилила себя и уже спокойно произнесла последние слова о той прекрасной кукле, на которую теперь смотрела равнодушно и холодно.

   — Наша принцесса очень любит всякие истории про королей, султанов, царей, — улыбнулся отец и присел на мягкий диван рядом с Толстым. — Мария, — обратился он к дочери, — Пётр Андреевич близко знаком с царём Петром, российским императором, и ты можешь задать ему свои вопросы. Замучила она меня ими, — смеясь, повернулся он к Толстому.

Толстой неожиданно встал, взял ручку Марии, поднёс её к своим щетинистым усам и громко чмокнул.

   — Так встречают европейских барышень, — извиняюще сказал он.

Мария нисколько не смутилась. Она и раньше знала, что мужчины целуют руки у женщин, хотя в Турции это было не принято и даже считалось большим грехом, если мужчина видел лицо женщины.

   — Я очень рада встрече с вами, — нараспев ответила по-итальянски Мария.

И Толстой тоже перешёл на итальянский. Греческий давался ему труднее, а по-турецки и вовсё было иногда не найти подходящего выражения.

   — А что хотела бы ты узнать о царе Петре? — обратился Толстой к девочке.

Она села, по взгляду матери, на низенький диван рядом со столиком, где стояли фрукты, кофе, кальян и сладкий шербет с лепестками роз.

   — Может ли ваш царь, — серьёзно заговорила она, — сказать о себе так, как сказал однажды султан Мехмед?..

Толстой нахмурился.

   — А что же сказал султан Мехмед, завоеватель Константинополя?

И Мария поняла, что этот толстый старый человек тоже знает всё про историю падения Византии и с ним можно спокойно беседовать обо всём.

   — Султан, наверно, был мудрый человек, он сказал однажды: «Господин над народом тот, кто служит ему».

Толстой изумлённо слушал свою крестницу. Никак не ожидал он найти в этой крохотной девчушке ум и дар собеседника.

И что мог он ответить ей на этот вопрос?..

   — Мой господин, — так же серьёзно, как и Мария, начал он, — никогда не говорил таких слов, но все его дела, все его поступки говорят именно об этом. Когда царь Пётр был совсем ещё молод, он поехал в Европу, и не затем, чтобы развлекаться, хотя это дело царей и королей, — он поехал учиться работать...

   — Работать? — переспросила Мария, и глаза её загорелись зелёными огоньками.

   — Да, — продолжал Толстой. — Никто в России не :шал, как строить корабли, приезжие мастера лишь забивали голову молодому царю. И он решил сам научиться всему, что нужно корабельному мастеру. Он поехал в Голландию и работал там на верфи, узнавал все секреты корабельного дела. Вернулся и стал учить русских строить суда...

Кантемир и Кассандра увлечённо слушали Толстого. А он говорил о том, как нужен был России выход к морю, как задыхалась она на замкнутом пространстве суши.

Вернувшись к себе, Мария в постели всё представляла себе, как размахивает топором русский царь, как обтёсывает брёвна, как строит корабли. «Наверно, и он господин над своим народом, раз так служит ему», — сладко думалось ей. Теперь не было у неё больше раздумий только об истории, о былом, о прошедшем.

Она думала о молодом царе Петре, который служит своему народу...


ГЛАВА ВТОРАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ







Loading...