home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава четырнадцатая

Едва Никита Иванович вошел в детские палаты великого князя Петра, как его оглушил крик. Шестилетний белобрысый Павел, блестя вздернутым носом и во всю ширину раскрыв рот, кричал и пришпоривал нового скакуна — игрушечного коня на раскачивающихся полозьях. Тут же суетился Саша Куракин, тоже крича и дико завидуя полководцу, скачущему перед полками на арабском жеребце, а мать, великая княгиня Екатерина Алексеевна, стояла в стороне и смотрела на веселую возню.

— Каков генерал, — обратилась она к Панину, — теперь все другие игрушки забыты, только эта будет любимой…

Никита Иванович понял, что новая игрушка принесена ею и наполняет сердце матери гордостью и радостью.

— Но на коне только полководцы, а вас, наверное; утомляют военные дела, — учтиво проговорил воспитатель Павла.

— Зато мой муж, мой сиятельный супруг, до сих пор играет в эти игры, — весело ответила Екатерина, — у себя в Ораниенбауме он проводит парады и муштрует своих голштинцев по всей строгости…

— Извините, — спохватилась она, — вы, наверное, Никита Иванович Панин, обер-гофмейстер двора моего наследника?

Никита Иванович молча поклонился.

— Ты не думай, Никита Иванович, — внезапно перешла она с немецкого на русский, — я знаю все ружейные примеры, так что воинское дело и мне не скучно.

Никита Иванович молча удивился.

— Когда мой супруг еще не имел для игры своих голштинцев, он обучался воинскому делу, муштруя меня и всех слуг, что были под рукой.

Она схватила игрушечное ружье, валявшееся на полу, приставила его к ноге и сама себе скомандовала:

— На караул!

И ловко переложила ружье из одной руки на ладонь другой, вскинула его на плечо и прищелкнула каблуками.

— Браво, из вас получился бы неплохой капрал, — рассмеялся Панин. — Жаль, что я уже подзабыл все, хоть и начинал службу в полку…

— Но пора и честь знать, — посерьезнела Екатерина, — Павел Петрович, не пора ли нам за стол, я ужасно голодна!

С великим сожалением оставил Павел лошадку, но взял за шелковую узду и потащил за собою в столовую.

— Коню тоже надо подкрепиться, — заговорщически подмигнул Екатерине Панин, увидев, что она уже готова раскрыть рот, чтобы запретить подобное.

— Иногда стоит и нарушить этикет ради радости, — тихонько сказал Никита Иванович.

Великая княгиня уважительно посмотрела на него и улыбнулась.

— Наверное, ты, Никита Иванович, мудрый воспитатель. Кнут и пряник так хорошо сочетаются друг с другом.

За столом он рассмотрел Екатерину. Панин видел ее в последний раз двенадцать лет назад, когда она еще была восемнадцатилетней неуклюжей девушкой, всех и всего боящейся и отвечающей на все упреки Елизаветы только одним: «Виновата, матушка!»

Теперь это была невысокая, полноватая, но стройная и осанистая, величавая женщина во всем расцвете молодости и красоты. Гладкая чистая кожа безукоризненно гармонировала с ровными жемчужными зубами, которые открывали живая и радостная улыбка, румянец играл на чуть смугловатых щеках, пышная копна каштановых волос была уложена в высокую модную прическу, и от того ее узковатое лицо с несколько длинным подбородком выглядело овальным, почти круглым, как лица русских женщин. Нос был чуть длинноват, но правильно выделанная природой переносица превращала его в почти римский, классический. Серые глаза лучились искрами, широкие длинные изогнутые губы превращали ее улыбку в живую и веселую, озорную и ласковую. Длинная шея, гибкость стана, даже твердый выдающийся вперед подбородок не портил лица. Неизъяснимая женская сила таилась в этом сочном теле, не блещущем, правда, пышностью форм. Но руки ее были хороши. Когда Никита Иванович склонился в поцелуе над ее ладонью, его поразила сила, твердость этой маленькой ручки совершенной формы. «Привыкла держать поводья, хорошая наездница», — сразу определил Никита Иванович.

Обедая, он невольно любовался ею. Молодая, живая, переменчивая в настроениях, она была удивительно хороша и, наверное, привлекала к себе все взоры на придворных балах и праздниках. Жаль, что ее царственный сиятельный супруг не разглядел в ней эту красоту и живость. Каждому мало-мальски понимающему толк в женщинах Екатерина сразу же понравилась бы, а изменчивость ее нрава могла только увлекать…

— Как жилось в Швеции? — спросила Екатерина после первой перемены.

— Да как вам сказать, — медленно, как всегда, с чуть заметным прононсом, начал Никита Иванович, — рысь все время падала в цене, а соболь и куница повышались…

Екатерина недоуменно подняла четко очерченные густые брови.

Никита Иванович рассмеялся.

— Рысь — это у нас была королева шведская Ловиза Ульрика, а соболь — глава государственного совета, ну а куница — председатель ригсдага.

— Криптография, — рассмеялась Екатерина.

— А как иначе писать, если все письма перлюстрируют, да и надо писать коротко и ясно. Да и задача моя была — знать и смотреть за делами государыни и видеть все дела шведского короля.

— Но тебе, Никита Иванович, удалось то, что не удалось шведской королеве. Никак не могу понять, как она вынесла то, что ее подданные вступили в войну на стороне противников брата?

— Это история длинная и не очень приятная, — отмахнулся Никита Иванович, — народ везде одинаков, не только у нас процветают взятки и подкуп…

— Но я бы не потерпела такой несправедливости, — гордо вздернула головой Екатерина. — Не быть властелином своих подданных, какое унижение для монарха!

— Да, в Швеции мир устроен немножко по-другому, нежели у нас. Своей пылкой воинственностью Карл XII довел страну до полного разорения и обнищания.

— Война никогда не бывает без разорения и нищеты, и зачем только мужчины ее придумали, — рассмеялась Екатерина. — Впрочем, с самого начала люди воевали, может, это вообще в природе человека — драться и ссориться?.. А где, как ты считаешь, Никита Иванович, лучше, у нас или у них?

Никита Иванович внимательно всмотрелся в ясные серые глаза Екатерины. Зачем она подбивает его на ответ? И ответил уклончиво, дипломатично:

— Свои недостатки есть и у шведского ригсдага. Грызутся там, как собаки за кость, за свои привилегии и интересы, даже государственный совет не избавлен от этого. Конечно, лучше, когда власть принадлежит властному и доброму монарху, хотя иногда и неплохо бывает несколько поумерить его пыл…

Екатерина долго раздумывала над словами Никиты Ивановича.

— Хорошо там, где нас нет, говорят русские, — заключила она.

— А голландцы добавляют — возле маяка темнее, чем вдали от него…

— А ведь там ты, Никита Иванович, занимался шпионажем в пользу России, — расхохоталась Екатерина.

Никита Иванович пожал плечами.

— Великий полководец нашего времени, с кем мы имеем несчастье сражаться, Фридрих Прусский часто говаривал: впереди французского маршала Субиза идет сто поваров, а впереди меня сто шпионов…

Екатерина внимательно посмотрела на Панина. Густая краска медленно залила ее щеки, она уткнулась в тарелку и не продолжила разговор.

Был это намек ей, великой княгине, что она шпионила в пользу Фридриха, что она способствовала тому, что русская армия отступала при всех своих победах? Или это просто разговор? Как бы то ни было, она поняла, что Панин — очень проницательный человек и лучше записать его в число своих друзей, нежели врагов.

— Прощай, великий князь, — расцеловала она на прощанье белокурую головку сына, — слушай Никиту Ивановича, очень умный он человек…

— Благодарю вас, — склонил голову Никита Иванович.

Никита Иванович тоже раздумывал о великой княгине. Хороша, ничего не скажешь, да и умом, видно, Бог не обидел, коли завела речь не о нарядах, тряпках и игрушках, а о государственном устройстве Швеции полюбопытствовала. Впрочем, слухи о скандальном поведении великой княгини дошли давно и до ушей Никиты Ивановича. Знал, что у нее новая пассия — великан с головой ангела, Григорий Орлов. Он знал, что весной 1759 года прибыл в Петербург граф Шверин, флигель-адъютант прусского короля, взятый русскими в плен в битве при Цорндорфе. Его встретили здесь, как знатного иностранца, приехавшего посетить столицу и посмотреть достопримечательности. Для простой формальности к нему были приставлены два офицера в виде стражи. Один из них и был Григорий Орлов. В битве при Цорндорфе его три раза ранили, но он не ушел с поля боя. Фантастически храбрый, верящий в свою счастливую судьбу, высокий, красивый, как Аполлон, с правильными и нежными чертами лица, он одарен был силой Геркулеса. Был способен скатать в рулон и снова раскатать серебряную тарелку. Но вел разгульную жизнь, как и другие его братья, служившие в гвардейских полках. Все время проводил в игре, попойках и ухаживаниях за первой встречной. Приключений жаждал со страстью и жил в каком-то непрерывном безумии. Всегда готовый к ссоре и к тому, чтобы снести голову обидчику, он, не задумываясь, ставил на карту свою жизнь, когда другой расплаты не находилось. Терять нечего, Григорий не имел ни состояния, ни родовитости. В Кенигсберге, где он пребывал с Войсками, надолго запомнили его пирушки и безумные приключения, драки и ссоры, повергавшие в шок почтенных бюргеров. За свое молодечество и удаль получил Орлов место адъютанта Петра Ивановича Шувалова — на глазах всего знатного Петербурга.

К стыду своему, узнал Никита Иванович, что его сестра, бывшая замужем за князем Куракиным, истинно русская красавица и почтенная скромная женщина, увлеклась Орловым. А гвардеец не привык делать тайн из своих любовных приключений. Пятно грязи легло на репутацию сестры. А Орлов уже наметил себе жертву повыше. Очертя голову, бросился он в объятия великой княгини, и скоро во всех гвардейских полках уже соединяли их имена. В полках боготворили Орловых за смелость, безумство и молодеческую удаль.

Никита Иванович возненавидел Орлова. Ему претили эти безумные выходки, выставление напоказ своих любовных связей, претила грубость и дикость необразованного и неумного мужлана. Но он был принужден скрывать свои чувства. Панин хорошо владел собой, ничем не показал, что знает альковные тайны великой княгини, и даже намеком не позволил оскорбить ее.

Как права была Елизавета! Екатерина позволяла себе открыто разъезжать с Григорием в коляске по городу, принимать его в своей резиденции, город с изумлением толковал об этой связи и о странном поведении супруга Екатерины. Но тому ни до чего не было дела. Как раз в это время он увлекся новой фавориткой — Елизаветой Воронцовой. Ее в шутку как-то назвала Елизавета мадам Помпадур.

Так что времени для общения со своим отпрыском не хватало ни у отца, ни у матери. С грустью глядел Никита Иванович на белокурую головку своего Воспитанника и припоминал слова, сказанные ему Елизаветой.

«Как тесен мир», — думал Никита Иванович. Сестры Воронцовы были ему племянницами по какой-то дальней линии. Старшая, Мария, вышла замуж за графа Бутурлина, средняя, Елизавета, мечтала о браке с великим князем, а у младшей, княгини Дашковой, квартировал Панин по приезде в Петербург. Теперь ее в столице не было, она поехала повидаться со своей свекровью в Москву, и Панин пользовался апартаментами Дашковых. Тут у него и роскошный кабинет, и изрядная столовая, и громадная опочивальня, и комнаты для слуг. Своего повара Панин вывез из Швеции и, когда ему не случалось обедать во дворце, лакомился такими блюдами, которые в высшем петербургском обществе еще оставались неизвестны. Привез он и картофель, о котором здесь еще не слыхали, а в Швеции, вывезенный из Ирландии, уже давно был известным кушаньем.

Он слышал, что великая княгиня и его племянница Екатерина Дашкова подружились, и Панин со страхом ждал приезда хозяйки. Какова-то она, не так ли развращена, как Екатерина? Происхождением Бог не обидел Екатерину Дашкову. Славный клан Воронцовых насчитывал столько поколений, служивших царю и Отечеству, что и не сосчитать. Имена Воронцовых еще в XV столетии упоминались, как покрывшие себя славой в сражениях с могущественной Литвой, грозным Крымским ханством. А дипломату из рода Воронцовых боярину Михайле Воронцову пришлось провести немало месяцев в заточении, в замке Або в Швеции, куда он был послан с дипломатической миссией. Никита Иванович видел и камеру, где содержался его знатный родственник, когда находился в Швеции. Боярин Михаил Воронцов стал поручителем завещания великого князя Московского Василия III, передававшего престол малолетнему сыну своему Ивану, которого впоследствии вся Европа назвала Грозным, а брат Михаила — боярин Федор-Диомид — стал воспитателем юного царя. Причуды и нелепые детские оплошности уже тогда странного юного самодержца стоили ему головы — боярин Федор-Диомид был обвинен в покушении на полноту самодержавной власти. Его сын также подвергся монаршей опале и был обезглавлен, хотя второй сын сложил голову на ратном поле под знаменами Ивана Грозного.

Так что родовитостью и древностью своих предков могла бы похвастаться Екатерина Дашкова, в девичестве Воронцова. Но и самой ей очень повезло — крестной матерью ее стала Елизавета, а крестным отцом — нынешний великий князь Петр Федорович.

Но ведь родовитость и древность великих предков еще не избавляют от глупости. Михайла Воронцов, ставший после Бестужева великим канцлером, был до крайности глуп и туп, а любимая двоюродная сестра Елизаветы из рода Скавронских Анна Карловна, супруга Михайлы Воронцова, так и не научилась русским привычкам и обрядам, страдала от жестоких морозов и скуки высшего общества, болезненно и грустно воспринимала все происходящее и тихонько умирала во дворце сиятельного мужа, извлекшего все выгоды женитьбы для одного себя.

Отец Екатерины Роман Воронцов не слишком много внимания уделял детям — игра в карты, женщины и вино составляли всю его жизнь. Трое детей — две дочери и сын Александр, разбросаны были по родственникам и друзьям, и, случалось, годами не видел отец своих отпрысков.

Какова же должна быть эта знатная подруга великой княгини, получившая в наследство и беспорядочность ума своего отца, и спесь родовитых предков?

С волнением ждал Никита Иванович родовитую хозяйку, заранее решая, как вести себя с племянницей Михайлы Воронцова, тупость и глупость которого он уже успел испытать на себе и потому презирал этот боярский род…

Но Екатерина Романовна оказалась много сложнее и интереснее, чем он предполагал. Невысокая и невзрачная, поражала она уродством. Черные испорченные зубы безобразили ее лицо, и без того покрытое мелкими оспинами, реденькие волосы, хоть и зачесанные в высокую прическу по моде того времени, были тусклы. Но зато глаза, маленькие, серые, поражали ясностью и проницательностью. Они глядели на человека так, что казалось, проникают до самой сути, до самой души и обнажают все скрытое. Вдобавок при первом же знакомстве с Дашковой уловил в ней Никита Иванович неподдельный интерес к истории, дипломатии, к государственной политике и безмерно удивился — откуда в этой избалованной вниманием и богатством восемнадцатилетней девочке такая прозорливость ума, такое богатство знаний и сведений, которые под стать лишь образованнейшему человеку.

Но потом нашлись и причины такого обширного образования — Екатерина Дашкова читала не одни романы о рыцарской любви и похождениях знатных дам, как то принято в знатных семействах, а еще и книги, дисциплинирующие ум и наводящие на размышления.

В первый же вечер представления Екатерине завела она разговор о Плутархе и Монтескье, принялась сравнивать различное их отношение к государству и власти вообще. Никита Иванович изумился — никак не надеялся найти в Дашковой ум мужчины, а не изнеженной девицы, и вскоре вечера они уже коротали вдвоем, рассуждая на равных. Ему, сорокадвухлетнему, много видевшему дипломату, и ей, восемнадцатилетней дурнушке, случалось обсуждать такие вопросы, что занимали лишь немногих из всего образованного петербургского общества. Признал ее равной себе, когда она наизусть процитировала то место из Монтескье, где автор спорит с Плутархом:

«Не счастье управляет миром; об этом можно спросить римлян, которые одерживали непрерывный ряд успехов, когда следовали в управлении всем известной системе, и претерпели непрерывный ряд неудач, когда стали руководствоваться другою. Есть общие причины, нравственные и физические, которые действуют в каждом государстве, возвышают, поддерживают или разрушают его. Все события находятся в зависимости от этих причин, и если случайный исход сражения, то есть частная причина, погубил какое-нибудь государство, то за этим скрывается общая причина, в силу которой государство должно было погибнуть вследствие одной только битвы. Одним словом, главное течение истории народа влечет за собою все частные случаи…»

Восемнадцать лет, а судит, как мудрый старец. Восемнадцать лет, а уже родила двух детей. До безумия любит своего красавца Дашкова, у которого только и хватает ума, что рядиться на парады и на смотры да гарцевать на коне в кавалергардском полку. Не видит ни глупости его, ни транжирства, ни ветрености и бесконечных измен. Правда и то, что он, Дашков, не так, как великий князь Петр, который в случаях трудных прибегает к нелюбимой жене, Госпоже Подмоге, за советом, но и он слушает в пол-уха то, что советует ему Дашкова, нелюбимая, да зато умная жена…

Нелюбимые отцом, оставленные в младенческом возрасте рано умершей матерью, все три сестры Воронцовы не блистали красотой, да зато в уме и практической сметке было им не отказать. Старшая, Мария, вила веревки из своего графа Бутурлина, младшая, Екатерина, жила только любовью к Дашкову и книгам, а средняя — Елизавета, толстая, рябая, неповоротливая, мечтала только об одном — выйти замуж за великого князя. Ее не смущало, что у Петра — жена, что эта умная, честолюбивая женщина ненавидела ее со страстью не за одно то, что спала с мужем, а именно за честолюбивые мечты — их Елизавета и не скрывала ни от кого.

И Панин с грустью думал о дальнейшей судьбе Елизаветы Воронцовой — нет, умный и честолюбивый политик, если и мечтает о чем-нибудь, то должен за семью замками прятать свои мысли и мечты, никому не имеет права открывать сердце. Всегда найдется враждебное ушко, всегда найдется дерзкий и злобный язычок. Уж он-то знает, как вредно, бывает обронить неосторожное словцо, уж он-то давно понял, как ненадежны стены самых крепких замков и дворцов, как тонки и прозрачны самые тяжелые перегородки и занавеси…

Разговоры с княгиней Дашковой убедили его, что не одни только мужчины живут честолюбивыми планами и умеют скрывать затаенные мысли. Княгиня Дашкова, восемнадцатилетняя дурнушка, его племянница и невзрачная особа, нравилась ему все больше и больше…

Младший сын Иллариона Гавриловича, Иван Илларионович, дядя княгини Дашковой, сидел безвыездно в Москве, осуждал братьев Михаила и Романа за слишком сильное желание богатства и власти, потому как женат был на единственной дочери Волынского и знал, чем кончается барская любовь.

Совсем недавно просмотрел Никита Иванович старое дело Артемия Волынского. Чуть было не хватил его удар апоплексический, настолько кровавое дело было. И приходил Никита Иванович к заключению — как ни погоняй историю, а движение ее всегда зависит от сцепления случайностей, состояния умов, уровня умственной силы в обществе и некоторого количества воинской силы под рукой.

Вот хоть бы дело Волынского…

Не будь так завистливы и жадны бояре, пригласившие Анну Иоанновну на царство, будь у них хоть немного согласия между собой, возможно, и в истории России возникло бы парламентское правительство, как в Англии или Швеции. Но нет, слишком уж грызлись между собой бояре, слишком завидовали друг другу, потому и разорвала Анна кондиции, составленные для нее правительствующим Сенатом — Семибоярщиной.

Сколько тогда вольных речей слышалось, тогда, в три недели февраля 1730 года, что и во все времена не слыхать было!

Павел Иванович Ягужинский, славный питомец Петра Великого, кричал с пеной у рта:

— Долго ли нам будет терпеть, что нам головы секут? Теперь время думать, чтобы самовластию не быть…

Артемий же Петрович Волынский опасался, что вместо одного государя восстанут семь или восемь.

— Слышно здесь, что делается у вас и уже сделано, чтоб быть у нас республике. Боже сохрани, чтоб не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий. И так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать, да еще и сыскать будет трудно…

Словом, разброд в умах бояр был сильнейший — думали ограничить власть самодержавную, да не знали, сколькой мерой отмерить.

Кондиции, не глядя, подписала Анна Иоанновна, да только власть ее самодержавная вернулась в сей же час. Собрались возле Кремля до восьмисот человек, да и закричали:

— Не хотим, чтобы государыня жила по законам. Пусть учиняет, что хочет, как ее отцы и деды делывали. Мы за нее головы сложим.

Разорвала Анна Иоанновна кондиции, с тем и власть самодержавная вернулась.

А казнили только кабинет-министра Артемия Петровича Волынского с приятелями.

Кабинет министров придумал Остерман взамен Верховного совета бояр. Всего три персоны входили в него — старик канцлер Гаврила Иванович Головкин, довольный уже тем, что пережил шестерых царей и ни разу не только не был колесован, но даже не бывал и на дыбе, князь Алексей Михайлович Черкасский, известный ленью, толщиной и сказочными богатствами, и Остерман, который в этом кабинете делал, что хотел.

Старик Головкин через три года умер, за ним последовал и Ягужинский, введенный в кабинет Бироном. Тогда всесильный временщик ввел в кабинет Артемия Петровича Волынского, надеясь на то, что Волынский будет благодарен ему за то, что спас в свое время от топора — сильно проворовался Волынский, будучи казанским губернатором.

Да только на людскую благодарность рассчитывать нечего. Скоро Волынскому власть Бирона стала неудобной — мечтал, чтоб всю получить, а Бирона свалить.

И сочинил он донос на Остермана, как главного помутителя добрых дел, совершаемых честными людьми.

Бирон правильно понял, что сегодня подводит под топор Волынский Остермана, а завтра — станет в том же уличать его, Бирона. И натравил на Волынского саму государыню. Она и ответствовала Волынскому:

— Ты подаешь мне письмо с советами, как будто молодых лет государю.

— Резолюции от нее никакой не добьешься, — негодовал Волынский в узком кругу приятелей, — герцог Бирон что захочет, то и делает.

А тут ему донесли, что кто-то на него самого написал басню, да такую скандальную и длинную, что не узнать в ней самого Волынского невозможно. А сочинять такие стихи умел в Петербурге только один человек — секретарь Академии наук Тредиаковский.

И стихи там были такие обличительные, что Волынский взъярился.

«Дел славою своих он похвалялся больно,

И так уж говорил, что не нашлось ему

Подобного во всем, ни равна по всему…»

Не долго думая, вызвал Артемий Петрович Тредиаковского к себе и своеручно вправил мозги. Тот уехал от Волынского с подбитым глазом и глухим ухом…

Поехал было Тредиаковский жаловаться Бирону, да на беду опять в приемной Бирона встретил Волынского. Побивши еще Тредиаковского, велел Артемий Петрович взять пиита под караул и снова лупцевать. Беспамятного Тредиаковского так и оставил под караулом.

Да только на следующий день был на дворе великий праздник — женили придворного шута Голицына да дурку Буженинову. Отстроили на льду Невы дворец великий изо льда, все в нем, как настоящее, но изготовлено изо льда — и столы, и кровати, и рюмки, и свечки.

И Тредиаковский должен был тут читать свои стихи. Надели на него маску, да и вывели перед гостями, несмотря на побои и долгое беспамятство. Прочитал стихи Тредиаковский, и снова бросили его в караульню. Потом дали десять палок и вытолкали вон.

Тредиаковский не успокоился и подал рапорт о бесчестии. Академия наук доложила Бирону.

Тот не забыл записки Волынского и гнева его на императрицу и герцога. Поискал свидетелей — нашелся дворецкий, рассказал, как непотребно отзывался его господин об императрице и герцоге. И закрутилась машина.

Волынского арестовали, пытали на дыбе. Не сразу признался Артемий Петрович, но, когда обломили ему руку и били палкой, показал про проект «Поправление государственных дел». А уж потом императрица поняла, что, сваливши Остермана, хотел Артемий Петрович сам стать государем.

Генеральное собрание создали для вынесения приговора. Предлагали разные казни — урезать язык да посадить на кол, четвертовать, колесовать, отсечь голову. Анна Иоанновна милостива была и ослабила суровость решения — Волынскому отрубили обломленную руку и голову, двум его приятелям отсекли головы, а остальных били кнутом и сослали в Сибирь. Бирон подобрал в кабинет министров вместо Волынского Бестужева-Рюмина, и в течение многих лет он был начальником и указчиком Никиты Ивановича, сохранив власть и при Елизавете…

С невинного вроде бы рассказа о Волынском начались их разговоры с княгиней Дашковой о нынешнем царствовании и о будущем. Оба знали, что Елизавета плоха, что пусть год-два, но не протянет она долго. И тогда по всем правилам наследования взойдет на престол Петр Федорович. И непредсказуемый, самовластный, тянущийся к Пруссии, готовый превратить Россию в придаток Пруссии, что может он натворить на российском престоле? Воистину неисповедимы пути Господни…

Странно, вроде бы Дашкова как сестра Елизаветы Воронцовой, нынешней фаворитки Петра, могла не опасаться за свое будущее, но она страшилась одной мысли получить благополучие из рук любовницы царя. И Панин открыл в Дашковой еще одну привлекательную черту — она при всей взбалмошности и капризах была существом благородным, презиравшим постыдные, низкие приемы прихода к власти. Цель для нее не оправдывалась средствами.

С той поры не было собеседников более откровенных и разумных. Никита Иванович не стеснялся в разговорах с княгиней Дашковой, и она многое усвоила из его громадного жизненного и дипломатического опыта. Едва выдавался свободный вечер, они садились за чайный стол. Не было ни вина, ни карт, привычных в то время средств для препровождения времени. Были беседы, долгие, серьезные, касавшиеся всех вопросов государственного устройства.

Никита Иванович иногда недоумевал. Что заставляло его открыть свои мысли этой восемнадцатилетней дурнушке, родовитой и избалованной жизнью, что позволяло ему смотреть на нее, как на товарища по трудному пути, что толкало его к беседам и разговорам с ней, затягивающимся иногда за полночь? Знания ее были книжные, но разнообразные, мысли глубокие, почерпнутые из недолгого опыта придворной жизни, но суждения настолько здравы, что иногда он изумлялся им.

Все их беседы и чаепития не остались втуне…


Глава тринадцатая | Граф Никита Панин | Глава пятнадцатая







Loading...