home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Дворец царевны Натальи Алексеевны строен был ещё на старорусский манер — деревянные стены, низенькие потолки и притолоки дверей, открывающихся из одной палаты в другую без промежуточных помещений, — анфиладой вдоль всего дворца тянулись тесные комнатёнки, освещаемые только крохотными окошками, на которых торчали живые комнатные цветы. Но зато окна были уже застеклены, и солнечный бледный северный свет пробивался сквозь узорные листья бегоний и азалий в больших цветочных горшках.

И обставлены палаты были скудно, лишь кое-где стояли мягкие диваны и жёсткие стулья да для самой хозяйки дворца пара кресел с высокими неудобными спинками и твёрдыми узорными подлокотниками.

Дворец строили наскоро, он всё ещё не совсем просох, и стены отдавали сыростью, хоть и были затянуты узорной камкой[17].

Зато какой пышный сад раскинулся перед дворцом! Посыпанные битым кирпичом дорожки разбегались в стороны от двускатного высокого крыльца, цветники пестрели огненными астрами и резными головками многолетних лилий, а тоненькие прутики саженцев обещали уже на будущий год хорошую тень и завязи кое-каких плодов.

Словом, всё ещё было внове, и Наталья Алексеевна никак не могла привыкнуть к своему новому жилью и всё тосковала по старому Преображенскому и московским кремлёвским палатам, самые стены которых казались ей тёплыми и надёжными, как руки матери, царицы Натальи Кирилловны. Правда, память о матери теперь уже поистёрлась в её душе, и виделось только одно хорошее...

Из всей семьи от второго брака отца — Алексея Михайловича — остались лишь они — Пётр, теперь уже полновластный государь всея Руси, да она, родная его сестра Наталья Алексеевна. Пётр очень любил свою младшую сестрёнку. Она была всего на полтора года моложе его, вместе росли они, вместе терпели нужду и горе в Преображенском после смерти отца, вместе пережили Софьино правление, заброшенные и угнетённые, вместе и возвысились позже, после всех потрясений и смут.

Наталья и теперь привыкла во всём слушаться старшего брата. Велел перебираться в парадиз, в это гиблое, болотистое, комариное место, не родившее ничего, кроме искривлённых стволов неказистых берёзок да устилавшего землю мха, яркой зеленью скрывавшего ямины, таившие топь и смерть...

Сказал брат, значит, надо перебираться. Дороговизна пугала её, новое место казалось ей каторгой, но она понимала, что если не послушается, то вся многочисленная родня Петра взглянет на неё и выдвинет её протест перед царём как пример и подражание.

И потому без слов поехала — собрала все пожитки, зная заранее, где будет отстроено ей новое жильё, забрала своих многочисленных домочадцев — старух-нянек, калек-крепостных, ливрейных слуг и домоправительниц — и поехала.

Знала, не любит Пётр московских стен — опротивели они ему после всех стрелецких бунтов, и хоть и рубил сам головы смутьянам и бунтовщикам, да кровь эта отозвалась в нём ненавистью и презрением к уютному ленивому московскому житью.

Вся семейка, вся родня Петра собралась в путь. Стон и вой стояли на Москве, слёзы затопили старинные дворцы и низенькие палаты, ухоженные поля и сенокосы в Подмосковье теперь казались раем, которого все они лишаются, и оттого вся женская часть родни Петра выла в голос, но при посторонних держалась свысока и крепко — не хотели женщины, чтобы знал царь-батюшка, что слезами омывают последнюю иконку на стене, убирая её в просторный баул.

Семья у Петра действительно была огромная, да только остались женщины да девчонки. Ещё жива была вторая жена царя Фёдора — Мавра Матвеевна, всё ещё молодая, пышная да румяная, отличалась тучностью Прасковья — жена царя Ивана, вместе с которым начинал царствовать Пётр, и три её дочки росли под сенью широкой ладони царя.

Были ещё и сводные сёстры — сёстры царевны Софьи, — и их тоже надо было привечать и всех собирать и поднимать в новую столицу.

Предстояло провести первую зиму в голодном и дорогущем новом городе, и потому по свежему первопутку потянулись из подмосковных деревень бесконечные обозы с битой птицей, тушами скотины, яйцами в укладках, мёдом в бочонках. Хлопотала и бегала по всему новому своему дворцу Наталья Алексеевна — звенела ключами, сама смотрела за тем, как размещают в каморах целые обозы провизии, то и дело открывала и закрывала укладки и сундуки. И некогда ей было даже взглянуть на царевича Алексея, давно и тяжело болевшего, и даже в палаты Катерины, бывшей на сносях, едва заглядывала...

Странно, но только сестре своей доверял Пётр и воспитание сына Алексея, и свою любовь неизгладимую Катерину, которую давно уже называл другом сердешненьким. Писал ей часто писульки, и Наталья Алексеевна читала их любовнице брата, потому как Марта Скавронская никакой грамоты не знала.

Проникала в мысли брата Наталья и понимала, что приковала эта неказистая женщина Петра к себе, что любовь зла, и лишь иногда завидовала Катерине, что самой ей не пришлось испытать такие чувства. И писала обратные писульки Петру со слов Катерины, и нежные слова потом долго прокручивала в уме. И потому к той просьбе, что обратился к ней Пётр, отнеслась с пониманием и участием.

Как на родную мать, надеялся Пётр на свою сестру. И она вся ушла в заботы о его семье — своей у неё не было, царских дочерей выдавали замуж только в другие страны, а за своих, хоть и родовитых, не было им пути...

В январе восьмого года, ещё в Москве, привёл к ней Пётр Катерину. И рожала она Анну уже в доме царской сестры. А теперь на очереди была новая прибавка — скоро должна была Катерина родить опять.

Наталья поняла своего брата — поняла, что заменяет ему всю семью, и потому не только не препятствовала поселению Катерины в её доме, но приняла тепло и ласково. И Пётр ещё больше внимания стал уделять своей любимой сестре.

Впрочем, Петра часто не бывало ни в той, ни в другой столице. Словно свербило ему ноги, не мог сидеть на месте, то и дело уезжал, мотался с одного конца страны на другой, наведывался в близлежащие страны, строил флот и думал за всех, теперь уже деспотически приказывал заводить новые порядки...

Между хозяйственными заботами забегала Наталья Алексеевна в палаты Катерины — присутствовала при родах новой дочки царя, умилилась её белокожести и огромным голубым глазам, ласково пеняла Катерине, что не кричит при родах, а лишь стонет, а та между схватками и болью только устало улыбалась и отвечала, что выдержит всё, если это надобно Петру.

И слова эти западали в память Натальи, и всё её молодое ещё, свежее и румяное лицо морщилось от удовольствия.

Пётр, как всегда, приехал неожиданно.

Взвизгнули на наледи расчищенной дорожки железные полозья саней, взметнули копытами снежный туман за старым, покрытым рогожей возком невидные клячи, натянул поводья возница в тёплом тулупе и валяных сапогах, и из возка полез Пётр, низко пригибая голову, чтобы не стукнуться о низенькие дверки возка.

Бросилась к крохотному окошку Наталья, увидела сквозь наледи на стекле старый возок и кинулась на крыльцо в чём была, лишь душегрея всколыхнулась да подол длинного платья завернулся от быстрого бега царской сестры.

   — Братуша!

Выскочила Наталья на крыльцо, куда Пётр уже быстро поднимался, и упала прямо в его цепкие объятия. Крепко расцеловала в круглые, румяные с мороза щёки, морщась от колючести небольших усов, повисла на шее, смеясь, плача и умиляясь.

   — Ну-ну, сестрица, — снял её руки с шеи Пётр, — не стой на холоде, не дай бог простынешь. Ишь, выскочила, как была в палатах.

И оба стремительно шагнули в сени, причём Пётр едва ли не волок на себе сестру.

   — Что ж не предупредил, — жарко упрекнула его Наталья, — приготовила бы тебе пир...

   — А я и так умну всё, что подашь, — отозвался Пётр, скидывая меховую епанчу[18] и неизменную треуголку.

Наталья только мигнула слугам, и едва втиснулись брат и сестра в низенькую столовую палату, а уж на столе красовались и куски мяса, и стерляжья уха, сготовленная по случаю постного дня, и пшённая каша, румяная и пышущая паром.

Пётр тут же сел к столу и сразу занялся едой.

А Наталья присела на высокий неудобный стул напротив и смотрела, как жадно, неистово поглощает еду её брат.

   — Небось некогда и перекусить, — жалостно протянула она.

Он взглянул на неё своими большими навыкате чёрными глазами и лишь мотнул головой. Когда он ел, голова его как будто переставала трястись, и Наталья с грустью отметила, что он похудел, хоть румян и свеж с мороза, руки морщинились, хоть и хватали пальцы еду с жадностью и хваткостью. Огромные куски исчезали в его рту с быстротой, какой ещё не приходилось видеть Наталье.

Он запил всю снедь большим кубком пенистого кваса, который сама Наталья делала на мёду, и слегка отвалился от стола.

   — С дочкой тебя, — степенно сказала она, — только вчера Катерина разродилась...

Пётр рванулся было из-за стола, но Наталья жестом руки усадила его обратно.

   — Что ж, с пустыми руками или как? — пытливо спросила она.

Пётр заметно сконфузился.

   — Знаю, недосуг было и подумать, — тут же ласково улыбнулась Наталья, — да уж я приготовила подарочек...

Брат любовно взглянул на сестру.

   — Всегда ты знаешь, как мне помогать, — еле слышно вымолвил он. — Знаешь, как мне некогда, так хоть эту обузу снимаешь с моей шеи...

   — Девчонка в нашу породу пошла, — отозвалась Наталья, — такова бела, чисто шёлк кожа, а волосики светленькие и глазки голубые.

Пётр во все глаза глядел на сестру.

   — Матушка мне говорила, — пояснила Наталья, — что у батюшки нашего наружность была такова приятная, что все сразу его любить начинали. Ты и не помнишь, махонький был, а матушка мне много о батюшке сказывала. И что у него глаза были большие, голубые, чисто небо солнечное, а щёки круглые, белые да румяные, и кожа словно бы просвечивалась — как у твоей дочки. И вроде бы ещё новорождённая, а уж кожица белая, как будто не вчера родилась, а месяца два назад.

Пётр было опять вскочил, но сестра снова жестом руки остановила его.

   — Приготовила я ей трёхъярусную жемчуговую подвеску на шею, да такие же подвески на уши, да лобный оплётник тоже из крупных жемчугов. А девочке надобно бирюзу отдарить — сильно глазкам её к лицу будет.

Пётр молча и сокрушённо смотрел на сестру.

   — И не надо говорить, — спокойно продолжала она. — Кто ж о тебе подумает, как не я? А ты вот в Азов ходил, с турками дрался, турков видел живых — знаешь, как султан турецкий с жёнами своими обращается?

Пётр расхохотался.

   — Только мне этого недоставало — знать, как цесарь турецкий с жёнами своими обращается. Лучше знать, как янычары с ятаганами играются.

   — Кто-то мне говорил, да и Пётр Андреевич Толстой писал мне об этом. Я спрашивала его, как там, в той Турции... И он писал, что у султана жён много, так что и не сосчитать, до трёхсот будет. И не глядит, какой породы, а чтоб была сильна, да здорова, да лицом красна, благообразна. Сам выбирает среди всех полонянок — кинет в неё хустку, платок, ту и готовят ему для гарема. А коли родит сына, к ней посылает султан пять тысяч червонных в золотом мешочке, да мамку-кормилицу придаёт, да ещё годового окладу, сколько ему покажется. А буде родит дочку, то три тысячи червонных да мамку тоже. Но больше радуется, когда девка, потому как, нежели на престол встаёт наследник, допрежь всего удавит всех сынов других, а девок замуж выдаст за самых главных вельмож, и те сановники служат ему крепко. И дочери при матках живут, а сынов, как шесть лет минет, отдают учителям и видеться позволяют четыре раза в году. Так что султан был бы рад, если бы у него девчонка родилась, а как ты — не знаю...

   — То султан, а то я — царь русский. Но про червонцы ты мне хорошую удочку закинула. Опять же нету у меня лишних, даже все колокола церковные перелил в пушки...

   — И опять я тебе подмога, — живо отозвалась Наталья, — пятьсот золотых червонцев отложила, сэкономила на хозяйстве. Надобно побаловать Катерину, верности ей не занимать, вся твоя и вся в заботах о тебе.

Пётр пожал плечами: хорошо, коли деньги даровые, но лучше бы пустить их на нужды армейские. Но не сказал ничего.

   — Отдашь, когда будут, — предупредила Наталья.

И Пётр согласно кивнул головой: знал, что не отдаст, никогда у него не было в достатке денег, слишком много требовала война, шведы хоть и разбиты под Полтавой, а мир всё не заключён, и Карлус сидит в Бендерах и турок поджигает, как пишет Толстой. Так что ещё неизвестно, будет ли мир, а война требует и требует денег.

Но ничего этого не сказал своей сестре Пётр, просто взял и деньги и драгоценности, спрятанные Натальей в маленький деревянный ларец, и пошёл к своей любимой...

Катерина ещё не оправилась от родов, лежала в своей родильной постели уже умытая и прибранная, но ещё слабая и бледная. С лёгкой улыбкой следила она за тем, как мамки туго связывали дочку крепким свивальником, надевали на неокрепшую ещё головку крохотный кружевной чепец, а кормилица совала в маленький пунцовый ротик тугую спелую грудь.

Пётр едва разогнулся, входя в низенькую дверь, как будто заранее поклонился роженице.

Она лежала на снежных простынях, укрытая атласным розовым одеялом, и ласково, с маленькой усмешкой следила за его сильным крупным телом, сразу заполнившим весь покой.

Пётр подошёл к ней, встал на оба колена возле постели и нежно поцеловал её ещё несколько затуманенные карие глаза.

   — Здрава будь, Катеринушка, — тихо сказал он. — Тоскливо мне без тебя и скучно...

   — А уж как мне без тебя горько, — весело ответила она. — А дочку-то разгляди — красавица, у нас такой ещё не было...

И оба вспомнили, сколько их было, и все умирали в раннем младенчестве: три дня всего пожила Катерина, несколько месяцев Маргарита, едва родившись, навеки закрыла глаза Мария. Только Анна уже бегала, живая смышлёная девочка, чёрная, очень похожая на Петра.

Пётр, стоя на коленях, разложил на атласном одеяле подарки Катерине, и она ахала от восторга при виде этих дорогих вещей и сделала удивлённое лицо, увидев на нём и пятьсот золотых червонцев.

   — А ты возьми их, — ласково сказала она царю, — тебе небось, как всегда, не хватает. А у меня ещё от тех, что ты мне подарил на рождение Анны, много осталось. Много ли мне надо — сильно дорогих платьев не шью, а парчи и кашемира мне столько штук Наталья Алексеевна надавала, что не переносить...

Пётр не возразил ни слова, сгрёб червонцы и положил их в свой объёмистый карман — ах, как нужны были ему живые деньги, на них можно построить большую шхуну, а то и корвет...

Потом он поднялся, и кормилица поднесла к нему туго запелёнатый крохотный свёрточек.

Осторожно взял он на свои громадные ладони этот свёрточек — он весь на них уместился — и всмотрелся в белое личико новорождённой.

Искал сходства с отцом, Алексеем Михайловичем, его батюшкой. Но то ли плохо помнил отца — тот умер, когда Петру было всего три с небольшим года, — то ли глаза ребёнка были закрыты, но Пётр так и не увидел особого сходства. А девочка вдруг искривила ротик, распахнула голубые, ещё мутные глазки и, высунув крохотный язычок, облизала губы.

   — Ах ты, лизунья, — не выдержал Пётр, — ишь как облизывается.

Он хотел было прижать ребёнка к груди, но испугался, что его громадные руки что-нибудь сломают в этом маленьком свёрточке, и быстро сунул его в руки кормилицы.

   — Вот так и назовём — Лизочка, Лизунья, Елизавета, — весело нашлась Катерина.

   — Дай Бог ей здравия, — истово перекрестился Пётр.

Когда Пётр вернулся в палаты Натальи Алексеевны, она всё ещё сидела за накрытым столом. Хоть и немного времени прошло, пока брат был у роженицы, да она знала — в любое время дня и ночи готов он поглощать какую бы то ни было еду — и подготовила для этого второго посещения румяные кулебяки, отменные ячменные каши, меды и квасы. И не ошиблась. Едва Пётр, как всегда, стремительно откинул ковровый полог на двери, лицо его расплылось от удовольствия. Румяные кулебяки манили взгляд и желудок, квасы и меды пенились в жбанах. Он присел к столу и опять принялся жадно поглощать пищу.

Наталья, подперев рукой ещё свежую, такую же, как у Петра, круглую и румяную щёку, следила за ним добрыми, сожалеющими глазами.

   — Мотаешься, как лист по ветру, — сказала она, когда Пётр отставил жбан с мёдом, вытер жёсткие усики под носом рукавом потрёпанного камзола и похлопал рукой по животу.

   — А дел много, вот и мотаюсь, — отозвался он.

   — Давно уж пора завести свою семью, дом держать, чтобы можно было и поесть как следует, и отдохнуть на мягком ложе, — снова пригорюнилась Наталья.

Пётр насупился. Никто не вёл с ним таких разговоров, кроме любимой сестры, да ему и не нужны они были — он всегда спешил, торопился, словно знал, что отпущено ему немного и надо успеть сделать всё, что задумал.

   — Ты вот тоже не обзавелась семьёй, — уколол он сестру.

   — Я что, я девка, царская дочь, а царской дочери не след выходить за своего природного русака. А принца за морем для меня не отыскалось.

   — Хочешь, сыщу? — весело предложил Пётр.

   — Я уж одной ногой в могиле стою, а ты меня в замужество толкаешь, — расхохоталась Наталья. — И кому придёт в голову брать в жёны девку в тридцать шесть лет — проку от неё, как от козла молока. Ни детей, ни приданого...

   — Ну, приданое я тебе бы наскрёб, — почесал Пётр в затылке, — да всё как-то недосуг было свадьбой твоей заняться.

   — Почему недосуг? — удивилась Наталья. — Сколько ты мне женихов искал, по всему миру шастал, да, видать, судьба моя такая — в одиноких девках век свой скоротать...

   — Прости меня, сестрица, коли что не так делал, — серьёзно сказал Пётр, — кто знает, как всё повернётся. Только жизнь-то почти прошла. Тебе тридцать шесть, а мне уж к сорока подбирается. Батюшка ушёл сорока семи.

Он надолго задумался, лениво ковыряя вилкой мясную недоеденную кулебяку.

   — Вот я и говорю: обзавестись надобно своим домом, пожить, как все люди, а то лишь в гостях и отъедаешься.

Пётр внимательно взглянул на Наталью.

   — Думаешь, надо? — как-то неопределённо протянул он.

   — Что ж, метресками уж, чай, сыт по горло.

Пётр постучал вилкой по камчатной скатерти, устилавшей стол.

   — Жена не рукавица, не сбросишь с руки, — задумчиво произнёс он.

   — Скинул же Дуню, — попрекнула его Наталья.

Пётр помолчал, снова постучал по скатерти вилкой.

   — Молодой был, глупый, матушке угодить хотел, ан не сложилось, — отозвался он. — Десять лет вроде вместе, а всё порознь...

   — Что ж, она теперь инокиня Елена, пусть так и будет. Алёшке уже восемнадцать, того и гляди, надобно принцессу подыскивать, а ты всё бобыль бобылём.

   — Скажу тебе, так встрепенёшься, — серьёзно поглядел на сестру Пётр. — Ежели уж жениться, то лишь на ней, Катеринушке. А она рода подлого, не царского, вот и думаю...

   — А что тебе род? Лопухины родовитые, а что вышло?

   — Советуешь?

Пётр как будто напряжённо ждал ответа сестры.

   — А ты так поступи, как сердце подскажет, — улыбнулась Наталья. — Коли любовь это, так пусть и будет. А люди поговорят-поговорят да и забудут...

Он сидел опустив голову, и, может, только теперь впервые зародилась у него мысль о женитьбе на Катерине. Вспомнились её крепкие широкие, как у крестьянки, ладони, как гладила ими его по голове и шептала какие-то слова, и он чувствовал, что ему покойно, хорошо, вспомнилась её пышная грудь, которая служила ему мягкой подушкой в самые сокровенные минуты. Ни одна из метресок, которых у него перебывало множество, не давала ему таких минут не только страсти, но и полного, абсолютного отдохновения.

И самое главное — никогда и ни в чём она не упрекала его. Вспомнились почти забытые ссоры с Евдокией, когда один лишь взгляд на другую женщину вызывал у неё потоки слёз, скорбных слов и попрёков. Никогда не позволяла себе Катерина упрекать его в чём-то. Другие пытались привязать, говорили всякие слова. Она только расспрашивала, хорошо ли ему было с другой, как она ему понравилась, и всё неизменно кончалось тем, что он признавался:

   — Всё равно, Катеринушка, лучше тебя нету никого...

Впрочем, кто может постичь тайники сердца, кто может постичь извивы судьбы? Планируешь одно, а выходит всё не так.

Но он не привык долго раздумывать, рассуждать на такие отвлечённые, как ему казалось, темы. Что есть, то есть, надо лишь толкать и толкать Россию к морю, на просторы океанские.

   — Алёшеньку не проведаешь? — осторожно спросила Наталья.

Он вскинул на неё глаза. Знала, что не любит он своего старшего, не может равнодушно, без ненависти видеть его лицо, такое длинное, что казалось лицом старца, хоть и было ему всего восемнадцать, не может без закипающей в груди злобы видеть эти ранние залысины, эти тонкие губы. «И в кого выдался?» — всегда с привычной злостью думал Пётр. Длинный, тонкий, как камышинка, вот-вот переломится, грудь впалая, живота будто и нет, прилип к спине, ноги и руки тонюсенькие, и сам весь такой, словно ветром его качает. Смотрел на него и видел, что и он был бы такой же, если бы не ремесло, да плотничные забавы, да кузница. Сам Пётр мог скатать в трубку серебряную тарелку, руки его всегда были в мозолях и шелушились от работы.

А этот вырос слабосильным, болезненным: чуть ветер подует, он уж и в постель. Как хотел Пётр приучить его к трудам государственным, как направлял то в Померанию снабжать армию провиантом, то в губернии собирать рекрутов! Везде одни неудачи. И отговорки — ослабел, заболел. То ли трусость вековечная, то ли лень застарелая московская, то ли десять лет при матери так и не дали ему никакой закалки.

Вспомнилось, как приехал Алексей из-за границы, где учился навигации, фортификации, и Пётр сам захотел проверить его знания. Велел принести чертежи. Едва вышел из кабинета отца, умудрился Алексей прострелить себе ладонь, лишь бы не отвечать перед батюшкой, чему научился за несколько лет пребывания за границей.

Нет, не любил своего первенца Пётр, не скрывал своего к нему отношения и исподволь старался убедить сына уйти в монастырь — уж больно склонен был Алёша к попам и монахам. И ему бы, царю, развязал руки: сколько ни просил исправиться, взяться за дело, стать помощником отцу, ни к чему все его цидулки не привели. Алексей то отсиживался где-нибудь на богомолье, то прятался под крыло Натальи, зная, как любит Пётр свою сестру, а его тётку.

Наталья жалела Алексея, но и сама не ведала, как примирить жестокую придирчивость отца и извечную лень и неспособность сына.

— Нет, не пойду, — решил Пётр. — Пусть, как станет на ноги, напишет, чем собирается заняться. А ты поразузнай, где какие невесты на примете, оженим, может, остепенится, возьмётся за работу.

Только и всего, что сказал отец о сыне, а ведь не видел его, верно, года два. Переписывались они, и только. И видеть его Пётр не хотел.

Когда Пётр уже ускакал в своём стареньком, продутом всеми ветрами возке, Наталья наведалась на половину Алексея. Застала его стоящим на коленях перед образом, шепчущим молитву и усердно крестящимся.

Он повернул длинное старообразное лицо к тётке и одними губами едва слышно спросил:

   — Уехал батюшка?

Она кивнула головой.

   — Слава тебе, Господи, — перекрестился Алексей, и как будто и не бывало его болезни.

Вскочил на ноги, кликнул камердинера, велел подавать чаю. Ещё немного вроде бы показал, что болен, вытер испарину на высоком покатом лбу, но глаза уже заискрились смехом и весельем.

«Господи, — подумала Наталья, — и как же они ненавидят друг друга — отец и сын!»

Видно, от нелюбимой женщины, думалось ей, и дети не любы, так и напоминают о той, что встала поперёк горла.

И вспомнила, как играл Пётр с младшенькой, Анной, дочкой Катерины, как разбирал чёрные волосики и приносил куклы немецкие. Алёшеньке подарков никогда не дарил...

И поджала губы. Не кончится добром эта распря, всё-таки старший сын — наследник престола, и его потомству суждено сидеть на столе царском.

Ужаснулась одной мысли, что Пётр может и лишить Алёшу трона — недаром так взъярился на него.

И снова с жалостью и смешанным чувством удивления и страха взглянула на старообразное лицо восемнадцатилетнего царевича. Какую судьбу заставит прожить его отец, бесконечно сильный и торопливый, быстрый в решениях и казнях? Отрубить голову было для Петра всё равно что бросить в землю зерно — никакой грусти по этому поводу не испытывал. Но и то сказать, сколько же ему пришлось пережить, пока слово его не стало единственным законом для всей России.

И вновь наблюдала она, как гулко тянет с блюдца горячий чай её молодой воспитанник, как осторожно отламывает кусочек сухаря и кладёт в широкий, уже кое-где лишившийся зубов рот...

А Пётр уже мчался в Германию и Польшу. Теперь, когда шведской армии больше не существовало, надо было закрепить успехи Полтавской битвы.

Сам царь встретился с саксонским курфюрстом Августом, простил ему предательский мир, вернул своё благоволение и приготовился вновь посадить его на польский престол вместо Станислава Лещинского, которого принудил взять польский трон Карл XII.

Но, как всегда, переговоры затягивались.

Каждый день ждал Пётр вестей с юга, каждый день с замиранием сердца встречал каждую депешу. Пока что Пётр Андреевич Толстой успокаивал его — турки не очень-то поддавались уговорам Карла, хотя тот, обманывая их, уверял, что его пятидесятитысячная армия только и ждёт начала войны, чтобы выступить против Петра. А если и на юге начнутся военные действия, русскому царю несдобровать: на два фронта он не сможет действовать успешно.

Но пока всё было тихо. Полтавская победа заставила и Порту задуматься. Сильный противник в лице России был ей, конечно, не нужен, а разбив армию Карла, Россия стала в глазах турок страшной силой.

Мир ещё не был заключён, но могущество Швеции было сломлено. Все успехи Карла потеряли своё значение. Снова королём польским стал Август, курфюрст саксонский, Станислав Лещинский вынужден был бежать из родной страны. Союз с Августом и прусским королём был для Петра словно весть свыше. Даже Дания, сломленная ранее войсками Карла, теперь обязалась нападать на Швецию с моря и суши.

К 1710 году Россия завоевала Выборг и Кексгольм, закончилось покорение Карелии. Рига, Пернов, Аренсбург, Ревель сдавались поочерёдно под атаками армий Петра. Теперь уже вся Лифляндия и Эстляндия были под пятой России, одна лишь Курляндия ещё сохраняла свою самостоятельность, но Пётр поспешил усилить своё влияние здесь брачным договором.

Анна, дочь царя Ивана, вошла уже в возраст девушки, и Пётр не замедлил пристроить её, имея в виду свои политические цели. Несколько месяцев шли переговоры о свадьбе Анны и Фридриха-Вильгельма Курляндского, и в начале десятого года эта свадьба состоялась.

И как же пировал Пётр на этой свадьбе! Его планы претворялись в жизнь, он становился одним из самых могущественных и влиятельных государей Северной Европы.

Плакала Анна, племянница Петра, увидев своего будущего мужа: уж слишком жидок и тонок он был, любил вино и ни о чём не думал.

Умоляла Анна своего благословенного дядюшку не отправлять её в Курляндию, понимала, сколь нелегка будет её жизнь. Но Пётр не обратил внимания на охи и стоны Анны.

Едва прошла свадьба, как он заторопил молодожёнов ехать в родной дом. И пришлось Анне собирать свои пожитки, грузить приданое на обозы и повозки и отправляться к месту своего нового жительства.

Однако не успела молодая чета достичь Митавы, как герцог Курляндский, опившись медами и русскими настойками без счёта, умер в дорожной постели. И снова умоляла Анна оставить её в России, потому что и языка она не знала, и обычаев Курляндии не ведала, и ехать молодой девушке герцогской вдовой было не только страшно, но и опасно.

Пётр даже не стал слушать Анну — так и пришлось ей отправиться в Курляндию, жить в старом каменном замке, овладеть языком и обычаями страны, куда попала, ладить с местными бюргерами и вести политику, нужную Петру.

Теперь большая часть Северной Европы была в руках Петра.

Наталья Алексеевна очень удивилась, когда услышала, что Анну просватали за герцога Курляндского. Прежде всего странным было то, что не старшую дочь царя Ивана отдавали в Курляндию, а среднюю. Старшая, Катерина, тоже была в летах по тогдашним меркам и вполне могла быть женой герцога.

Но она припоминала, какой была Катерина и какой росла Анна. На её глазах вырастали эти девочки, к ним она часто наведывалась, чтобы заодно поглядеть, каково житьё самой царицы Прасковьи.

Видела, что дом её даже в Петербурге больше похож на убежище калек, юродивых, карлов и карлиц, дураков и дурок. Когда — хоть и очень редко — навещал её дворец Пётр, она рассовывала всех своих домочадцев по углам и запрещала показываться ему на глаза.

Но к Наталье она относилась по-свойски, и сестра царя замечала, сколь много ненужных, лишних людей в доме этой царицы. Ничего не говорила, только примечала.

Видела, что Катерина весела и легкомысленна, младшая, Прасковья, вечно больна, зато средняя, Анна, поражала её серьёзностью и грустью не по годам. И мать, царица Прасковья, больше всего шпыняла и ругала именно её, Анну, потому и постаралась сбыть её с рук поскорее, чтобы не встречать лишний раз укоряющего взора. Но Наталья одобрила выбор царя: Анна сумеет постоять не только за свои собственные интересы, но и за интересы России.

Гренадёр-девка — так называл её Пётр. Она и в самом деле легко скакала на лошади, умела стрелять из мушкета, без труда била влёт птиц, серьёзно и сосредоточенно постигала все тайны политики Петра.

Не ошибся царь в выборе герцогини Курляндской.

Все эти успехи позволили Петру разговаривать более решительно и с послом Турции. Ему была передана нота, скорее, ультиматум — выдворить Карла из турецких пределов, дабы не возжигал войну, не провоцировал турок на выступление против России.

Но добился Пётр обратного результата. Карла поддерживали иностранные дипломаты, опасающиеся возрастающего могущества России, особенно французский и английский послы.

Пока шли депеши в Стамбул, пока вступали в силу союзные договоры с Данией, Польшей и Пруссией, Пётр ещё раз объездил весь свой парадиз, любимое своё детище.

Мшистые топкие берега Невы уже поддерживались просмолёнными брёвнами, прямая и широкая Невская першпектива обзавелась тонкоствольными липовыми деревцами, посаженными в три и четыре ряда, ещё торчали за деревянными заплотами мазанки и хижины, но уже поднимались дворцы и дома знати, сверкала игла Адмиралтейства и стены Петропавловского собора поднимались над низким болотистым берегом.

Подоспели письма от сербов, албанцев, просящих помощи и защиты от турок, обещали собрать ополчение и встать вместе с русским царём против оттоманского господства.

Но интриги послов других держав, науськивания Карла, не покидающего Бендеры, заставили и турок призадуматься. И империи оттоманов не нужна была сильная Россия, не нужен был сильный сосед. Пока же турки ограничились тем, что посадили посла России, Петра Андреевича Толстого, в Семибашенный замок — тюрьму, славившуюся своими зловонными и гнилыми подземельями.

И сделали они это ещё раньше, чем послали Петру официальное уведомление о разрыве мирного договора...

Закончив все свои дела в Петербурге, Пётр выехал в Москву. Ему нужно было подготовиться к войне.

Но прежде всего объявил он о своей предстоящей женитьбе на Екатерине Алексеевне. То ли подействовал на него разговор с младшей своей сестрой, то ли понял, что дальше тянуть некуда, но теперь он решительно и непреложно сказал себе: «Да будет и у меня семья».

Но война есть война, и Пётр готовился к самому худшему — он мог погибнуть, помня о том, как сражался в Полтавской битве; могли остаться сиротами его две девочки, дочери Екатерины. Завещание, составленное Петром, не вызывало сомнений, что наследником престола будет Алексей, что он наследует трон после Петра.

Скрепя сердце писал Пётр это завещание.

Но все дела оставил он на долю правительствующего Сената, который создал на время своего похода. Все распоряжения, все указы он ещё подписывал, но власть, в сущности, уже принадлежала Меншикову, другим птенцам гнезда Петрова, которые и обязаны были распоряжаться судьбами страны...

Армия должна была выступить в поход весной. Командовать ею царь назначил Бориса Петровича Шереметева, хотя и знал о его медлительности.

Самым главным было для Петра снабжение большой армии, двигающейся на юг, продовольствием и боевым снаряжением.

Ещё бушевали над Москвой свирепые февральские метели, а уж в Успенском соборе был назначен прощальный молебен. Священнослужители в золочёных нарядных одеждах желали победы русскому воинству, всяческого здравия и побед русскому царю, возглашали свои приветствия и просили у Бога помощи русскому оружию.

Здесь же, прямо у алтаря, после длинной церемонии молебна Пётр, выстоявший спокойно всю долгую службу, сказал тем, кто его окружал:

   — После похода вступаю в брак. С Катериной.

Дворяне и знатные люди заволновались, подходили поздравить и царя, и Катерину.

Подошла и Наталья.

Обняла брата, крепко поцеловала его прямо в губы и проговорила:

   — Сохраню до твоего приезда и Катерину, и дочерей...

Но стоявшая рядом Катерина, услышав слова сестры царя, выпрямилась и спокойно сказала:

   — Место моё рядом с Петром Алексеевичем. Не раз и не два бывала я уже в походах, авось и сейчас принесу ему удачу...

Наталья удивлённо посмотрела на Катерину. Круглые румяные щёки, слегка вздёрнутый нос, полные алые губы — всё было исполнено важного достоинства.

   — Да ведь только недавно от родов, — попробовала она было протестовать.

Но Катерина лишь молча взглянула на Наталью.

   — Спасибо тебе, Натальюшка Алексеевна, — припала она к плечу Натальи, — век тебе буду благодарна, коли усмотришь моих малюток. А место моё возле того, кто будет моим мужем. Не разлучусь с ним и на этот раз...

Пётр только пожал плечами. Он, впрочем, и не сомневался, что Катерина вызовется ехать с ним в поход. И ему спокойней, и догляд за ним, не то что от тех десяти денщиков, что ходили за царём.

В тот же день подъехала к Натальиному дворцу крытая карета, составились большие обозы, в которые даже мебель была погружена, и Катерина вышла на высокое двускатное крыльцо. Одетая ещё по-зимнему, в меховую шубу и мягкие пуховые платки, она сердечно расцеловалась с Натальей, неловко обняла и царевича Алексея, тоже вышедшего проводить отъезжающих, и лёгкой походкой скользнула к карете.

Пётр выехал из своего дворца в Кремле, и через несколько минут карета и возок встретились на окраине Москвы, у рогаток, запиравших город.

Толпы людей провожали царя в этот поход, кланялись в ноги, вставали на колени, кричали приветствия и желали удачи.

Пётр у рогаток перебрался в карету Катерины и сразу же заснул богатырским сном — много писанины и много дел выдалось за последние недели. Но теперь он ехал к армии и мог позволить себе хороший сон на пуховиках, покачиваясь на мягких ремённых рессорах кареты будущей своей жены.

Чем дальше продвигался Пётр, тем становилось теплее. Уже за Могилёвом сняли шубы, сунули платки в закутки.

За каретой Катерины следовал целый обоз: кареты женщин, сопровождавших её в походе, повара и слуги, провизия и мебель.

Конечно же, после короткого сна Пётр ускакал дальше, к армии. Верхом, в сопровождении только небольшого отряда гвардейцев, мчался он навстречу новым опасностям и новым испытаниям.

Армия двигалась к Дунаю. Шли медленно, с большими частыми остановками. Тонули в весенней распутице пушки, солдатам приходилось едва ли не на плечах выдирать их из грязи, застревали в глубоких колеях колеса обозных повозок, и эта весенняя распутица надолго задержала движение армии.

Лошади еле выдирали копыта из липкой грязи, с трудом тянули постромки, и хоть и подставляли солдаты плечи, помогая лошадям, но то и дело падали на привалах коняги, не выдерживавшие длительной и тяжёлой дороги.

У обочин оставались трупы лошадей, разваленные повозки, сломанные колеса. До самой Украины отмечали этими останками армейские полки все дороги, по которым двигались.

Но май явился настоящим испытанием: началась жара, к которой ещё не привыкли новобранцы, обливались потом солдаты и офицеры, стало больше больных, и опять застопоривалось движение армии, хотя Пётр и торопил Шереметева:

— Поспешай возможно!

Поспешать было трудно, и, хотя Борис Петрович ехал со всеми удобствами в лёгкой четырёхместной колымаге с жаровней и непременными пуховиками, ему приходилось часто вылезать из своего экипажа и подгонять офицеров.

Только к июню вышла наконец армия к Пруту, средней речонке, которую преодолели быстро и беспрепятственно. Солдаты плыли голышом, пушки везли на лодках, а лошади несли на себе всадников от берега до берега.


ГЛАВА ШЕСТАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ВОСЬМАЯ