home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава одиннадцатая

С некоторых пор Никита Иванович довольно охладел к делам. Все, что он предлагал государыне, встречало такой мощный отпор со стороны партии Григория Орлова, что он и не надеялся провести в жизнь начинания, о которых мечтал и о которых так много говорили они с Екатериной перед переворотом. Правда, со смерти Бестужева-Рюмина потерял Григорий хитрого и ловкого советника, а сама Екатерина начинала понимать, что за ангельской внешностью Григория не скрывается ничего, кроме удальства, молодечества и откровенной глупости. Тем не менее все мысли и идеи Никиты Ивановича извращались самым странным образом.

Григорий очень рассчитывал вступить в брак с императрицей. Вся его родня толкала его, поддерживала, а Бестужев даже ездил по высшим сановникам империи с письмом, в котором будто просили они вступить в брак с Григорием «буде наследник хвор, болезнен, часто неможет и от того расстройка дел государственных произойти может».

В ответ на это письмо Екатерина получила заговор Хитрово и убедилась, что семейство Орловых своей наглостью, высокомерием и заносчивостью сумело отвратить от себя почти всю гвардию, не говоря уж о родовитых семействах.

Орлов знать ничего не хотел, пустился в загул и любовные приключения, оскорблял и обижал свою августейшую любовницу и покровительницу.

Екатерина страдала от его измен, изводила сердце подозрениями, но твердо стояла на своем — императрицей ей не быть, коли пойдет замуж за Орлова. А свои честолюбивые мечты она не намерена была пустить по ветру даже ради этого красавца.

Царица переписывалась почти со всей Европой, ей так хотелось прослыть просвещенной монархиней, а для этого нужны были дела. Панин внушал ей свои идеи, старался провести в жизнь преобразования, но все они получали какой-то странный оттенок, выворачивались словно бы наизнанку…

Нужны просвещенные законы, которые бы и самого государя могли обуздывать…

Законы? И Екатерина созывает собрание для составления нового Уложения для законов, созывает всех, даже депутатов от крестьянского сословия. Депутаты спорят и ругаются целый год, но так ни к чему и не приходят. Дворяне возмущены, что какой-то крестьянин смеет сидеть в одном с ними собрании и даже речи говорить.

Нет, русские помещики еще не дошли до мысли, что свободный крестьянин, как в Швеции, может работать лучше, кормить всю страну, а не только своего господина.

Идея Панина вывернулась наизнанку — дебатами, разговорами. Он с горечью сознавал, что не созрела еще Россия для отмены крепостного права, что дворянство — темное и невежественное — не откажется от рабов и сметет любое правительство и любого государя, покусившегося на его господство.

Екатерина подтвердила указ Петра о вольности дворянской. Петр разрешал дворянам выходить в отставку по своему желанию — Екатерина еще расширила эти права. Теперь дворянин мог вообще не служить, а жить трудом и промыслом крепостных. Последние обязанности этого класса были уничтожены. Дворянство имело теперь только права. Даже защиту государства Екатерина признала необязательной для господ…

И дворяне выжимали из своих крепостных все, что могли. Безнаказанность усилила жестокость, рабство стало невыносимым.

Видел это Панин, с горечью сознавал, что рабство — тормоз для развития России, и мягко, ненавязчиво старался и Екатерине внушать эти мысли. Но трон подпирался дворянством, и Екатерина не могла подводить мину под свое царствование.

Панин не раз указывал Екатерине, что население уменьшается, что крестьяне бегут в другие страны, тем пополняя население тех государств.

— Надо увеличивать население? — снова переворачивала его мысль Екатерина. — Будем ввозить колонистов.

И ввезла немцев и даровала им лучшие земли, вроде бы пустующие, но почти повсеместно занятые русским населением.

Немцам отводили самые плодородные земли, обеспечивали их деньгами на переезд, селили в уже построенных домах.

Местные крестьяне возмущались, когда их просто выселяли, сгоняли с земель. Колонисты-немцы благоденствовали, а русский крестьянин снова оставался гол, бос, наг и бежал искать лучшей доли.

Екатерина поручила опекать новоприбывающих переселенцев Григорию Орлову. Земли, занятые местными крестьянами, он решил дать им на выкуп, а если не могут выкупить, отнимать. Наделы колонистам были отданы бесплатно и в двадцать-тридцать раз превышали наделы крестьян.

Интересно, что эти немцы не испытали никакой благодарности к столь щедрой для них императрице: когда много лет спустя в Крыму было решено поставить памятник Екатерине, колонисты отказались вносить пожертвования и демонстративно отсутствовали на его открытии. Зато в 1901 году на их деньги в Москве на Божедомке был сооружен памятник германскому канцлеру Бисмарку.

Сколько Никита Иванович ни старался, но образ отца, Петра III, таинственным образом исчезнувшего, манил и пленял воображение наследника. Он не помнил его — слишком редко наведывался тот к сыну. Только однажды, когда в Петербург приехал принц Георг Гольштейн-Готторпский — дядя Петра и Екатерины — уговорил его Никита Иванович сделать Павлу экзамен. Не прямо обращался к царю, а через принца, иначе заманить императора к родному сыну не представлялось возможности. Петр отговаривался: «Все равно я в этом ничего не понимаю», — но дядя настаивал.

Петру пришлось присутствовать на экзамене. Павел очень волновался, и Никита Иванович долго успокаивал цесаревича.

Однако экзамен провели, и обрадованный отец бросил фразу, которая запомнилась Павлу на всю жизнь:

— Право, думаю, этот плут знает больше нас с вами…

Эту фразу Павел берег в душе. Никто, конечно, не заговаривал при нем об отце, и эта таинственность сформировала у него мнение, которое он потом высказал в письме к Никите Ивановичу в такое время, когда уже можно было думать о цельности характера Павла:

«Вступил покойный мой отец на престол и принялся заводить порядок, но стремительное его желание завести новое помешало ему благоразумным образом приняться за оный. Прибавить к сему, что неосторожность, может быть, была у него и в характере, и от ней делал многие вещи, наводящие дурные импрессии, которые, соединившись с интригами против персоны его, и погубили его»…

Панин замечал, что ум Павла крепнет, и ум логический, и отношение его к Екатерине стало существовать по контрасту с отношением к отцу…

Никита Иванович все больше и больше разочаровывался в Екатерине. Он видел, как фавориты наполняли ее двор, как раздаривала она крепостных, ордена, чины, богатства Григорию и Алексею Орловым, понимал, что императрица страшится, боится удальцов, потому и задабривает. Своему сыну, наследнику престола, отпускала она деньги со скупостью истой немки-хозяйки.

Встреча с Анной Строгановой повернула его жизнь в другое русло. Едва вставал он, как с тщательностью делал туалет, заботился о нарядах и париках, уезжал в дом Строгановой и проводил там не только целые дни, но и ночи.

Но никогда не оставался наедине с хозяйкой дома.

Вечно у Строгановой толпился народ — обожатели, искатели денег, самый разный люд, все больше из богатых и знатных.

Никита Иванович подолгу разговаривал со всеми, играл в карты нередко до пяти-шести часов утра, но никогда не мог остаться с Анной наедине, никогда не мог сказать ей о своей глубокой привязанности и любви.

Поведение его, однако, вызвало толки не только в Российской империи. Панина уже знали в Европе, знали, кто стоит за всеми дипломатическими интригами и интересами России, и иностранным государям была небезразлична фигура первого министра по иностранным делам. Его пытались подкупить, предлагая немалые деньги, но он, всегда нуждавшийся в средствах, с негодованием отвергал взятки, слыл неподкупным и старающимся ради только интересов России. И потому малейшее его слово переносилось в Европу.

Вот как писал об этой поре его жизни сэр Джордж Макартней государственному секретарю герцогу Графтону в Лондон:

«Упомянув в письме от 8-го текущего месяца о намерении моем подробнее описать вам положение Панина при здешнем дворе, берусь за перо, чтобы уведомить вашу милость, что, хотя он по-прежнему еще облечен министерской властью и все дела по-прежнему зависят от него, однако я опасаюсь, что влияние его слабеет. Несколько месяцев тому назад он страстно влюбился в графиню Строганову, дочь канцлера Воронцова, даму необычайной красоты и живого ума, развитого путешествиями и украшенного всеми совершенствами образования. Она рассталась с мужем с год тому назад… Я не предполагал, что эта страсть Панина повлечет за собой серьезные последствия, и думал, что по всем вероятиям будет непродолжительна, а посему до сих пор не считал нужным говорить о том вашей милости, но теперь страсть эта достигла таких размеров, что я не могу далее обходить ее молчанием, тем более, что как сама дама, так и ее друзья употребляют самые хитрые уловки для того, чтобы не дать остыть этому чувству… Для Панина вредные последствия, возникающие от этих несчастных отношений, состоят в том, что по его небрежности и рассеянности все дела в застое или подвигаются с более чем русской медлительностью, сам же он начинает терять уважение общества, которому трудно простить человеку его лет, положения и опытности до того нескрываемую и юношескую страсть. Враги его не преминули воспользоваться этим случаем для того, чтобы выставить на вид неприличие и дурной пример такой слабости в министре ея величества и воспитателе наследника престола»…

В уши Екатерине со всех сторон шептали о любви Панина, выставляли на вид его поведение и охлаждение к делам! Но что было Никите Ивановичу до этого! Он ложился спать и мечтал, что завтра увидит свою царицу, теперь безраздельно властвующую над ним. Он вспоминал округлые белые руки, белоснежную улыбку, развившийся локон, спустившийся на шею, золотые волосы. Как походила она на Елизавету, как сверкали ее ясные голубые глаза, как золотились и искрились бриллиантовые подвески на нежной лебединой шее, какие маленькие ушки выглядывали из-под высокой прически, а в них покачивался алмаз величиной с целую фалангу пальца! Он был без ума от ее живости и остроумия, мог разговаривать с ней часами. Но это редко удавалось. Всегда и всюду сопровождала ее целая толпа придворных шаркунов, всегда и всюду была она одариваема лестными комплиментами, подарками, редкостными цветами и фруктами, обожанием целой толпы поклонников ее таланта, ума, красоты…

Она действительно была очень похожа на свою двоюродную тетку — Елизавету. Анна Карловна, ее мать, приходилась двоюродной сестрой императрице, происходила из лифляндских крестьян, и это сказывалось на ее воспитании и образовании. Но Елизавета позаботилась обо всех родных своей матери Екатерины I. Сказочные богатства, титулы — все было сложено к их ногам. Но Анна Карловна Скавронская так и осталась лифляндской крестьянкой, хотя и пообтесалась немного при блестящем дворе Елизаветы. Гоняющийся за богатством, глупый и тугой на ухо Михаил Воронцов, ничего не имеющий за душой, кроме старинного родового титула, позарился на лифляндскую крестьянку Анну Карловну, и не зря. Мало того, что он стал обладателем сказочных богатств, но еще Елизавета одарила его титулом великого канцлера, хотя и знала, что глуп, туп и не способен к делам. И внучатую племянницу свою выдала замуж за наследника богатейшей империи Строгановых, владельцев многих заводов и фабрик, крепостных и денег без счету, чтобы владела этим Анна Строганова, урожденная Воронцова.

Да не пришлось богатство по душе Анне. Совсем молоденькой ездила она за границу с мужем, Александром Строгановым, тоже женатым не по собственной воле. И бегала по модным лавкам, покупала гостинцы для дворовых девушек, отсылала домой вместе с огромными посылками мужа, таскавшего ее по музеям и галереям, по развалинам древних храмов и лабораториям ученых.

Все это быстро опротивело Анне; она не склонна была к увлечениям мужа, и скоро отвращение победило в ней ее природную застенчивость и взяла верх мрачная заносчивость и пренебрежение. Детей у них не было, а Строганов — по-рыцарски воспитанный — предоставил жене полную свободу.

Она не довольствовалась и этим — хотела получить развод и снова выйти замуж — уже по своему выбору. Недостатка в поклонниках у нее не было…

Теперь Никита Иванович день и ночь старался выполнить все пожелания Анны: то пристроить ко двору младшего из троюродных племянников, то выйти к императрице с просьбой о присвоении чина двоюродному ее брату, то найти чин для какого-то дальнего родственника, приехавшего из Лифляндии. Тысячи просьб, и все сопровождались улыбкой, ясным взглядом, туманным облачком недовольства при отрицательном ответе. Кого только не пристраивал Панин! Сам в ужасе думал, что же он делает? Но улыбка Анны сияла перед ним, и он совершал тысячи безумств, только бы заслужить слова ее благоволения…

Ему было сорок девять, ей не дотягивало и до тридцати. Он с ужасом ждал, что она может избрать кого-то из более родовитых. Получит развод, станет свободной и выберет из блестящей свиты, ее постоянно окружавшей, молодого, такого же блестящего. А Панин мечтал о тихом семейном счастье, таком, как у брата Петра.

К сожалению, взгляд его всегда направлялся не на скромных девушек, могущих стать деятельными и верными супругами.

Почему судьба даровала ему такое сердце, которое заставляло Никиту Ивановичу обращать внимание на самых блестящих первых красавиц?

Он вспоминал о Елизавете, и тихая грусть сжимала его сердце, но образ ее вытеснялся другой королевой — Анной Строгановой, и мысли постоянно возвращались к ней.

Сегодня он увидит ее на балу, и Панин придумывал тысячи уловок, чтобы придать себе более молодой и величественный вид. Он требовал от куаферов завивать парик с семью буклями, натирал лицо льдом, чтобы изгладить морщины, и дошел до того, что стал сурьмить брови.

Никита Иванович понимал, что делает глупости, ему становилось смешно, и он решался бросить все, остановиться, не видеть ее!

Но тянуло и тянуло его к ней, и он оставлял все дела и мчался туда, где она могла быть: на спектакле, на балете, в котором блистала, на куртаге, на обеде.

Снова и снова выискивал сановник места, в которых она бывала с неизменною свитою из блестящих придворных, тянувшихся за ней хвостом, и бывал счастлив, если любимая позволяла поцеловать один ее белоснежный пальчик, если ясные глаза обращались к нему с добротой и лаской. Он страдал от неясности и неопределенности их отношений, а Анна уходила от решительных объяснений, ей постоянно было некогда, и она находила лишь возможность бросить ему несколько слов с неизменной просьбой о ком-то или о чем-то.

Он был счастлив выполнить ее просьбу, хлопотал, но в душе смутно понимал, что Строганова просто пользуется его расположением, чтобы вытягивать из него все, что может, и прощал ей, лишь бы она посмотрела на него ласковым взглядом, ибо сердце его трепетало и замирало при одном этом взгляде, при одном повороте ее царственной шеи.

Так и сяк ругал себя «старый кобель, вон уже и брюшко оттопыривает камзол, и седые волоски появились в черных бровях, и горькие складки залегли вокруг рта, а тут — такая красавица, молодая, свежая и румяная…»

И все равно ехал туда, где бывала царица сердца, выполнял малейшие просьбы, одаривал царскими подарками, залезая в долги, и ждал ласкового взгляда, улыбки, как небесного дара.

Панин охладел к делам — депеши ждали и еще подождут, государи Европы могут и должны подождать, пока он видит Анну. Да и что по сравнению с ней все судьбы мира, что по сравнению с ее улыбкой все заботы и хлопоты! Никита Иванович мечтал держать Анну в своих руках, мечтал, что она родит ему наследника, он неотрывно думал о ней и только о ней…

Не раз и не два упрекал он ее, что не дает ему достаточно доказательств своего к нему расположения, но Анна ускользала от ответа, находила тысячи причин, чтобы держать его возле себя, но и не приближать слишком. Панин устал от неопределенности, от пустоты ее обещаний и однажды не выдержал:

— Анна, я вас люблю, скажите мне свое «да», и я буду счастливейшим из смертных. Если вы не любите меня, скажите прямо, и я не стану вас преследовать. Поглядите, как хихикают все окружающие вас поклонники — старый лис, на кого ты заглядываешься, кому целуешь ноги, кому отдаешь весь жар и пыл души? Душа моя изныла, я не могу больше так. Вы не хотите одарить меня лаской, зачем же я буду приезжать к вам и преследовать вас своими взглядами и подарками. У вас прекрасная душа, и она не должна выносить лжи и лицемерия. Я люблю вас, скажите «да» или отошлите меня…

— Никита Иванович, вы для меня самый лучший из людей, — потупилась Анна, — как я желала бы составить ваше счастье, но ведь есть же к этому препятствия, мой развод до сих пор в рассмотрении…

Она взглянула на Панина. Рот его сурово сжался, и Анна поняла, что может потерять такого драгоценного поклонника.

— Хорошо, — сказала она, — приходите завтра к черному ходу, я велю не закрывать… Заходите прямо в диванную, я буду там одна…

Он нежно поцеловал ей руку. Неужели свершится его счастье, неужели богиня сойдет к нему с небес?

Никита Иванович уехал настолько счастливый, что весь этот день и весь следующий только и думал, что наконец-то останется с нею наедине, сможет поцеловать белоснежную шею, погладить бархатистую кожу, сможет обнять и прижать к груди эту раззолоченную красавицу, с которой связывал столько надежд…

Эти два дня Панин провел как в тумане. Ему приносили какие-то бумаги, он что-то подписывал, не глядя, не вникая в смысл, говорил какие-то слова, не думая, какое произведет впечатление. Даже забыл поцеловать на ночь цесаревича, и тот надулся и весь день старался показать, как обижен на своего воспитателя.

Никите Ивановичу не было дела ни до чего, в его глазах стояла она, богиня, царица, обладательница его души и его тела, его сердца и всего, что ему принадлежало. Даже известие, что Екатерина даровала ему и брату титул графа, воспринял он совершенно равнодушно.

Какое ему было дело до всех почестей мира, если его ожидало неземное счастье, которое держала в своих белоснежных ручках эта удивительная женщина, наконец-то сошедшая с олимпийских высот, чтобы даровать ему, самому ничтожному из людей, высшую радость и высшее счастье, что он видел на земле. И глаза его с лучезарной любовью обращались к образу Господа, висевшему в кабинете: «Господи, за что даруешь ты мне такую радость? Чем заслужил я, презренный, твое благоволение, что сделал я? Господи, благодарю тебя за это, благодарю тебя за то, что ты доставляешь мне миг самой бесценной радости, ты даешь мне твое благоволение…»

Он еще долго молился и плакал от счастья, и не подозревая, что можно так любить и так быть благодарным судьбе за ее милость…

К вечеру того дня, когда Анна назначила ему рандеву, он начал готовиться с самого утра. Никита Иванович тщательно делал свой туалет, разглядывая в потускневшем зеркале немного оплывшие и отяжелевшие черты, помадил поредевшие волосы и тщательнее обычного требовал завить парик. Потребовал белоснежное белье, все в кружевах и вышивке, тщательно просмотрел камзолы и приказал подать самый лучший, а уж о чулках и подвязках говорил с такой настойчивостью, что переменил пять пар подряд, пока не выбрал самые тонкие и самые лучшие. Туфли сто раз перемерил, чтобы выбрать наиболее модные, но и самые удобные. Словно старая кокетка, перебирал свои одежды, облекая свое отяжелевшее тело в самые красивые наряды. Сам смеялся над собой в душе, но замирал от счастья, когда думал об Анне. Неотступно стояла она в глазах его, и руки его опускались сами собой. Как, она, такая молодая, царственная и прекрасная, согласилась на расположение к нему? Он и верил, и не верил своему счастью…

Вечером, завитой, нарядный, завернулся в темный плащ, скрывая лицо и блестящий наряд под толстой материей, отпустил всех слуг. На площади подозвал одного из извозчиков, уселся в самый темный угол пролетки, с трудом дождался, пока проедет версты три до дома, где теперь обитала Анна, переехав из дворца на Мойке, вышел и бросил извозчику весь кошель, набитый монетами.

— Не жди, — сказал он, — буду тут долго…

Извозчик уехал, а Никита Иванович с трудом добрался до черной лестницы и отворил низенькую дверь, предназначенную для слуг и поставщиков.

На лестнице было темно, едва горела на приступке площадки одна свечка в жестяном шандале. Никита Иванович поднимался по полутемной лестнице, и сердце его замирало. Он видел перед глазами все тот же милый и царственный облик. Она ждала его теперь, и Никита Иванович ступал с жаром и нетерпением.

Еще одна низенькая дверь, он едва пролез в нее, согнувшись, перешел полутемный коридор, едва освещаемый такой же одинокой свечкой в простом шандале, поставленном у дверей диванной.

Распахнул дверь диванной и замер.

Анна сидела на канапе, непохожая на себя, царственную, в кружке поклонников. Диванная освещена была худо — горели лишь свечи, поставленные между миртовых деревьев, расположенных по углам большой залы, да возле канапе стоял канделябр на пять свечей, выгодно освещавших красоту Анны.

Длинное голубое платье скрывало всю ее фигуру, а высокий стоячий воротник, тщательно накрахмаленный, вышитый узорами, подчеркивал стройность шеи, ее мраморную белизну.

Анна встала навстречу Никите Ивановичу и стояла у канапе, пока он прошел расстояние от двери до ее дивана.

Он шел медленно и осторожно, словно боясь расплескать чувство восторга и радости, вспыхнувшее в нем, едва увидел ее. Как она прекрасна! Золотистые волосы не были уложены в высокую прическу, а мягкими волнами вскинуты над теменем и заколоты драгоценными костяными гребнями. Голубое платье, слегка просверкивающее серебряными нитями, обволакивало всю фигуру, стройную и высокую.

Он бросил в угол свой плащ и упал к ее ногам. Ее руки, белоснежные и округлые, потянулись к нему, и он обнимал ее колени и целовал, целовал ее голубое платье.

— Встаньте, Никита Иванович, — нежно произнесла Анна, и Панин поднялся с колен и обхватил тоненькую талию. Она прижалась к нему лицом, и глаза его оказались вровень с ее высоким стоячим воротником, почти прозрачным и вышитым затейливыми узорами.

Прекрасная женщина прижалась к нему. Глаза его уловили какое-то движение на ее воротнике…

Медленно, переваливаясь на узорах и проваливаясь в тончайшую сеть, ползла по нему вошь…

Удивляться этому не стоило. Придворные дамы и кавалеры обзаводились чесалками на длинных ручках слоновой кости, чтобы при случае побеспокоить насекомых, гигиена двора — вся еще показная, скрывала и вшей, и клопов, и блох. Принять ванну было целым событием, а крестьянских бань в своих усадьбах вельможи чурались — слишком низким казалось им мыться в таких топившихся по-черному банях.

Никита Иванович завороженно следил за движениями вши. Отвратительное бледно-серое, почти прозрачное насекомое медленно и тяжко ползло по искуснейше вышитому воротнику, совершая какой-то лишь ему ведомый путь. Никита Иванович не отрывал глаз от насекомого. Вошь ползла и ползла, а руки Никиты Иванович разжались сами собой, а ноги чуть отступили в сторону. Анна все еще прижималась к нему, ожидая, когда возлюбленный начнет раздевать ее, а он стоял, вперив взгляд в серую, мертвенно-бледную вошь, ползущую до воротнику этой спесивой красавицы. Вся его страсть мгновенно улетучилась, и он ожидал мгновения, когда можно будет уйти необидно для ее самолюбия. И не знал, как ему поступить…

— Анна Михайловна, — произнес он уже отвердевшим голосом, — простите великодушно, но долее я не могу задерживаться, дела, знаете ли…

Он еще что-то говорил, лепетал какие-то слова, а сам думал, как ему выскользнуть из ее дома.

Анна в изумлении вскинула голову.

— Не понимаю, — гордо бросила она.

— Великодушно простите, — снова заговорил Панин, — не подумал, что могу оторваться от дел. Еще раз прошу простить меня…

Он отодвинулся от нее, подхватил плащ и почти бегом спустился по полутемной лестнице…

Уже на улице, выглядывая извозчика, Никита Иванович содрогнулся от отвращения. Анна исчезла из сердца и души, как будто ее и не бывало там никогда. Вместо нее теперь стояла в его глазах вошь…

Улица была темна и пустынна, переулки глухи, и Никита Иванович шагал по самой середине мостовой, увязая в сырой земле. Туфли его сразу промокли, сделались тяжелы и холодны, тончайшие чулки, облегающие ноги до колена, продувались насквозь мокрым ветерком, плащ едва хранил тепло, а извозчика все не было. Он шагал и шагал по самой середине темной мостовой и покачивал головой: «Старый дурак, показал тебе Господь, само Провидение, куда ты полез», — и вся тяжесть последних месяцев улетучилась, и он снова чувствовал себя легко и свободно.

Вдали показалась медленно бредущая кляча с возком, и Никита Иванович кинулся бежать, чтобы догнать извозчика. Он кричал во все горло, останавливая Ваньку, но тот все не слышал, и Никита Иванович, запыхавшись, подбежал уже к самому экипажу. Извозчик сидел с понурой головой: он уже отчаялся найти седоков в такую глухую полночь, но, увидев Никиту Ивановича, закутанного в темный плащ, остановился, бережно подсадил его и шагом повез ко дворцу.

Никита Иванович дрожал от холода в продуваемом возке, но радостно хохотал, и извозчик, лохматый мужик в нагольном тулупе и шапке-треухе, все оглядывался и оглядывался на странного седока. Как будто и барин, в плаще темном, да в парике, а ноги вон в каких тонких башмаках, да и чулочки не по погоде. И подозрение закрадывалось в душу бородатого мужика, привыкшего возить пьяных бар и ловких проходимцев.

Доехав до Зимнего, извозчик соскочил с козел и, прижимая Панина к сиденью, сказал грубым голосом:

— Двугривенный подавай, барин…

Никита Иванович схватился за карманы, но вспомнил, что весь кошель с монетами бросил извозчику, доставившему его к дому Анны, и опять захохотал — экая нелепость, даже дать извозчику нечего.

Лохматый мужик глядел на странного барина, хохочущего в его возке, и думал только об одном — надует барин, не заплатит.

— Погоди тут, — сказал Никита Иванович, отдышавшись от хохота, — вышлю тебе двугривенный…

Но мужик не выпускал Панина из возка, требовал сурово и презрительно:

— Знаю я вас, бескошельных. Тут ходов-выходов видимо-невидимо. Сколь раз возил уже тут всяких — нырнет в дверь, а потом ищи-свищи.

Положение, хоть и комическое, стало надоедать Панину:

— Говорю ж тебе, вышлю, погоди тут…

Но извозчик не унимался и все не выпускал Панина из возка.

— Ладно, — решил Панин, — бери мой плащ, небось, не двугривенный стоит. Да гляди, подожди, вышлю тебе деньги…

Извозчик угрюмо забрал плащ Никиты Ивановича, а тот, в промокших башмаках, в тончайшем белье, роскошном камзоле, скользнул в темные передние дворца.

Федота пришлось разбудить, он давно спал, притулившись на ларе в прихожей панинских покоев.

— Чего, чего? — затараторил он спросонок, не понимая, чего от него хочет Никита Иванович.

Мелких денег в бюро не оказалось, и Никита Иванович дал Федоту четвертной билет. Федот вытаращил глаза.

— Иди, отдай извозчику, ждет у крыльца, — приказал Никита Иванович.

— Помилосердствуйте, Никита Иванович, — взмолился Федот, — и так-то у нас денег нет, а тут четвертной, да извозчику. Ванька, как есть двугривенный стоит…

— Иди, иди, коли говорят, — опять захохотал Никита Иванович.

Он так легко и свободно чувствовал себя, как будто спала пудовая давившая тяжесть.

— Да скажи, за всех, кто не уплатил, я расплачиваюсь, — громко закричал он вслед Федоту.

Тот выскочил по лестнице, дивясь на Панина. Ишь ты, думал он, знать, хорошо приняли его в том доме, куда поехал, раз такой благодетель стал для Ваньки, которому красная цена — двугривенный.

Вытаращил глаза и лохматый извозчик — он уже хотел было отъехать и с горечью думал о том, что господа все норовят проехать бесплатно, а у него семья, и дети, и все дни на морозе…

Федот выскочил с крыльца:

— Ты, что ль, барина вез? — спросил он.

Извозчик встрепенулся — не обманул, однако, барин.

Но когда Федот подал ему четвертной, в ужасе закатил глаза: нет же сдачи с такого билета.

— Бери, бери, все тебе, — заворчал Федот.

От счастья было умчал, но тут же вернулся:

— Плащ барский вот, — кинул он Федоту.

А Никита Иванович упал перед образами:

— Господи, прости ты меня, старого дуралея…


Глава десятая | Граф Никита Панин | Глава двенадцатая







Loading...