home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЯТАЯ


Ах, как же повезло Петру, когда у Карла XII разыгралось самолюбие, когда этот неустрашимый шведский король, непобедимый и быстрый, увяз на долгие девять лет в польских делах! Показалось Карлу, что он может безнаказанно свергать и сажать на трон королей, кроить границы и всю карту Европы так, как он хочет. Да, он двинулся в Саксонию, чтобы вынудить единственного союзника Петра, Августа Саксонского и польского короля, сдаться на милость победителя. Всё перед ним трепетало, всё бежало перед славой неустрашимого и победоносного полководца.

Войска Августа и даже русские полки, данные ему Петром, сдавались Карлу. Нигде не дал ему битвы Август и в тайниках души давно лелеял мысль бросить на произвол судьбы Петра и его войско, пожертвовать даже польским престолом, лишь бы сохранить саксонскую корону.

Ничего не говорил и ничего не писал он Петру, а тайно, без всяких свидетелей, встретился с Карлом в загородном замке Альтранштедте, расположенном поблизости от Лейпцига, и здесь предал Петра, предал Россию.

Договор со шведским королём гласил, что Август отказывается от польской короны, выдаёт всех дезертиров, а русские войска отдаёт Карлу.

Но как будто сама судьба хранила ни в чём не повинных русских солдат: разлились реки, шведы вынуждены были остановиться, застигнутые врасплох стихией, и русское войско почти без всяких потерь отошло к Киеву.

Пётр остался один: сколько ни хлопотал он о коалиции против шведского короля, все его усилия оказались безрезультатными — Австрия, Франция, мелкие германские княжества лишь со злорадством следили за единоборством Петра и Карла.

Не было у России союзников, никому не нужны были её интересы, никому не нужна была в Европе сильная Россия, потому и сказал однажды с горечью русский царь, что у России только два союзника — армия и флот.

Пётр прекрасно понимал, что дело идёт к тяжёлому концу: шведская армия хорошо вооружена, дисциплинированна, обучена всем новейшим приёмам любого боя, привыкла к победам и потому казалась неустрашимой.

Но девять лет самолюбования Карла, утряски польских дел не прошли ему даром. Он потерял время, он сам заставил Петра готовиться к дальнейшей войне, реорганизовывать всю свою армию, подгонять медлительных полководцев-вельмож, готовить новое вооружение, переливать церковные колокола в большие пушки. Эти девять лет были для русской армии благодетельными и поистине плодотворными...

Пётр часто размышлял: кабы повернул Карл сразу на Москву, не стал копаться с передачей корон в Польше, неизвестно, как обернулось бы дело.

Русский царь никогда не терялся перед первой неудачей, она словно подстёгивала его, подхлёстывала, вынуждала снова и снова учить и переучивать своих военачальников, лупить их палкой за медлительность, чисто русскую неповоротливость, нерасчётливость...

А сколько надежд возлагал он на Августа! Они встречались не раз, и Пётр был очарован сладкими речами Августа, курфюрста саксонского и короля польского, его изящными уверениями в вечной дружбе.

Очень долго ничего не знал русский царь о предательстве Августа, и узнал-то вовсе случайно — попался перебежчик, который и рассказал о тайном договоре Августа со шведским королём.

Но Пётр только разочарованно вздохнул — простил Августу его тайное сотрудничество с Карлом. Ведь ему ничего не оставалось делать, кроме как сдаться на милость Карла. Понял саксонского курфюрста: не очень-то и дорога тому была польская корона, лишь бы сохранить свои владения в Саксонии да не потерять ещё и эту корону...

Пётр сам объявил войну Швеции. Едва только был заключён договор с Турцией на тридцать лет, как русский царь посчитал свои руки развязанными.

Но эта Северная война, затянувшаяся на двадцать с лишним лет, поставила Петра перед фактом: русские войска неуклюжи, неразворотливы, медленно и тяжело передвигаются, пушки малы и не очень уж боеспособны, солдаты плохо одеты и плохо кормятся.

Было к чему приложить руки, всё надо начинать с самого начала. Пётр и сам рвался в бой, шёл вместе с солдатами, сам расставлял пушки, сам командовал полком. Чересчур уж нерасторопными были пока что его военачальники...

Кололо самолюбие Петра позорное нарвское поражение, и он метался от одного фронта войны к другому, чтобы хоть как-то утихомирить горечь от поражения.

И как же ликовал он, когда удалось ему, самому, без своих начальников, одержать победу над крохотной крепостью шведов, стоявшей в истоке Невы, — Нотебургом!

Крепостца эта располагалась на самом исходе реки Невы из огромного Ладожского озера, издревле была русской и именовалась Орешком. Этот крохотный остров, зажатый со всех сторон мощными крепостными стенами, прекрасно снабжённый пушками и сильным гарнизоном шведов, прямо как кость в горле стоял у Петра.

Шведы держали остров давно, хотя земля была исконно русской, отсюда грозили они всему руслу Невы и, главное, не пускали Петра к морю.

Конечно, гарнизон был не слишком силён — Карл оставил здесь всего-навсего чуть больше четырёхсот человек, но зато расставил по высоким стенам полтораста пушек, и бомбометание было главным средством обороны для маленького шведского гарнизона.

Пётр взял с собой десять тысяч рекрутов и отправился к острову, заставив солдат перетаскивать пушки едва ли не на руках: болота, топи не позволяли лошадям тащить тяжёлые орудия. Гати, проложенные по берегу Невы до самого островка, обозначили места похода Петра.

Только и всего было, что отделяло Петра от крепости полторы версты чёрной невской воды. Не стал он терять время на подход подкреплений, высадился на лодках с тысячью своих верных преображенцев на крохотный шанец — полоску земли возле крепости.

Шведы сразу убрались в крепость, засели в ней, надеясь на то, что малое количество русских солдат позволит им продержаться до подхода шведских кораблей.

Пётр выслал парламентёра — не хотел зря проливать кровь, предложил сдаться.

Комендант ответил, что просит позволения снестись с нарвским комендантом и дать четыре дня на размышления.

Пётр пришёл в ярость. Всегда-то он спешил, а отсрочки да задержки приводили его в бешенство — такова уж была натура у русского царя: не терпел промедления, всё делал быстро, словно бы понимал, что сроку ему на земле отпущено немного, даже ходил так, что всем сопровождавшим приходилось бежать за ним. Его длинные ноги успевали сделать лишь шаг, тогда как приближённым требовалось три, а то и четыре.

Он не стал отвечать коменданту, а приказал заряжать пушки. Раздались крики команд, загремели пороховые взрывы, за стены полетели разрывные ядра. Со стен раздались ответные залпы. Но у Петра было больше пушек, меньше солдат, всего с тысячу, а уж бомб заготовлено было втрое больше, чем у защитников крепости.

Отчаянно сопротивлялись шведы, да не вынесли громовой бомбардировки.

Теперь уже комендант крепости просил позволения сдаться на милость победителя, позволить выйти из крепости со всеми знамёнами и вооружением.

Пётр милостиво разрешил. Гарнизон оставил крепостцу.

Ключ к Неве, к её устью был проложен. Шлиссельбург — так гордо назвал Пётр своё новое приобретение.

Оставалось выйти к самому морю...

Как раз в то самое время, когда в Стамбуле начал обосновываться новый посол Петра, Пётр Андреевич Толстой, царь стал потихоньку приобретать силой оружия и другие русские земли, когда-то захваченные шведами.

Устье Невы сторожила ещё одна крепость шведов — Ниеншанц. Её следовало взять, иначе к вольному морю было не пробиться: слишком уж дорожили шведы своим северным морем, считали его только своим, внутренним, морем.

И снова Петр сам пошёл в поход против этой крепости. Борис Петрович Шереметев выступил лесами к Ниеншанцу, а Пётр с несколькими своими сподвижниками да верным Александром Меншиковым двигался водой.

Крепостца тоже была небольшая, но сильно укреплённая да, кроме того, очень разрослась — до четырёхсот домов составляли её посад.

Ниеншанц запирал выход в Балтийское море. Пётр в небольшой лодке отправился осмотреть всё устье Невы, все берега.

С крепости дали по нему несколько выстрелов, да то недолёт, то перелёт. Но фонтаны взметнувшейся воды обеспокоили Петра — он повернул к берегу и тем же вечером приказал поставить пушки против крепости. Сам расставлял, намечал, куда и как должны падать ядра, и тут же начал обстрел.

Весь вечер гремели пушки, ещё и после полуночи, благо светло было как днём из-за северного лета, падали на крепость ядра.

Утром не выдержали шведы, вышли из крепости и отдались на милость Петра. Теперь уже русский царь, помня, что его чуть не потопили в реке, не позволил взять с собой пушки, вооружение, а оставил офицерам лишь их шпажонки.

Но тем дело не кончилось. На помощь к сдавшейся крепости, хоть и с опозданием, резво шли шведские корабли — два больших парусника, шнява[14] да огромный бот с солдатами.

Пушки на их бортах свидетельствовали о большой силе, грозно вздымались флаги и штандарты шведского короля.

У русских пушек не было.

Бесшабашный, отважный, как и сам царь, Александр Меншиков с усмешкой сказал царю:

— А мы, яко тати, подкрадёмся, да на борта, да переколем всю команду...

План Петру понравился, хоть и сильно воспротивился ему Борис Петрович Шереметев. А ну как в бою заколют русского царя — с кого спрос? С него, военачальника, что не сумел удержать царя в безопасности.

Но Пётр много не разговаривал: посадил в большие лодки два своих верных полка, сам встал во главе и Александра Меншикова поместил рядом на банке[15].

Как удалось русским незаметно подгрести к шведским кораблям, одному Богу известно, только шведы не сумели сделать из пушек даже одного выстрела.

Взобрались на борта судов солдаты, Пётр — впереди всех, перекололи команды, захватили суда и поставили их в свой строй...

И как же радовался Пётр после этого боя! Даже голова его несколько поутихла, тряслась еле заметно... Но ему подали пакет с несколькими размокшими в воде письмами. Тут-то он и узнал, что его возлюбленная, Анна Монс, которой он уже прочил звание русской царицы, не только изменяла ему с саксонским посланником, но ещё и рассказывала секреты русской армии, известные ей от самого Петра.

Долго сидел он над этими размокшими письмами: саксонский посланник нечаянно утонул при осаде Шлиссельбурга, а письма почему-то не вынул из своего кармана.

Анна Монс... Как забыть эту вертлявую, развязную, но ласковую и обходительную девчонку! Пётр так рьяно танцевал с ней, так прикипел к ней душой, так резко отличал её от русских красавиц, медлительных, неповоротливых, стыдливых и вечно пугающихся...

И жена его, Евдокия Лопухина, была такой — слишком стыдливой, скромной, слишком пышной и неповоротливой в постели, хоть и любила его как будто, — и не позволила бы себе не то, что преступной связи, даже писульки любовной.

Но не пристало его сердце к жене, хоть и родила она ему сына, Алексея, а после поездки по дальним странам велел он заточить её в монастырь, несмотря на то, что она долго противилась этому...

Анна Монс... Пожалуй, первая его любовь и страсть, первая его нежность и верность этой любви. А вот поди ж ты, не судьба.

Пётр не раздумывал долго — заточить в тюрьму на три года за измену не царю, не любовнику, а России.

Он знал за собой эту торопливость и неразборчивость в любовных играх. Видел девушку или женщину, понравилась — задирал юбки, бросался со страстью, выдыхался, отваливался и шёл досыпать в свой походный шатёр.

Редко имел женщин дважды, а вот Анну любил, щадил...

Но позволить себе страдать Пётр не мог. Сразу поехал осматривать всё устье Невы, что теперь принадлежало ему, и на островке Ниен-Саари, который в горечи от неловкой кончины любовной связи с Монс назвал весёлым островом — Люст-Эйланд, заложил новый город.

Велел наскоро поставить деревянную крепостцу с шестью бастионами, заложить деревянную же церковь во имя Петра и Павла, а поблизости и домик для себя — две крохотные комнатушки с низенькими потолками, сенями и крошечной кухонькой.

Обили эти покои выбеленной холстиной, внесли простую постель, стол да пару стульев — вот и готово жильё для нового городского бытия русского царя.

Зато объездил Пётр все берега Невы, указал, где поставить гостиный двор, пристань, государев хороший дворец, разбить при нём сад, а места для домов знатных людей повелел отводить по мере надобности.

И всё ему было некогда.

Съездил осмотреть Нинбург и Копорье, занятые Шереметевым, и, едва приехал туда, услышал, что идут на них шведы, собравшие тысячу двести солдат под началом боевого старого генерала Кронинга.

И тоже не стал ждать. Двинулся навстречу с полками гвардии да конниками-драгунами и встретил у реки Сестры. Шведы не ожидали столь быстрого и сильного отпора и убрались.

И тогда мысль о северном городе, в самом устье Невы, захватила Петра целиком. На морской мели приказал выстроить крепость в тридцати вёрстах от нового города. Сам вымерял мелководье, сам ставил вешки для новой крепости, сам закладывал гавань и портовые сооружения.

Сам, всегда и всюду сам.

Даже когда Борис Петрович Шереметев сообщил ему, что приступил к осаде Дерпта, он не выдержал. Бросил всё, примчался к войску Шереметева, осмотрел все укрепления и осадные сооружения, нашёл, что всё сделано не так, как он бы это сделал, разнёс всё своё воинское начальство за медлительность, за неумение предугадать неожиданности.

Безропотно посматривал на грозного царя из-под густых нависших бровей Борис Петрович Шереметев, опасливо косился на толстую суковатую палку в его руках, но возражать не решился и только покорно выполнял то, что требовал царь.

А Пётр разместил пушки по-своему, заставив солдат тащить их чуть ли не на своём горбу, расставил так, чтобы сильнее действовала канонада, и принудил работать каждого канонира от всей души.

Странно, но едва появлялся царь на позициях, казалось, и сил и мужества добавлялось у солдат. Прямо на глазах у Петра разбили они палисад, окружавший город, захватив заодно и несколько пушек. Пётр обратил их к городу, и шведские пушки разбили ворота шведского города.

Тринадцать часов длился этот упорный тяжёлый бой. Но ворвались русские в город, пробились к самому центру, и взъерошенный бледный комендант велел трубить к сдаче.

Радостный и разрумянившийся Пётр без шляпы и шпаги носился на коне по взятому Дерпту, велел милостиво отпустить весь гарнизон, так упорно сопротивлявшийся, однако теперь уже без знамён и пушек.

И только к самому вечеру вспомнил, что не ел с самого утра. Повернулся к своим двенадцати денщикам, неизменно сопровождавшим его во всех передвижениях, и коротко приказал:

   — Ячменную...

Его поняли с полуслова. Никто и не заикнулся, что Борис Петрович Шереметев уже приготовил обильный и сладостный стол, ждал, что царь сядет за соусы и жареные индейки.

А Пётр присел на обрубок бревна где-то во дворе комендантского дома и поставил на колени котелок с ячменной кашей. Это была его любимая еда, и все соусы в мире мог бы он променять на эту кашу.

Но едва ковырнул своей походной ложкой в котелке и поднёс её ко рту, как тут же выплюнул. Каша пахла горелым, была пересолена, а ячменные зёрна слились в однообразную тюрю.

Голова Петра затряслась ещё больше, лицо исказила невероятно безобразная гримаса.

   — Повесить, — еле выговорил он, преодолевая болезненную судорогу. — Повесить! — выкрикнул он сквозь наваливающуюся черноту и упал с обрубка бревна.

Денщики подскочили, растянули тело Петра, бьющееся в припадке, укрыли древним толстым тулупом и держали так, пока оно не перестало биться.

Знали, что, едва отойдёт, будет спать, потому и подложили под голову плоскую кожаную подушку, чуть набитую соломой, ещё накинули сверху большую толстую холстину и уселись по сторонам царя сторожить его тяжкий сон...

Часа через два Пётр еле заметно пошевелился. Возле него тут же, во дворе комендантского дома, уже сидел Борис Петрович Шереметев и зорко наблюдал за всеми движениями спящего царя.

Пётр резко распахнул большие, навыкате глаза, и первое, что он увидел, был морщинистый, слегка заросший седой щетиной подбородок Шереметева.

Он сел на земле, глянул на своего генерала, потом обвёл взглядом денщиков.

   — Кашки ячменной не желаете, государь-батюшка? — упал в ноги царю Шереметев.

Пётр резко вскочил, поднял Шереметева за плечи, слегка кивнул головой и пошёл за ним, обгоняя его на ходу.

В столовой зале уже был накрыт стол, и на главном месте у большого стула, напоминающего трон, курилась свежим парком разваристая, благоухающая ячменная каша.

Пётр набросился на неё. Он словно и забыл, с чего начался его припадок, не помнил, что кричал перед этим.

   — Вот такой кашкой кормить солдат, — приказал он Шереметеву.

Тот только согласно кивал головой.

   — Кто ж такую сделал? — задал свой первый вопрос Пётр, едва покончил с огромной миской каши.

   — А тут у нас новая повариха объявилась, — скромно ответил Борис Петрович. — Уж такая искусница...

   — Позвать, награжу, — повелел Пётр.

   — А у пирожника, у Александра Меншикова, уже обретается, — злорадно проговорил Шереметев. — Выпросил её у меня... Шведка вроде, а уж кашу варить способна. Выпросил, меня же ещё и укорил: дескать, для чего тебе такая молоденькая да искусница. Забрал, теперь у него...

Пётр внимательно поглядел на Шереметева: знал, что не очень-то ладят между собой его сподвижники, то и дело шпильки пускают.

Ничего не сказал, ни о чём не спросил. И увидел эту кашеварку-искусницу лишь много дней спустя, когда напросился в гости в шатёр к своему другу Алексашке.

И угостил царя Меншиков такой вкусной, наваристой и нежной ячменной кашей, что тот не удержался, спросил, кто делал, — пусть бы и солдатам так варили. Тогда и позвал Меншиков в царский шатёр крепкую, кругленькую и свеженькую девушку — Марту Скавронскую...

Приказал Пётр забрать её в свой обоз, приставил к кашам, да только не пришлось больше Марте делать ему нежнейшую из каш — очень скоро положил её царь рядом с собой, вонзился в неё, как умел и мог, обессилел и заснул рядом, чего с ним никогда до сих пор не бывало.

Проснулся — щека на мягком плече, таково сонно и благодатно, такая свежая голова, будто всю ночь проспал на мягчайшей подушке. И дух от шведской кашеварки и прачки такой ароматнейший, что дышал бы и не надышался.

Дивился на себя — никогда такого с ним не бывало, — но не сказал ничего, благо и прачка не знала русских слов, а только больше не отпускал от себя ни на шаг.

Впереди была осада Нарвы — всё ещё помнил Пётр тяжёлую и обидную для него первую осаду, когда русские отошли ни с чем, а шведы торжествовали победу.

Опять сам поехал, опять всё проверил сам, шагал по равелинам своими огромнейшими шагами, так что генералы едва поспевали за ним, всё осмотрел, всё сам увидел и снова приказал поставить артиллерию так, чтобы проломить стену с ивангородской стороны на том бастионе, который шведы именовали викторией, то бишь победой над русскими.

Батареи выстроились, началась канонада, но бастион не был проломлен и через девять дней. Пётр бесился, возмущённо бегал среди артиллеристов, ругал за перелёты и недолёты ядер, но всё-таки был доволен: замолчали почти все пушки шведов, отвечавшие с крепостных стен.

Осталась всего одна — изредка выстреливала она одним ядром, словно бы старый медведь отмахивался от целой стаи наседавших собак.

Пётр послал парламентёров, предложил генералу Горну — шведскому коменданту — сдаться. Но получил такой гордый и обидный отказ, что не только сам оскорбился, но и заставил всех солдат оскорбиться — просто зачитал перед строем этот ответ.

Ох и взъярились же солдаты, повалили к палатке царя, кричали, чтобы вели их на штурм, не то сами, без приказа, пойдут на стены!

Едва успокоил их Пётр, но велел взять крепость приступом. Летели в солдат брёвна, камни, бочки, падали со стен ядра, но обозлённые солдаты не щадили себя — лезли и лезли напролом, и через какой-нибудь час всё было кончено: комендант Горн еле успел с остатками поредевшего гарнизона скрыться в маленькой крепости Старого города и приказал бить в барабаны, чтобы возвестить Петру, что сдаётся.

Не слышали солдаты барабанов, не подчинялись военным правилам, по которым велась тогда война, кололи всех, кто попадался навстречу, не слушая приказов своих начальников и даже самого царя.

Петру пришлось заколоть своей шпагой двоих из особо разбушевавшихся солдат. Потом, опять же сам, один, лишь в сопровождении своих денщиков, объехал всю Нарву, восстановил порядок и дал волю своему гневу, только когда увидел Горна между сдающимися и дрожащими от страха солдатами и горожанами.

Не стерпел, дал ему пощёчину, однако же взял в плен и больше не карал...

Нарва была взята, давняя обида прошла, бой под этой крепостью показал, что Пётр прикопил сил и ныне может сражаться и с основными силами Карла — Карлуса, как он его называл.

Видно, Провидению было угодно, чтобы Карл надолго увяз в польских делах.

Пётр теперь владел Лифляндией, Эстляндией и всей Невой. Но каким же страшным было всё это опустошённое побережье! Ни животины, ни людей, ни куста пшеницы, ни кромки травы — всё сожжено, выпотрошено. Такова была тактика Шереметева: он не оставлял врагу даже перьев зелёной травы...

Всё надо было строить заново, вновь заводить и благоустраивать.

Но приказанию царя создавался флот на побережье, возводились укрепления. Если бы вернулся в те места Карл, пожалуй, армия Петра не устояла бы перед его боевой силой.

Но Карл всё больше удалялся от границ России: Август со своей хоть и маломощной армией, но с четырьмя полками, присланными ему Петром, отходил дальше и дальше вглубь страны, пока наконец Карл не сообразил провести сейм и низложить Августа с польского престола.

Королём по его настоянию был избран познанский воевода Станислав Лещинский.

Теперь у Карла были развязаны руки. Мир, подписанный им в Альтранштедте с Августом, всё ещё сохранявшим саксонскую корону, был позорным и выгодным лишь Карлу: Август не только бросил на произвол судьбы русские полки, приданные ему Петром, но ещё и выдал Карлу Паткуля.

Этот человек оставил службу у Августа и перешёл к Петру, ранее же он был на службе у Карла.

Много тайн передал он и русскому царю, и саксонскому курфюрсту. И надо же было случиться, чтобы он в те дни, когда подписывался тайный договор Карла с Августом, оказался в том же месте. Он приехал к Августу с поручением от Петра, и тот по первому же требованию выдал его Карлу.

Паткуля отвезли в столицу Швеции и принародно колесовали. В вину ему ставили и то, что он ездил по поручению Петра в Вену и деятельно хлопотал о союзе России с Австрией против Карла. Поездка его была, однако, безрезультатна, австрийцы всё выжидали, кто из противников окажется сильнее, чтобы примкнуть к нему...

Пётр узнал о мире между Карлом и Августом совсем случайно, от одного из перебежчиков, и тут же отправил парламентёров к шведскому королю — просить мира.

Он готов был отдать все завоевания, лишь бы сохранить город на Неве.

Карл гордо отклонил все предложения русского царя.

Пётр метнулся к Москве, заставил горожан укреплять город. Только в Москве, угрожал Карл, заключит он мир.

Заодно Пётр отвёз Марту к своей сестре Наталье. Ожидал бури, скандала, что привёл в дом невесть кого, пленную шведку неизвестно каких родителей, беженку и шлюху.

К его удивлению, Наталья отнеслась к Марте благосклонно: повздыхала, услышав про её злоключения, пожалела, узнав, что ждёт ребёнка от Петра, приютила в собственном доме.

Насколько была она против связи брата с Анной Монс, настолько крепко привязалась к незадачливой женщине, сумевшей утихомирить Петра, заставить его обрести покой и сладостную видимость брачного союза.

Пётр облегчённо вздохнул: теперь снова свобода, вновь лёгкая одноколка, а то и старенький разбитый экипаж, опять заботы и дела.

Карл уже перешёл Вислу, в январе 1708 года овладел Гродно.

Русские отступали под его натиском, опустошая всё на своём пути.

И в это время вспыхнуло восстание на Дону — булавинский бунт. Пётр грыз зубами губы, страшная гримаса уродовала его лицо, но он держал себя в руках. Послал для усмирения казаков часть войска, а основные силы продолжали отступать, оставляя за собой разрушенные мосты и искорёженные дороги, сожжённые поля и полную бескормицу...

Карл прекратил движение на Москву: бездорожье, сильные дожди и бескормица заставили его искать другое направление.

И всё-таки при всех этих обстоятельствах шведский король разбил русских при Головнине, завладел переправой через Березину, а потом занял Могилёв на Днепре.

Но идти дальше шведы не могли: они должны были дождаться огромного обоза с продовольствием, который не спеша двигался вслед за армией под командованием боевого генерала Левенгаупта.

У села Доброго князь Голицын остановил часть войск шведов, разбив их и отняв обоз и пушки. Карл повернул на юг.

Изменник гетман Мазепа обещал ему здесь богатое продовольствие и снаряжение.

Пётр от перебежчиков узнал о Левенгаупте и пошёл за ним по пятам.

Мелкие отряды, корволанты, созданные Петром, наносили шведам сильный урон — налетали, отбирали обозы, пушки, убегали обратно, к своим. При деревне Лесной Пётр наконец нагнал Левенгаупта и нанёс ему сильнейшее поражение — все обозы, артиллерия, много пленных достались русскому царю. Левенгаупт сумел добраться до Карла лишь с шестью тысячами оборванных голодных шведов, без обозов и пушек...

Пётр уже давно получал доносы на Мазепу, но не верил им: уж очень покладистым и исполнительным был гетман до поры до времени, беспрекословно повиновался тяжелейшим петровским приказам. Пётр даже повелел выдать самому Мазепе двух доносчиков — Искру и Кочубея, — и тот снёс им головы.

И только потом, чисто случайно, Меншиков узнал, что Мазепа, отказавшийся от выезда в царскую ставку по причине смертельной болезни, вдруг спешно поскакал в Батурин, едва Александр Данилович собрался навестить больного старика.

Сразу смекнул Меншиков, что дело неладно, — помчался в Батурин, сжёг ставку Мазепы, но гетман уже успел переметнуться к Карлу открыто.

Это сразу охладило Петра: Украина могла дать Карлу и продовольствие, и снаряжение, а казацкие отряды Мазепы могли влиться в строй шведов и пополнить его людскими ресурсами.

Ах, как корил себя Пётр, что не поверил наветам на Мазепу! За ним, гетманом, могла пойти и казацкая старшина, и казаки могли войти в войска Карла.

Но что сделано, то сделано, и Пётр продолжал действовать маленькими отрядами, тревожа войско шведского короля, всякий раз отрывая от него кусочки и кусочки...

Однако оказалось, что казаки не поддержали Мазепу. Они стали возвращаться к новому гетману, назначенному Петром, — Скоропадскому. Даже сам Мазепа уже подумывал о том, чтобы прийти с повинной к Петру.

Зима 1709 года была настолько лютой, что шведы, даже с их привычкой к сильным морозам, страдали от неё. Впрочем, и русским было несладко. Они преследовали Карла, но всегда вовремя отступали, страшась выйти на открытый бой, на решающую битву.

Карл повернул дальше на юг и вступил в Полтавскую губернию Украины. Пётр в это время уже был в Азове, проверял боеспособность и готовность этой крепости выдерживать натиск турок и крымчаков, если они поддержат Карла.

Едва он получил известие об осаде Полтавы, как сразу же поскакал на север, к решающему бою с Карлом.

Он мчался так, что каждые двадцать вёрст должны были меняться кони: они не выдерживали скачки и падали. Десятки конских трупов остались на дороге после этой скачки, но уже через неделю Пётр был при армии.

И опять проверки, увязки, утряски, сам расставлял войска, сам проверял, сухой ли порох, хороши ли ядра для пушек, как солдаты заряжают мушкеты. Беспощадно бранил, карал, но добился, чтобы все знали, сколь надобно быть готовым к этой решающей схватке...

Ясным июньским днём русские войска переправились через небольшую речку Ворсклу и расположились лагерем в чистом поле. Пётр поджидал калмыков — их должно было прибыть до двадцати тысяч, и это стало бы решающим моментом при сражении.

Но калмыки запаздывали, и Карл начал сражение, не дожидаясь подхода этих подкреплений.

Русский лагерь был укреплён шанцами, брустверами, валами, солдатские руки пестрели мозолями. Пётр и сам принимался рыть землю, чтобы подбодрить солдат, показать, что и царь не чужд земляного труда, коли этого требует надобность...

Перед лагерем Пётр, посоветовавшись с Шереметевым, Меншиковым и другими своими генералами, расположил конницу, чтобы остановить шведов в случае внезапного нападения. И опять располагал пушки, заставлял перетаскивать их чуть ли не на руках, чтобы артиллерия была наиболее эффективна.

Битву начал Карл. Ранним утром, ещё до света, выехал он перед своими полками и произнёс речь, призывавшую покончить с Петром, с русскими.

И шведы пошли. Выступали они стройно, рядами, не обращая внимания на разрывавшиеся рядом ядра, взрывы и каскады земли.

Русской коннице пришлось покинуть передовые редуты, но из лагеря по шведам ударили ещё более сильные залпы, и шведы побежали.

Они отступили в лес, и Левенгаупт, получивший командование над армией, должен был сдерживать беглецов.

Наступила короткая минута передышки. Шведов не было видно, а Шереметев приказал вывести пехоту из лагеря и построить её в два ряда перед редутами. Слева и справа лёгких пехотинцев прикрывали отборные драгунские войска.

Пётр отбросил в сторону свою полинялую шляпу, кудри побежали по его плечам. Он вскочил на коня и стал объезжать ряды своих уже загоревших под южным солнцем солдат.

Слова, которые говорил им царь, были не новы. Но впервые Пётр указывал, что сражение идёт не за царя, а за отечество, за родину. Государство лишь поручено царю, и ему не жалко ни жизни своей, ни чести, только бы жива была Россия, чтобы её слава, благосостояние не уменьшались, а увеличивались.

Он раскраснелся, его громадная фигура возвышалась на лошади среди всех его военачальников.

И громко приветствовали его солдаты — знали, царь не отступит перед врагом, царь не покинет их нигде, даже в самом злейшем бою.

Пётр снова надвинул на голову поношенную треуголку: солнце уже поднялось высоко, и первая испарина появилась на его лбу...

Шведы шли на боевые порядки русских.

Выступили и русские. И побежали. Бежали шведы, бежали русские, столкнулись и будто споткнулись. Но засверкали штыки, разинутые рты хватали воздух, рукопашный бой начался. Пётр носился между рядами своих солдат, всё время поддерживая и укрепляя порядок, призывая драться.

Пуля пробила ему шляпу и лишь случайно не попала в голову. Другая пуля пробила седло, угодила в спину лошади. Почти на скаку пересел он на другого коня.

И в это время почувствовал резкий толчок в грудь. Только крест, висевший на груди, остановил пулю.

Но даже это не смогло сдержать русского царя. Он продолжал скакать между сражающимися, устанавливал порядок и словно бросал вызов самой судьбе.

Впрочем, и Карл, шведский король, тоже был в самой гуще боя. Он в коляске объезжал полки, взмахом руки приказывал то отойти, то бросаться в битву.

Карл был ранен в ногу и не мог сидеть верхом, иначе шведы видели бы его фигуру над всеми бойцами. Но коляска его, открытая и маленькая, была видна всем.

И вдруг пушечное ядро ударило прямо в его коляску, и Карла взрывной волной отбросило на землю. И словно ледяной вздох ужаса пробежал по рядам шведских солдат. Они повернулись спиной к русским и пошли назад, а затем, гонимые взрывами и выстрелами, ударами штыков и копий, побежали.

Карл вскочил с земли, волоча ногу, бросился к своим ближайшим генералам и адъютантам и велел поднять себя высоко вверх на перекрещённых пиках.

Но он увидел лишь спины своих бегущих солдат.

Карл кричал и кричал, надрывая свой громкий, командный голос, но солдаты не слышали его: они бежали с поля битвы.

И Пётр сначала не поверил себе, а потом зашёлся в радостном крике: он победил, он одолел этого гордого, неприступного шведского короля!

Русские солдаты ступали и ступали по полю, усеянному трупами убитых и ранеными. Они бросали вверх свои шапки и кивера, пики и мушкеты и тоже кричали от радости и гордости.

— Пир, пир! — восклицал Пётр, и тут же появились импровизированные столы, палатки и шатры, и все радостно пили медовуху и вина и закусывали, чем Бог послал.

Пётр был милостив к побеждённым. В своей палатке он гостеприимно усадил пленных генералов за едва сколоченный стол, провозгласил тост за своих учителей в военном искусстве:

— Конечно же, это вы, господа генералы, научили меня драться, и я пью за здоровье своих учителей...

Генералам и офицерам, попавшим в плен, вернули оружие, шпаги и награды.

И только тогда, когда смертельно пьяные шведские генералы уже были отведены под стражу в небольшие палатки, вспомнил Пётр о том, что самый страшный его противник, Левенгаупт, сумевший ускользнуть от него под Лесной, не был обнаружен среди пленных. И Карла, сколько ни искали, не могли найти среди тех, кто попал к Петру.

Половина шведской армии в полном порядке отступила к Днепру.

Александр Данилович Меншиков взял с собой несколько полков и помчался в погоню за отступившими шведами.

Бесшабашный и скорый в решениях, он успел как раз к тому времени, когда через Днепр уже переправились на лодках сам король Карл и гетман Мазепа — запорожцы пришли на помощь разбитой армии.

Остальным переправляться было не на чем. Одна за другой ходили лодки через реку и перевозили по десятку солдат.

Триста человек смогли переправиться через Днепр. Но Меншиков настиг шведов, и холодный невозмутимый генерал Левенгаупт сдал свою армию, армию шведского короля, Александру Меншикову. Сдалось почти шестнадцать тысяч шведов, да десять тысяч остались на месте боя. Шведская армия перестала существовать...

Снова и снова посылал Пётр в погоню за Карлом драгунские полки, но король успел уйти в турецкие владения, засел в сельце Варнице под Бендерами и там продолжал настраивать турок на войну с русскими.

Выкурить его оттуда не удалось, потому что это означало бы войну с турками.

В день, когда Пётр Андреевич Толстой узнал о победе в Полтавской битве, он запёрся на своём посольском подворье с приближёнными и сотрудниками и дал волю своему оскудевшему организму. Разливанное море вина пополам с шербетом и турецким кофе, русские закуски и каспийская рыба, доставленная из Астрахани и хранившаяся до такого праздничного дня, — всё пошло в ход. Толстой так упился, что отяжелел и не мог идти сам — слуги отнесли его в постель, и только наутро вспомнил он, что русские победили шведов, что длинная Северная война идёт к концу и теперь-то уж турки не посмеют и носа высунуть, потому что вся Европа онемела от удивления и замерла перед могучей фигурой русского царя.

А русский царь нимало не успокоился. Едва уснул он на поле Полтавской битвы, а когда открыл глаза ранним весёлым утром, то почуял неладное. Невероятный смрад шёл от тел, успевших за ночь почернеть и разложиться.

Пётр почти бежал с места этой битвы и теперь все свои усилия прилагал к тому, чтобы как следует укрепиться на самом севере, где заложил свой парадиз — рай, как назвал он северный чухонский маленький град.

Лишь в сельце Решетиловке остановилось войско и собрался военный совет — впервые после великой победы.

Шереметев был пожалован в фельдмаршалы, неутомимый Меншиков сравнялся с ним военным чином, и положено было разделиться на две армии, каждая под командованием нового фельдмаршала: Шереметев, имея под рукой всю пехоту и часть конницы, пойдёт осаждать Ригу, а Меншиков только с частью кавалерии направится в Польшу восстанавливать честь и достоинство короля Августа. Для этого надо было вновь избрать Августа на сейме королём польским, а Станислава Лещинского разжаловать в простые воеводы...

Так всё казалось теперь легко — не существовало больше в Европе сильной шведской армии, и русские могли делать с нею всё, что угодно. Но Пётр не зарывался — он задумал связать себя союзом с прусским королём: всё же война со Швецией ещё не закончилась, одна победная битва ещё не решила исхода войны. И кто знает, как будет отныне поступать сама Швеция, когда король её в отлучке на долгие годы, когда отдался он под покровительство Порте. Всё-таки Северная война всё ещё продолжалась.

И лишь на другой год завершилось завоевание Карелы, затем пал Ревель, Шереметев взял Ригу, потом заставил капитулировать Пернов.

Вся Лифляндия и Эстляндия были очищены от шведских гарнизонов, подпали под власть России, и теперь уже можно было не опасаться нападения на город, где Пётр твердо решил устроить новую столицу.

Москва никогда не нравилась ему. Всегда, бывая в московском Кремле, вспоминал он те памятные дни, когда пришлось ему увидеть поднятое на пики тело боярина Матвеева, когда ночью в одной рубашонке он вынужден был скакать в Преображенское, и от этой ночи остались у него жгучие припадки падучей и безобразная судорога, искривлявшая его лицо, искажавшая его черты до неузнаваемости.

Единственное, что ещё тянуло Петра в Москву, была она, такая мягкая и тёплая, словно бы снимавшая все его болячки одним своим присутствием, — его Марта. Он не знал и не хотел знать, кем она была до него. Главное — она была ему нужна, без неё он тосковал, и была она ему сразу и любовницей, и матерью — только возле неё успокаивался он, только на её плече мог спать часами и просыпался освежённый, как будто побывал в тёплом море и оно согревало и качало его...

Он спешил к Марте Скавронской.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ШЕСТАЯ







Loading...