home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава седьмая

Подмосковное Софьино, бывшая резиденция цесаревны Софьи, сестры Великого Петра, летом 1750 года напоминало столицу. Сенат и Синод, чиновники и порученцы, придворные дамы и кавалеры, камергеры и камер-юнкеры стояли здесь на постое, и знакомые больше сближались в этой поездке, нежели во время веселого и достаточно спокойного времяпрепровождения в Петербурге. Сновали по замшелым и зеленым аллеям старого парка слуги, ржали лошади в неказистых конюшнях. Запахи кушаний разносились по всему довольно скромному и низкому дворцу с темными помещениями. Сводчатые потолки низких покоев оглашались смехом, звоном шпор, гомоном придворных разговоров.

Накануне большой охоты поднялась небывалая суматоха. Все готовились к пышному выезду, возможности побыть на свежем воздухе, тщательно выбирали наряды и драгоценности.

Вместе со всеми готовились к охоте и богородицыны дети — Аннушка и Машенька. Они уже немного подросли, привыкли к придворному этикету, хотя он и не соблюдался Елизаветой. Она приходила, когда хотела, никто не вставал, когда она появлялась у кого-нибудь в гостях, никто не замечал, как она исчезала. Страх и одиночество заставляли девочек все время держаться вместе и настороже. Они уже знали, как за самые мелкие и глупые провинности можно было угодить в Тайную канцелярию, в руки страшного Александра Ивановича Шувалова, на дыбу и под раскаленное железо. Аннушка боялась его и с самых первых дней пребывания во дворце строго следила за Машенькой, все время опасаясь подвохов и подводных камней. Более живая Машенька не стеснялась громко смеяться и шалить, за что ей и влетало от старшей сестры и достаточно больно.

Они тоже собирались на завтрашнюю охоту. Им показали двух маленьких калмыцких лошадок, мохнатых и смирных, на которых девочки должны были сопровождать императрицу, принесли новые амазонки — длинные юбочки, сборчатые и такие широкие, что целиком покрывали спину лошади. Шапочки с пером, расшитые серебряными галунами камзольчики довершали их наряды, и Машенька заранее радовалась, представляя, как будет красиво выглядеть на своей маленькой лошадке.

Анюта сама строго застегнула камзольчик сестры, поправила шапочку, которую Машенька лихо сдвинула набок, и нашла, что наряд сестры, несмотря на крылышки, пришитые на спине, скромен и не бросается в глаза. Аннушка знала уже, как не любит Елизавета разнаряженных фрейлин, и правило это — быть незаметной и строго одетой, давно усвоила.

Кавалькада пышно разнаряженных придворных поскакала в лес.

Впереди всех ехала на крупном гнедом жеребце сама Елизавета. Ее платье, расшитое золотом и серебром, затмевало своим блеском сияние недавно взошедшего солнца, а пышный плюмаж покачивался в такт ловким движениям прекрасной наездницы. Императрица с детства любила охоту, хорошо скакала и действительно выделялась среди придворных и красотою наряда, и высотою роста, и румянцем, проступавшим даже сквозь толстый слой пудры.

Среди охотников выделялась и еще одна пара — великий князь в расшитом золотом камзоле и великая княгиня в лиловом платье, с проблескивающими серебряными цветами по всей ткани. Пышные волосы великая княгиня распустила по плечам, и они, словно накидка из блестящего шелка, укрывали ее спину.

Аннушка внимательно следила за императрицей. Она видела, какие подозрительные и суровые взгляды бросала та на великую княгиню, и тихонько радовалась в душе. Это она, великая княгиня, была виновата в том, что Захара Чернышова сослали, удалили от двора. Это она так кокетливо болтала с ним на пороге своей опочивальни, приоткрыв дверь и не решаясь захлопнуть ее перед носом незадачливого ухажера.

И смутно чувствовала Анюта, что назревает какое-то событие и что ее мстительное чувство получит удовлетворение. Хорошо усвоила она уже манеры и взгляды двора и все время учила и одергивала младшую сестру — эти дети ходили по краю пропасти и старались не сорваться в опалу и немилость, угодить императрице. Их хорошо защищал титул богородицыных детей, к ним ласкались приближенные, но Анна скоро поняла, что ласки и приветы не были искренними.

Своры собак, блестящие наряды придворных, егеря и охотники, крики и шум наполнили лес.

Собаки травили зайцев, охотники бросались за ними вслед. Увидев несчастного зверька, удирающего от своры, кричали и махали руками от восторга и охотничьего азарта.

Но сама императрица была недовольна. Разбитые в лесу палатки ждали всех накрытыми столами, ломящимися от кушаний, но никто не смел зайти ни в одну из них, пока императрица не пожелает сойти наземь.

Она легко спрыгнула со своей лошади и грозно крикнула:

— Где обер-шталмейстер?

Тут же из толпы придворных вынырнул старый уже человек с густыми усами, в вытертом парике.

Он склонился перед императрицей.

— И кто же так сделал охоту, что зайцев вовсе не было?

Не совсем верно: императрица собственноручно затравила больше десятка зверьков, и теперь их тушки валялись на дорожном ковре посреди поляны.

Обер-шталмейстер сделал знак, и перед императрицей предстал управитель охотой, ее собственный управляющий имением, рослый и статный человек, одетый просто и без всяких претензий.

— И это ты называешь охотой, старый дуралей? — напустилась Елизавета на него. Тот упал на колени и опустил лоб в рыхлую зеленую землю лужайки.

— Виноват, матушка, — пробормотал он в ужасе.

Елизавета ругалась так, что весь двор замер от страха.

Грубые слова, мужицкие ругательства и немецкие обороты соленой брани так и сыпались из ее хорошенького рта.

Замерли девочки, державшие на поводу своих низкорослых калмыцких лошадей. Управляющий только бил лбом в землю и тихо, едва слышно повторял:

— Виноват, матушка, виноват, матушка…

— Ладно, чтоб в другой раз зайцев было много, — наконец смягчилась Елизавета и перешла к другому объекту своего гнева.

— Этот старый болван испортил всю охоту, — грозно сказала она, обращаясь к толпе приближенных, — но вы тоже не стоите доброго слова. Гляди, как вырядились, как будто собрались не на охоту, а на бал…

Никто не посмел и слова сказать о том, что сама она не далее как вчера распорядилась надеть лучшие костюмы для верховой езды и еще с утра лучезарно улыбалась, глядя на своих блестящих придворных. Прикажи она надеть им монашеское платье, они с удовольствием променяли бы эти наряды, чтобы только угодить ей, но настроение ее испортилось, а на ком сорвать свой гнев, как не на них…

Не глядя на великую княгиню Екатерину Алексеевну, не видя ее наряда перед собой, Елизавета кричала:

— Мне всегда самой приходилось вести свои дела, все самой делать, обо всем думать. Знаете ли вы, что мне приходилось носить, когда тетка моя Анна Иоанновна управляла Россией? Простенькие платьица из белой тафты. Чуть черного гризета, чуть складок да оборок — и весь наряд. Я знала и понимала свое положение, а вот некоторые наряжаются в лиловые парчовые ткани даже на охоту, тратят такие деньги на наряды, что мне бы хватило на весь двор, когда я была простой принцессой. Нет, эти некоторые не соображаются с обстановкой, со своим положением, выряжаются, как павлины, и думают, что им все позволено. И такие долги делают, что уму непостижимо, и как только хватает у меня терпения и труда, чтобы заплатить такие долги. Но с этих пор не стану раздаривать драгоценности, бриллианты и деньги. Надо и самим думать о том, чтобы быть бережливыми и сообразовываться со своим положением…

Может быть, она кричала и не так связно, фразы вылетали из ее румяного рта отрывисто и беспорядочно…

Все поняли, против кого направлен гнев императрицы. В ее характере — напасть сперва на ни в чем не повинного человека и только потом ударить по главному противнику…

Аннушка с удовлетворением посмотрела на великую княгиню. Щеки той покраснели от нанесенного публично оскорбления, но держалась она спокойно, так, словно бы упреки императрицы вовсе не ее касались и в ее гневе виновата вовсе не она. А ведь только у нее одной лиловое платье, и это-то платье стало предметом зависти Елизаветы. Женская натура императрицы не выдержала, и весь запас своего отборного красноречия она вылила на головы всех, имея в виду лишь одну…

Машеньке наскучил громкий и гневный голос, спины придворных закрывали от нее императрицу, и она бродила взглядом по лужайке в поисках цветов. И вдруг увидела, как от дерева к дереву перебегает кучка острых иголок и черная мордочка с блестящими бусинками глаз шныряет между высоких стеблей травы.

Замерев от восторга, она дернула Аннушку за руку и молча показала ей глазами на ежика.

Но Анна только кинула взгляд на зверька и снова отвернулась. Она вся была наполнена мстительным чувством и не отрывалась от созерцания жертвы императорского гнева. К ее сожалению, Екатерина никак не выдавала своей обиды. Хоть и покраснела, да держалась спокойно и никак не показывала досады. А Аннушке хотелось, чтобы ей, великой княгине, еще больше досталось от Елизаветы.

Ежика увидел и старый шут двора Аксаков. Машенька только глазами показала ему на шныряющую мордочку.

И голова старого шута заработала. Чтобы потешить императрицу, он всегда был готов на шутки и на диковины.

Стащив с головы свой дурацкий колпак, он бросился за ежиком. Тот свернулся в клубок и мгновенно очутился в ладони Аксакова. Всюду у этого клубка были одни лишь острые иголки.

Аксаков протиснулся сквозь толпу придворных и низко поклонился государыне:

— А погляди, матушка, что я тебе тут припас, — заверещал он своим высоким надтреснутым голосом.

Елизавета глянула на руку Аксакова. Ежик, почувствовав тепло и безнаказанность, развернулся и высунул свою острую мордочку.

— Мышь, мышь, — в ужасе завизжала императрица и со всех ног бросилась к своей палатке. — В Тайную канцелярию его, — бросила она на бегу, путаясь в высокой траве парчовыми юбками и едва не падая.

Два гвардейца тут же скрутили руки старику и потащили его в глубь леса. Там стояли наготове возки для возможных арестантов…

Императрица скрылась в своей палатке, где ей подали обед. Она не пригласила к своему столу никого из приближенных. Даже Шуваловым пришлось на этот раз удовольствоваться лишь скучным обедом.

Аксакова приговорили к ссылке.

А княгиня очень спокойно прошла в палатку, приготовленную для нее и ее приближенных, весело и ласково приказала подавать обед и ни разу не споткнулась ни в слове, ни в улыбке. Словно бы и не о ней шла речь в ругани Елизаветы. Да и императрица, ругаясь, как скверный извозчик, не упомянула имени своей невестки — не перешла ту грань, за которой кончаются все отношения и начинается открытая война.

Не впервые так унижали и оскорбляли великую княгиню. Екатерине хотелось рыдать и грызть от бессильной ярости ухоженные ногти. Но она держалась весело и светло, дарила всем улыбки и остроумие, а заодно и мелкие сувениры, крохотные подарочки, которыми уже привыкла подкупать своих приближенных. Везде и всегда она находила повод подарить пусть незатейливые вещицы — браслет с яшмой, табакерку с простым агатом, веер из слоновой кости, ручку к трости, но всегда умела сопроводить милые пустяки ласковыми и ободряющими словами. Правда, потом Екатерина думала иначе. Поток ругательств не лучше императрицыных изливался в ее душе и сердце, но на людях она вела себя настолько благопристойно, настолько тактично и деликатно, что все приближенные, и в особенности те, кто бывал на ее приемах иностранных послов, находили великую княгиню очаровательной, обворожительной, щедрой и чрезвычайно остроумной.

Она нравилась придворным, нравилась всему окружению. Это и была ее главная задача. Единственный человек, кто разглядел ее ласковое лицемерие, кто понял, познал ее холодную и черствую душу, умение интриговать и нравиться, — был ее совсем молоденький муж Петр Федорович. Он-то знал, как расчетлива его молодая жена, прибегал к ее услугам, когда нуждался в решении проблем по управлению Голштинией. Она выручала его. Но души в их отношения, в их жизнь она не вкладывала. Петр чувствовал это, хотя и не мог связно объяснить, в чем суть этой коварной и расчетливой спутницы, навязанной ему в жены. Сам простой и прямодушный, он находил, что его грубые голштинские солдаты гораздо лучше и добрее, чем все придворные, широко пользующиеся милостью императрицы. Влюблялся во всех подряд. Прежде всех выделил маленькую красавицу фрейлину Лопухину, дочь той самой Евдокии, что так пострадала от ревности Елизаветы и которую, конечно же, удалили от двора. Что прикажешь делать молодому сердцу, если не по душе жена, если рядом с ней кровь не зажигалась, не кипело сердце, если с ней он мог быть таким же бесчувственным, как старое кресло или дубовый стол. Но даже кресло согревалось от тепла человеческого тела, а от жены исходил такой холод, что не мог согреть его сердце…

После пышного и веселого обеда, данного придворным, Екатерина задумалась о причинах немилости Елизаветы к ней, своей невестке, которую сама выбирала в подруги наследнику…

Поначалу все складывалось хорошо для маленькой принцессы, когда она прибыла в северную столицу. Великая княжна очень старалась заслужить благоволение красавицы-императрицы, искренне восхищалась ее блестящим двором, утопавшим в восточной роскоши и неге, которых Екатерина не видела в своем захудалом немецком герцогстве.

Едва Екатерина, крещенная в православие, заболела, как Елизавета взялась сама ухаживать за тощенькой принцессой, столь слабой здоровьем. Воспаление легких — очень серьезная болезнь, все опасались за жизнь четырнадцатилетней девочки, перенесшей длительное путешествие зимой и простудившейся из-за того, что ночами она старательно учила основы русского языка. Да, Екатерина простудилась только потому, что босиком шлепала по холодным полам дворца, где не было и намека на уют и тепло. Из всех щелей дуло, огромные окна пропускали не только свет в комнаты, но и тепло от печей наружу, пуховики увеличивали жару и духоту, а стоило вылезть из-под них, как холод охватывал все тело.

Екатерина лежала в жару, истомленная болями, и Елизавета не отходила от девочки. И вздумалось же матери Екатерины, принцессе Цербтской, в это самое время отнять у дочери великолепную голубую материю, затканную серебром, которую ей подарил еще король Фридрих в их последнее свидание в Берлине.

Елизавета ничего не сказала, но видела, как огорчилась бедная девочка, даже слезы показались. Но маленькая принцесса лишь со вздохом отправила матери материю.

Елизавета приказала прислать Екатерине несколько кусков такой ткани, о которой и не могла мечтать ее мать…

«Бедное дитя, — думалось Елизавете, — уж если мать в это роковое время, во время такой тяжелой болезни может доставлять дочери огорчения, стало быть, не очень-то прикипела сердцем к своему ребенку принцесса Цербтская».

Оказалось (выяснил это путем перлюстрации писем принцессы Бестужев), принцесса Цербтская не только бессердечная мать, но еще и шпионка, и интриганка. Фридрих пообещал ей аббатство, если она уговорит окружение Елизаветы служить именно ему, Фридриху…

С позором выгнала императрица мать Екатерины сразу же после свадьбы дочери. Она искренне старалась стать достойной матерью Екатерине, надеялась на взаимную приязнь со стороны маленькой принцессы. Екатерине удалось выйти чистой, без подозрений, из всей этой истории. Главной целью Екатерины как супруги наследника престола оставалось сделать Елизавету бабкой, произвести на свет наследника и тем обеспечить династии Романовых достойное продолжение. Прошло уже пять лет, а плода от брака Екатерины с Петром все не являлось. Вот и бесилась будущая бабка, нынешняя свекровь Екатерины. А тут еще долги великой княгини…

Первые тридцать тысяч червонцев, полученные Екатериной к свадьбе, кончились довольно скоро. Наряды и удовольствия матери стоили дорого. После смерти мужа, герцога Цербтского, принцесса пустилась во все тяжкие. Она уехала в Париж и там под именем графини Ольденбургской вела жизнь, которая не делала чести ее дочери. Она сблизилась с дворянином по имени Пуйи, с которым познакомилась в Гамбурге у его родственника Шампо, резидента Фридриха в этом городе. Путешествие с Пуйи по Германии и Голландии стоило кучу денег, но не ей — у нее их просто не было, а дочери… Она поставила свой дом на широкую ногу, в ее салоне бывали все знатные люди Франции, ей требовалась ложа в придворном театре, ее экипажи были лучшими в Париже. Все долги она записывала на счет дочери. Доходы же герцогства Цербтского были конфискованы Фридрихом, и это больно ударило по отношениям Елизаветы с невесткой.

Векселя возвращались в Париж опротестованными. Елизавета не хотела слышать о долгах сватьи. На ее умоляющие письма она просто не отвечала.

У Екатерины денег не бывало — наряды, блестящие вечера молодого двора, подарки и пенсии приближенным стоили дорого. Дочь отвечала матери на письма, но могла прислать ей лишь несколько фунтов чаю и ревеню.

Что могла она сделать, если расходы по двору, стремление блистать на балах и куртагах сильно облегчали ее кошелек, и без того тощий?

Смерть принцессы доставила Екатерине новые хлопоты и страдания — переписка легкомысленной женщины стала угрожать скандалом, а продажа с торгов мебели, маленьких пустяков, драгоценностей — все это сделало жизнь Екатерины невыносимой.

Сколько пришлось переволноваться, пока она не покончила с беспутным прошлым своей матери. Но все устроилось. Елизавете пришлось-таки заплатить пятьсот тысяч франков долгов своей нелепой родственницы, письма, благодаря любезному вмешательству герцога Шуазеля, сожгли.

Порвались путы, связывавшие жизнь матери и дочери, и только тогда Екатерина почувствовала некоторое облегчение.

Вполне естественно, что злоба и досада на мать, которые копились в Елизавете, выливались на ее дочь.

Подозрения в связи молодого двора с Фридрихом Прусским, давним и извечным врагом Елизаветы, преследовали императрицу еще с той поры, как принцесса была уличена в шпионстве и происках в пользу Пруссии. Именно поэтому Елизавета строго наблюдала за частной жизнью молодой четы. Она приставила к ним шпионов и доносчиков, деятельно удаляла всех, кто только мог быть подозрителен. Так и был отправлен в действующую армию молодой Захар Чернышов только за то, что Екатерина перекинулась с ним парой слов на пороге опочивальни.

Сама великая княгиня чувствовала, как пустело вокруг нее. Едва только завяжутся теплые отношения с кем-нибудь из горничных, глядь, она уже отозвана, едва только камер-юнкер из свиты молодого великого князя посмотрит на расцветшую женщину, как его ждет ссылка, отправка в действующую армию, другое наказание. Никого вокруг нет, кому можно было бы довериться, хотя бы высказать то, что накипело на душе. И она замкнулась, не показывала вида тем, кто ей дорог, как она готова раскрыть свое сердце и душу. Ей этого нельзя, она в тюрьме, и надо терпеливо ждать, пока стены этой тюрьмы не рассыплются в прах. А это придет только со смертью Елизаветы…

Но можно позволить себе обманывать своих тюремщиков, не ждать покорно свободы, а добывать ее со шпагой в руке.

Отчасти ей помогла сама императрица.

У Елизаветы никогда не было детей. Все ее беременности кончались выкидышами, и она никогда не узнала радости и мук материнства. Даже такие огненные любовники, как Разумовский, Бутурлин, Лесток, Иван Шувалов не могли заложить в нее прочное семя. И она терялась в догадках: почему нет детей у молодой четы великих князей? Ведь родила ее мать, Екатерина Первая, двух дочерей, родила же ее сестра Анна Петровна хоть и хилого и недоразвитого, болезненного, но мальчишку Петра? Неужели в самом их роде коренится это бедствие? Елизавета бросалась на колени перед иконой Божьей Матери и отчаянно молила дать потомство их роду, ездила на богомолье и снова и снова задумывалась о власти природы.

Пять лет прошло со дня свадьбы, а наследника все не было. В чем загвоздка…

Она резко и без обиняков поговорила с Екатериной, и выяснилось, что та после пяти лет брака все еще девственница. Говорить с Петром она боялась и стеснялась…

Елизавета собрала приближенных на секретное заседание. Недомолвками, полусловами объяснила положение, сказала, что уже отчаялась, что не знает, какие меры принять, но наследник роду Романовых нужен позарез, что дело это особой государственной важности, ибо, не имея надежного тыла — наследника, вряд ли можно надеяться на стабильность и покой страны…

Советники долго думали и ломали себе головы, пока старая лиса Бестужев не высказал то, что смутно бродило во всех головах:

— Раз наследник престола не может, стало быть, сможет кто-то другой.

Елизавета возмутилась — чтобы к их крови примешался кто-то третий, неизвестно кто… Она распустила совет, но призадумалась. Хорош совет старой лисы Бестужева, да только как его выполнить. Не скажешь же в глаза Екатерине — возьми себе любовника, да хороших кровей, боярских…

Вызвала снова Бестужева, и уже с глазу на глаз откровенно переговорила с ним. Он-то и посоветовал положить Петра в постель к какой-нибудь опытной вдовушке да и определить, способен ли он иметь детей.

И снова Елизавета задумалась. Против матери-природы не попрешь, значит, Бог того хочет.

А когда вдовушка рассказала, в чем дело, Елизавета через своих советников объявила Петру, как быть. Тут была простейшая ошибка природы — восточные народы легко избавляются от нее посредством обрезания. Лев Нарышкин и Салтыков, Строганов и другие молодые приближенные уговорили Петра сделать эту несложную операцию. С трудом и ужасом согласился наследник престола на унизительную процедуру. Но продолжалась она минуту, Лесток сделал ее блестяще.

Надзирательнице, статс-даме Чоглоковой поручила Елизавета сделать Екатерине странное предложение — выбрать среди свиты Петра любовника — это мог быть Сергей Салтыков или Лев Нарышкин, оба древнейших боярских родов, с длиннющей родословной и хороших кровей. Завязался роман, а когда молодая великая княгиня была готова к тому, чтобы воспринять семя Петрово, Салтыкова отослали подальше.

Такова была интрига, затеянная самой Елизаветой. Ничего этого не знала Екатерина, но именно с благословения Елизаветы открылись у нее глаза на эту неприглядную сторону жизни. И уже никогда не сворачивала она с пути, предначертанного ей Елизаветой.

Плод любви с Салтыковым не состоялся. Выкидыш. Но через девять лет Екатерина понесла. И понесла от законного мужа. Она родила первенца Павла, и сходства с Петром в нем было еще больше, чем надеялась Елизавета.

Бриллиантовое ожерелье и огромные бриллиантовые серьги подарила Елизавета своей невестке и еще сто тысяч рублей. Она заслужила это — дала России спасительную ветвь от древа Петрова, Теперь великая княгиня могла развлекаться, с кем хотела. Большего от нее не требовалось…

Всю свою неутоленную материнскую нежность отдала Елизавета Павлу. Она кутала его в меховые одеяла и держала возле пышущей жаром печи, окружила мамушками и нянюшками. Счастливая тем, что выполнила главную задачу — продолжила отцовскую кровь, продолжила род Петров, она думала, что теперь Россия в надежных руках…

Разговаривая сама с собою, Елизавета словно дразнилась, высовывала язык ветви Иоанновой. Вот вам, у нас теперь есть законный и достойный наследник, не то что ваш объявленный императором в двухмесячном возрасте Иоанн…

Император Иоанн Антонович больше не беспокоил ее. Крепко и надежно запертый в Шлиссельбургской крепости, он не имел учителей и воспитателей, не мог пробиться никуда сквозь свое невежество, отсутствие хоть каких бы то ни было связей с волей. Елизавета хорошо позаботилась об этом несчастном, виновном лишь в том, что принадлежал он к царскому роду.

Порадовалась Елизавета, что не поступила с Брауншвейгской фамилией так, как намеревалась в начале своего царствования: по-доброму и милостиво. Сверженное семейство вначале она отправила в Германию. На дорогу им выдала тридцать тысяч рублей, а ежегодной пенсии насчитывалось пятьдесят тысяч. Так и объявила в манифесте, возвещавшем о восхождении на престол дочери Петра.

Сопровождал семейство Василий Федорович Салтыков и получил строжайшее повеление ехать в Германию, нигде не останавливаясь и объезжая большие города.

Но советы Шетарди и Лестока, да и прочих наперсников оказали на эту семью другое влияние. Выпустив из рук принца Иоанна, Елизавета не смогла бы твердо усидеть на престоле, — в один голос твердили советники. Самый важный совет подал ей прусский король Фридрих. Он сам был женат на принцессе Брауншвейгской, Иоанн приходился ему племянником. Но Фридрих ненавидел свою жену и все ее семейство. И постарался сделать все, чтобы Елизавета так же отнеслась к малолетнему императору. Советники шептали: дескать, не успеет Иоанн пересечь границу России, первое, что сделает Фридрих, — развяжет войну за возвращение престола малолетнему императору. И на его стороне будут все правители Европы.

На первой же станции курьер догнал Салтыкова и передал ему новое приказание — не спешить и останавливаться на несколько дней в каждом городе, вплоть до Риги. А там ему дадут дальнейшие инструкции.

В Риге ждал его новый пакет — оставаться здесь вплоть до нового распоряжения. Они чуть ли не встретились: в Петербург срочно везли нового наследника престола — Петра, а малолетнего императора — в Германию.

Елизавета опасалась, что немецкая семья задержит наследника, и потому повелела заключить в тюрьму все Брауншвейгское семейство.

Наследник благополучно добрался до Петербурга. Тогда всю Брауншвейгскую семью в большой тайне перевезли в Дюнамюнде, а потом в Ораниенбаум. В пути Анна Леопольдовна родила еще одну дочь — Елизавету.

Дело Ботта ускорило принятие решения Елизаветой. Она велела майору Миллеру в глубокой тайне доставить малолетнего императора в Архангельск, а затем в Соловецкий монастырь.

Лишь на берегу Белого моря вся семья воссоединилась. Но доехать до Соловецкого монастыря не смогли — льды заперли Белое море, и добраться до Соловков надеялись только весной. Так и остались заключенные в Холмогорах — на острове, все поселение которого состояло из ста пятидесяти домов и единственной извилистой грязной улицы.

Высокий деревянный частокол отрезал бывшую царскую семью от всего мира.

В 1756 году маленький император исчез — его в величайшей тайне отвезли в Шлиссельбург и заперли на двадцать лет, запретив сношение со всем светом. Так что теперь Елизавета могла не опасаться Иоанна…


Глава шестая | Граф Никита Панин | Глава восьмая







Loading...