home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава тринадцатая

С самого утра Елизавета готовилась ехать на закладку Смоленской церкви Божьей Матери. Заложенные кареты стояли наготове, на запятках высились ливрейные слуги, а сама императрица все еще смотрелась в золоченое зеркало и раздумывала. Кареты приближенных тоже стояли у парадного подъезда Зимнего дворца, фрейлины, одетые в скромные белые платья с фижмами, толпились в галерее, ожидая выхода царицы.

Елизавета еще раз погляделась в зеркало. И прическа вроде бы та же, и платье по случаю церковного освящения скромное, а вот пятнышки на губе да около носа не давали покоя Елизавете. Она все смотрелась и смотрелась, стараясь улыбнуться своему отражению, но вдруг закашлялась, надсадно, надрывно, вся покраснела, схватилась рукой за горло, и платье залил целый поток крови…

Прибежал лейб-медик Пуассонье, забегали, засуетились слуги, подняли императрицу и отнесли в постель. Горячие припарки, отвары — ничего не помогало. Императрица лежала посиневшая, с трудом поводила глазами…

— Пусть едут, — прохрипела она сквозь кровь и непрекращающийся кашель, отвернулась к зашторенному боку кровати и постепенно успокоилась.

Придворные, ждавшие выхода царицы, уже успели узнать, что императрице стало плохо, что она не поедет к службе, а всем остальным велела садиться в кареты и ехать на закладку и молебен по случаю освящения фундамента новой церкви…

Аннушка и Машенька уселись в открытый возок, обитый бархатом, и подставили лица ясному солнышку, впервые выглянувшему в эту позднюю и холодную весну.

Везде уже сияла свежестью молодая травка, листья на деревьях трепетали под лучами солнца, когда кавалькада карет, дорожных возков, линеек и тарантасов тронулась в путь. Путь был неблизкий — Смоленское кладбище, на котором должно было начаться торжество, размещалось на самой окраине Петербурга — жил тут люд бедный и ремесленный, кишел ворами и жуликами, нищими и попрошайками. Сюда и днем боялись захаживать те, кто побогаче, а уж ночью путь высоким лицам и сановникам был заказан. Неровен час, убьют и даже следов не найти, несмотря на все старания сторожевых казаков.

Поехали туда, однако, не все. Шуваловы сразу собрались в комнате, смежной с опочивальней императрицы, и держали совет. Они понимали, что императрица плоха, что жить ей недолго и что с ними будет, всесильными временщиками, после ее смерти, один Бог ведает. Отряживали уж и разведку, вроде случайно заводил разговор о будущем с великим князем Петром Иван Шувалов, бросал несколько слов Екатерине Александр Шувалов, но до серьезных разговоров дело не доходило. Все еще надеялись, что дотянет императрица хоть бы до шестидесяти лет. Ей и всего-то шел пятидесятый. Но плоха, плоха — ноги кровоточат, раны не закрываются, и кровь опять же горлом идет нередко, и кашель надсадный изнуряет по утрам, а теперь вот и среди дня…

Было о чем подумать и позаботиться Шуваловым — все монополии были в их руках, налог на соль и рыбу собирали они, и ничего в казну не поступало, все оседало в их карманах. Да только ненадежно все это. Можно, конечно, и припрятать, и делали это, да все не спрячешь, а врагов у временщиков пруд пруди. Давно уже всей политикой заправляли они, свой тайный кабинет образовали, всем руководили из-за кулис, не показываясь ни на конференциях, ни на собраниях людей славных и знатных. Но всегда тайное становилось явным, едва власть переменялась, и Шуваловы со страхом думали о будущем. Заручиться бы поддержкой Петра да будущей императрицы Екатерины, подладиться, услужить, да слишком много грехов взяли на себя, когда были в силе — дерзили и Петру, и Екатерине, и слежку за молодым двором устраивали, и приставляли шпионов, а пуще всего презрительное обхождение показывали, силу и власть. Но лишь пока жива Елизавета, она в их руках. Не станет ее, не станет и силы, и власти, и все богатства накопленные в прах пойдут…

Длинная процессия карет, колясок и возков потянулась к Смоленскому кладбищу. Но пока туда доехали, оказалось, что все сколько-нибудь гербовые кареты свернули в сторону и остались только самые захудалые. Не хотелось придворным участвовать в молебне, если нет императрицы, если нельзя попасться ей на глаза и как-нибудь отличиться или что-то выпросить. Таков был двор, что все ждали от царицы подачек, все только и надеялись на чины, звания и отличия, подольщались к временщикам, понимая, что вся сила и власть в их руках, некоторые втайне радовались — ужо, придет время, погонят всесильных вельмож поганой метлой, и следа от них не останется, как не осталось следа от всесильных Бирона, Остермана, Миниха…

Аннушка и Машенька вышли из возка у самых покосившихся ворот кладбища. Его задумала сделать Елизавета красивым, настоящим местом упокоения, хоть и хоронили тут бездомных, бродяг, нищих, самый что ни на есть бедный люд. Но денег в казне не было — все съедала эта бесконечная война, и на церковь собирали всем миром. Собирали долго. Еще и священник попался такой, что лишнего гроша на себя не тратил — берёг на церковь, старался запастись дешевой рабочей силой, вымаливал у планировщиков за гроши сделать план церкви, собирал по крохам кирпич да припасал дареные иконы, чтобы украсить будущий иконостас. Отец Паисий сам был из священников бедных, едва сводил концы с концами со всей своей многочисленной семьей, но копейки народные берег, тратил на стройку туго, с прижимом.

И вот сегодня должно было произойти первое молебствие на фундаменте церкви — выкопаны канавы, вырыта яма хоть и небольшой глубины, а такой, чтоб стояла церковь как впаянная в землю.

В этой ямине и надо было заложить первооснову фундамента, освятить место, окропить святой водой все пространство вокруг будущих стен, чтобы стояла нерушимо по воле Господней…

Люд собрался с самого утра, благо выдалось оно не в пример предыдущим дням ясным, солнечным и даже теплым, хоть и не задалась в этому году весна — то слякоть, то заморозки, то иней и снег. Народ собрался больше бедный, из самых нищих окраинных домишек. Развлечение было громадное — не привыкли здесь к праздникам и торжествам — все больше работа до седьмого пота за гроши, за кроху хлеба или остатки с праздничного стола господ. Стояли, переговаривались, ждали — терпения было не занимать.

Начали подходить к яминам и господа побогаче. Спрыгивали с подножек карет и колясок, шуршали ногами по прелой листве между могилами с простыми деревянными крестами, задерживались взглядами на редких ажурных железных крестах, скользили по надписям. Здесь не было склепов, здесь не встречалось богатых памятников. Простое, чуть ли не деревенское кладбище, разве что шлепает невдалеке невская черная вода да склоняются над нею постоянно плачущие ветки лозняка и ивняка.

Место для церкви выбрали красивое — на пригорке, с него видать далеко, вся округа как на ладони. Справа само кладбище, слева расстилаются поля и болота, густо затянутые ряской. В это ясное утро не слышалось даже извечного кваканья лягушек — распугали их голоса и шаги.

Едва Аннушка и Маша подошли к ямам, окаймленным колышками с подвязанными веревками, обозначавшими будущее строение, как отец Паисий воздел руки с серебряным большим крестом, осенил прихожан крестным знамением и возгласил начало молебствия.

У будущей церкви уже были и прихожане — вся окрестная столичная мелкота, и даже свой хор. Мальчишки в белых стихарях, простых и нарядных только своей белизной, затянули тонкими нежными голосами слова псалма. И у Анны, и у Маши защипало в глазах — так нежно и проникновенно пели маленькие певчие, так ангельски чистым и возвышенным казался напев церковных песнопений.

Отец Паисий размахивал кадилом, густым басом возглашая славословие Господу, дьячок держал наготове большое ведро со святой водой, которой должен был священник кропить ямы и канавы, приготовленные под фундамент церкви… Внезапно ангельское пение певчих и густой голос священника были прерваны истошным криком:

— Вода! Вода! Вода!

Толпа заколыхалась, задвигалась, головы стали поворачиваться на крик. Раздвигая людей, расталкивая локтями всех, кто стоял на пути, двигался к священнику и ямам невысокий человек в истрепанном полковничьем мундире, стоптанных сапогах без шпор и пряжек, с непокрытой головой, словно шапкой затянутой копной черных буйных волос, заплетенных сзади в короткую толстую косицу.

Машенька и Аннушка ахнули — они впервые видели, чтобы нарушалось чинное течение молебствия, чтобы так грубо и резко обрывали священника.

Отец Паисий замолк было, но продолжил службу, едва отгремел этот крик.

Но человек не унимался. Он рвался к краю ямин, к колышкам, вбитым на их сторонах, к веревкам, протянутым вдоль всех канав.

И кричал:

— Вода! Вода! Вода!

Эти слова всколыхнули всех, заоглядывалась паства, зашумела, заропотала. Хотели было схватить нарушителя спокойствия, закрутить руки, да не смели нарушить строгий чин молебна дракой и беспорядком.

А человек прорвался ближе к веревкам и со всего размаху бросился на дно ямы.

Раскинув руки крестом, лежал он и исходил криком:

— Вода! Вода! Вода!

Отец Паисий наклонился к земле, занес над головой крест и сурово спросил:

— Чего орешь?

И в ответ услышал опять все те же слова про воду.

Священник призадумался.

Анна и Маша, стоявшие в первых рядах, окруживших канавы, молча разглядывали вопящего человека, и ясно увидели, что это не мужчина, а женщина, голубые ее глаза ярко горели, красные распухшие губы дико дергались, сквозь прорехи истрепанного камзола выглядывала молодая женская грудь.

— Братия, — возгласил священник, — раз орет юродивая, что-то у нас не в порядке. Иной раз устами безумных вещает сам Господь Бог, раскрывает небесные тайны их устами.

Он наклонился к яме:

— Что, Андрей Петров, расскажи…

Но человек в яме успокоенно бормотал одно и то же слово.

Отец Паисий прервал молебен, отложил кропление святой водой и призвал на совет подрядчиков и рабочих.

Долго разговаривал он с ними, и все это время толпа взволнованно прислушивалась к обрывкам голосов, доносившимся из кучки людей, собравшихся над Андреем Петровым.

Наконец, отец Паисий громогласно обратился к народу:

— Юродивый Андрей Петров указывает нам, что при наводнении сильном снесена будет будущая церковь. И потому копать надо глубже и сильно укрепить фундамент… а посему откладываю время освящения фундамента до следующего воскресенья…

Люди расходились, покачивая головами, а священник еще долго стоял над ямой, где, раскинув руки, лежал Андрей Петров, то бишь женщина, называвшая себя Андреем Петровым.

С любопытством ловили Маша и Анна обрывки разговоров прихожан, покидающих место несостоявшегося торжества.

— Юродивая это. Как муж преставился, вообразила, что стала его душой. Раздала имение свое нищим, пошла скитаться по улицам. Зовет себя Андрей Петров. Съехала с ума, значит. И чего ее слушать?

Машенька и Аннушка возвращались во дворец потрясенные. Они еще не могли осмыслить, осознать все происшедшее, впервые столкнулись они с той неведомой силой, что таилась в каждом человеке и направлялась кем-то, кого они не знали, но кому поклонялись с самого детства.

Молча они шли по галерее дворца, не в силах даже обсуждать событие, представшее их глазам.

Высокий, видный, представительный двигался им навстречу Никита Иванович Панин. Они знали его с тех детских лет, когда он подарил им на новоселье во дворце янтарные брошь и крест с застывшей в нем крохотной мушкой. С тех пор они не расставались со своими талисманами.

Никита Иванович хотел было пройти мимо — он не знал этих красивых девушек, одетых как фрейлины, и с грустью подумал, как все изменилось при дворе, пока он отсутствовал столько лет и сражался за интересы Отечества в далекой Швеции.

Но девушки остановились, сделали ему глубокие реверансы, и он, удивленный, тоже остановился.

— Доброго здоровья, Никита Иванович, — глубоким звучным голосом приветствовала его Анна. Она, как старшая, всегда начинала разговор, не давая встрять младшей сестре.

— И вам доброго здоровья, — поклонился Никита Иванович. — Как будто не представлены мы, — нерешительно сказал он.

— Как же это нет, — заторопилась Аннушка, — даже подарок ваш носим, не снимая…

Никита Иванович долго всматривался в девушек. Высоконькие, одна темноволосая, с правильными чертами лица, так и поражала величавостью, вторая попроще, светленькая, мила и прелестна только своей молодостью и свежестью…

— Позвольте еще раз представиться, — прервала неловкое молчание Анна. — Барона Вейделя мы дочери, императрица нас заместо своих дочерей воспитывает… Богородицыны дети…

— Богородицыны дочери, — вспомнил Никита Иванович, — действительно, нас представляли, но какие же вы стали взрослые, большие…

— Это вот Маша, Мария Родионовна Вейдель, баронесса, — смущенно указала Анна рукой на сестру, — ну а меня Аннушкой зовут…

Обе они, словно по команде, сдвинули косынки в сторону, и Никита Иванович увидел и сияющую желтизной солнца янтарную брошь, которую он когда-то в детстве выточил на своем маленьком токарном станке, и Машин крестик с застывшей в перекрестии крохотной мушкой…

— Я и не знал, что есть люди, которые вспоминали обо мне добрыми словами, — грустно произнес Никита Иванович, — а то было уж подумал, что и помнить некому…

— Что вы, Никита Иванович, мы всегда вас помнили, вы одни нам своеручные подарки сделали, и оттого всегда тепло на душе от ваших изделий…

Никита Иванович покачал головой.

— Немудрящие подарки, да от чистого сердца, — проговорил он.

— А вот, сделайте милость, Никита Иванович, объясните нам, как это все понимать, что сегодня случилось.

И они, перебивая друг друга, принялись рассказывать ему, как впервые увидели, чтобы молебствие отменилось, как лежал в ямине, раскинув руки крестом, человек, и они поняли, что женщина эта была, хоть и в мужском костюме, и почему кричала одно только слово — вода.

Никита Иванович призадумался.

— Иногда небесные тайны раскрываются посредством безумцев, — задумчиво произнес он.

Он знал всю историю этого Андрея Петрова.

— При дворе был у нас певчий императорской капеллы Андрей Иванович Петров. Хороший певчий, за свой голос и угождение заслужил от императрицы чин полковника. Да только умер как-то странно, в грехе и без покаяния…

Никита Иванович указал рукой на крошечное канапе, стоявшее у стены галереи, и девушки послушно уселись, приготовившись выслушать всю историю Андрея Петрова.

— А его вдова молодая сильно, видно, любила мужа. Едва его во гроб положили, оделась в костюм полковника, вышла к родственникам и заявила, что это не Андрей Петров умер, а она сама. Сколько ни убеждали ее, ни уговаривали, стояла на своем крепко. Так и шла за гробом мужа в его полковничьем мундире и его сапогах. А после еще страннее повела себя. Все свое имущество раздала нищим, дом подарила старинной своей подруге, а сама вышла на улицу питаться подаянием да отмаливать грехи мужа… Странная история. Впрочем, оно сразу видно, что сошла с ума, что любовь заслонила перед ней весь белый свет…

— И родные не могли ее уговорить? — полюбопытствовала Маша.

— Не только отговаривали, хотели арест на все имущество наложить, доложили по начальству, потребовали решение вынести, что безумна, что не может быть действительной ее воля…

Девушки так внимательно слушали Никиту Ивановича, что он воодушевился и рассказывал горячо:

— Конечно, начальство тотчас приехало выяснить. Долго с ней разговаривали, твердит одно — Божья воля на то, так хочет Господь. И разумна, дело говорит, и в словах никакого смешения нет. Признали, что может быть в уме и может распоряжаться своим имуществом, как ей заблагорассудится… Так что вы и видели, верно, вдову Андрея Петрова. Ходит по городу, молчит, ничего не просит, иногда только царя на коне — копейку, а люди сами подают ей, кормят, зазывают в дом. Русский народ сердоболен, всякую немочь преодолевать помогает…

— А вдруг так и есть? — спросила Маша. — Наша матушка тоже ведь все имущество раздала бедным да нищим, оставила нас на попечение Пресвятой Богородицы. Голы и босы остались, без куска хлеба, ан по-другому повернулось. Государыня нас к себе взяла, подарила имение большое, денег много. На то, значит, Божья воля была…

— Может так, а может, нет, — улыбнулся Никита Иванович, — Бог-то Бог, да сам не будь плох… Судьба, конечно, судьбой, а самому надо делать ее…

— Как это? — изумились девушки. — Все в руках Божьих, все он поворачивает, как надо…

— Думаю, что Бог каждому из нас даровал свободу, — размышлял Никита Иванович, — помните, в Писании говорится о том, как Бог дал каждому по таланту. Один зарыл в землю и вернул долг в один талант, а другой пустил в дело, и принес семь талантов… Так и везде — употребишь в дело свой талант, заставишь его работать — получишь с лихвой, а зароешь, не воспользуешься — считай, судьба зря пропала…

Ой вдруг вспомнил тот случай, который помешал ему стать фаворитом, возлюбленным Елизаветы. Надо же было так случиться, что он заснул у дверей ее ванной комнаты, куда ему велено было явиться. Свидание с горячо любимой женщиной, владычицей его сердца и души, не состоялось из-за какой-то малости: он заснул на пороге этой ванной. Как тут не скажешь, судьба. Можно найти всякое оправдание, можно приискать тысячи причин — и волновался он в ожидании, и мучился, и страдал. Заснул же Бекетов посреди монолога на сцене от волнения и страха, но тогда императрица на него любовалась, потому что поняла его состояние. А тут обиделась, что не пришел в назначенное время, не состоялось свидание, которого ждала, и потому не сильно возражала, когда Шуваловы уговорили ее услать Панина в Данию. Сильно боялись они его влияния при дворе.

Вспомнил все это Никита Иванович, сердце заныло, но судьбу не повернешь вспять, что сделано, то сделано, не напишешь на чистой странице новую историю…

— Не оставляйте нас, Никита Иванович, своим вниманием, — вдруг робко попросила Маша, — вы как родной отец…

Она засмущалась, засмеялась, чтобы скрыть выступающий румянец, но Анна поддержала сестру.

— В покоях у нас только толки да пересуды, да злоречие, ни с кем здраво и словом не перекинешься, — тоже робко сказала она, — кумушек-сплетниц хватает, а чтобы здраво поговорить да побеседовать, никого нету…

— Обещаю, — засмеялся Панин, — раз уж в родного отца записали, значит, старенек стал, гожусь только в советники да исповедники…

Он распрощался с девушками и пошел своей дорогой, размышляя о том, что вот и при развратных нравах при дворе находятся еще милые юные души, целомудренные и чистые не только помыслами, но и всей своей молодостью и красотой. И с горечью подумал о себе, что действительно стал стар, сорок второй разменял, а все бобылем живет. А ведь могла бы и у него быть жена, такая вот рассудительная и молоденькая красавица, как эти две фрейлины, которых не коснулась грязь и разврат придворной жизни, и могли бы и у него быть дети, как Павел, его нынешний воспитанник. Ан, значит, не судьба. Всех своих сестер и брата он пристроил, обо всех позаботился, а самому, видно, век придется доживать холостяком. Не пришлась ему по сердцу ни одна красавица да умница, всю жизнь пока что провел в мыслях об Елизавете и теперь еще не может отрешиться от этих дум, по-прежнему любит ее, уже такую разбитую и старую, но все еще с таким сиянием в голубых глазах, что едва вспомнишь, и сердце готово разорваться от счастья просто видеть их…

Он всей душой полюбил Павла, потому что Елизавета любила внука, потому что ему поручила она свою радость и надежду всей империи. Сегодня он должен, наконец, покороче познакомиться и с его матерью, великой княгиней Екатериной Алексеевной, не слишком часто навещавшей своего сына. Сегодня воскресенье, а по этим дням она всегда обедает с мальчиком.

В своей фрейлинской Маша и Аннушка нашли Василия, неловко мявшего шапку в крепких жилистых руках. Бросились на шею давнему их управителю, не стесняясь тем, что он — мужик и с ним бы пристало разговаривать по-барски.

— Василий, ты как тут?

— Да уж, матушки-барышни, приехал вот, привез воз птицы да рыбы из ваших прудов. Очистили пруды-то, стала рыба водиться, карпей да карасей пустил, вот и…

— Зачем же Василий, у нас тут всего много, кушанья с императрицына стола подают…

— А все не так, как свое, домашнее, — неловко столбом торчал среди роскошного убранства фрейлинской Василий.

— Да у нас и квартиры своей нету, отдадим на императорскую кухню, приготовят что-либо, — решила Анна.

— Матушки-барышни, не судите, а я уж подумал, чтобы и квартиру вам нанять, не только чтоб на службе, но и свои домашние стены были…

Маша и Аннушка с изумлением смотрели на Василия. Никто еще не заботился о них, никто и не думал, что будет с ними, если их вдруг отставят от императорского двора.

— А ведь он прав, Маша, — горестно сказала Анна, — я вот старшая, а не подумала, что пора и нам свой угол иметь, а то все-то мы во дворце да во дворце…

— Так у нас же и времени не будет, чтобы дома сидеть, — возразила Маша, — мы же всегда на службе государевой.

Но Анна призадумалась и сказала Василию:

— Свои стены и свой угол иметь приманчиво, да забот много — топить печи, убирать, стирка, готовка…

— А привез вам для этих нужд и девок — аж двух, просились больно в столицу да хотели барышень увидеть. А квартиру нанял на Васильевском острове с видом на речку здешнюю. Да только река ли это — у нас вон, речка так речка, как весной разольется, берегов не видать, потом по пастбищам скот пасется, за лето отъедается, молока потом…

Маша и Анна замолчали, пораженные. И внимательно всмотрелись в бывшего денщика их отца, ныне управителя их имением. Изменился Василий, стал степенным, армяк на нем добротный, крытый синим сукном, сапоги, хоть и смазные, а справные, даже шапка-треух, видно, что новая…

— Расскажи, Василий, какое оно, имение наше, — тихо попросила Анна.

— А не буду, не стану говорить, чего баять, вот на лето прибудете, сами все и увидите.

Сестры переглянулись. Им как-то в голову не приходило, что они могут поехать в свою деревню, увидеть барское имение свое, познакомиться с деревенской жизнью, увидеть просторы полей и зелень лесов.

Что видели они в своей дворцовой жизни? Роскошь и разврат двора, балы да наряды, служба шла такая — подай-принеси, злоязычие придворных сплетниц у них уж и в зубах навязло, а побегать по лугу, заросшему густой травой да яркими цветами, они и не могли помыслить. А ведь привольная жизнь, наверное, лучше и краше, и чище этой столичной суеты и будничных забот об одних только нарядах да о том, чтобы заслужить улыбку, милость, ласку императрицы или старшей гофмейстерины, злой, как собака…

— Выпросимся у императрицы, — твердо сказала Анна, — приедем на лето, поглядим, какая у нас там округа. Верстах в пятидесяти нет и души, верно?

Василий с сожалением посмотрел на Аннушку. Нет, не знала барышня мест, в которых поселились они с Палашкой. Ему вспомнился легкий туманец над прудами, да плакучие ивы над ними, день и ночь мочившие ветви в чистой воде, зеленый лес за бугром, разбросанные крестьянские мазанки, длинные шей журавлей над колодцами. Он тоже вырос при службе, тоже прошел много дорог вместе с генералом Вейделем, а нет, не променял бы нынешнюю жизнь на городскую и даже столичную. Шестерых детей уже родила ему Палашка, а он ждал еще и седьмого. Да как расскажешь этим своим госпожам о тамошнем житье-бытье…

С той встречи поселилась в сердцах сестер мечта — поехать в деревню свою, увидеть ее, побегать по росистому лугу босиком, нарвать пучок неброских луговых цветов. Они часто говорили об этом, и в их мечтах деревня представала этаким нетронутым раем…

Квартира, нанятая Василием, им понравилась, но они бывали в ней так редко, что постоянно, приходя, стукались головами о низенькую притолоку, забывая, что в обычном доме нет таких высоченных потолков и двухсветных залов, как во дворце. Маленькие комнаты с низенькими потолками: крошечные ступеньки с этажа на этаж, повороты и завороты — все впервые виделось им, привыкшим к широченным ступеням парадных лестниц и мягким пушистым коврам под ногами и простору и пустоте залов и душной сутолоке фрейлинских комнат.

Мечта побывать в собственном поместье, ставшем их родовым домом, уже никогда не оставляла их даже в эти годы расцвета молодости…


Глава двенадцатая | Граф Никита Панин | Глава четырнадцатая







Loading...