home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава четырнадцатая

Панин, обычно такой спокойный и медлительный, буквально ворвался в кабинет императрицы.

— Матушка, — чуть не со слезами закричал он, — да что же он делает?

Екатерина сидела за туалетом. Она только что закончила натирать лицо льдом, и оно, мокрое, покрасневшее, отражалось в зеркале.

Царица недовольно обернулась к Никите Ивановичу.

— Не могли бы вы, граф Никита, объясниться более четко? — презрительно произнесла она.

— Простите, государыня, — припал на одно колено Панин. — Но мысли путаются, когда я получаю такие известия…

И он подал ей донесение Обрескова.

Екатерина пробежала глазами депешу…

Не далее, как вчера в одном из писем к своему корреспонденту в Европе она с восхищением и гордостью писала:

«Полагаю, что мои ангелы мира находятся теперь уже лицом к лицу с этими противными бородачами турками. Граф Орлов — без преувеличения самый красивый мужчина нашего времени — должен казаться действительно ангелом перед этими неотесанными мужиками. Свита его блестящая и избранная, но, бьюсь об заклад, его особа затмит всех окружающих. Странная личность, этот посол. Природа была так щедра к нему, как в отношении наружности, также и ума, сердца и души»…

И вот, пожалуйста, сюрприз!

Незадолго до Фокшанского конгресса, где должен был быть заключен мир с Турцией, противники освободили Обрескова. Он прослужил в посольстве России в Константинополе почти тридцать лет, знал досконально эту страну, нравы ее правителей, превосходно владел турецким языком и почитал пользу России высшим в мире достоянием. Однако на конгресс он был назначен вторым лицом после Орлова.

А Григорий начал с того, что нарушил все инструкции государственного совета и не предъявил туркам первоначальных жестких требований. Мало того, взялся за обсуждение самого сложного вопроса, на что никто его не уполномочивал — о независимости Крыма. Турки сразу осмелели и поставили под сомнение сами переговоры. Когда же Осман-Эфенди пошел на важную уступку, Обресков потребовал срочно сообщить в Петербург. Здесь можно было найти компромисс, но Орлов запретил сноситься со столицей.

Тотчас по приезде на место он все поставил вверх дном. Граф и не думал заниматься порученным делом. На заседании конгресса затеял ссору с Румянцевым и грозил его повесить в присутствии турецких представителей. Прерывал переговоры для празднеств в Яссах и проводил время в маскарадах и балах, щеголяя в камзолах, расшитых бриллиантами, посланными ему Екатериной.

Наконец, кто-то по дружбе сообщил ему, что императрица нашла себе другого фаворита, и Орлов бросил все и поскакал в Петербург…

Худшего исхода для переговоров с турками не могло и быть.

От бешенства Панин даже изменил своему обычаю ходить медленно и говорить основательно и не торопясь…

Но Екатерина поняла его.

— Худо, Никита Иванович, — улыбнулась она ему мокрым лицом в зеркале, — да увидишь, какой прием тут ему устроим…

Прием в самом деле не заставил себя ждать. За три десятка верст до Петербурга кибитку Орлова остановили, показали инструкцию о карантине — всех, прибывших с мест, где гремела эпидемия, запирать в карантин — и поместили в Гатчину, во дворец…

Вечером того же дня, как приехал Орлов, кто-то увидел среди придворных экипажей кибитку — небось Григорий приехал на маскарад? Екатерина испугалась, знала, что гвардия за Орловых, убежала в апартаменты Панина…

Впрочем, тревога оказалась ложной!.. Но фавор Григория закончился, хотя императрица долго еще заискивала перед удалым молодцом…

Конгресс в Фокшанах закончился полным провалом для России. На следующем конгрессе в Бухаресте турки теперь не уступали, со дня на день ждали они, что Швеция выступит против России. Мирный договор был согласован лишь частично. Порта затаилась — на Дону и Яике появился Пугачев…

Война с турками не закончена, польские дела требуют настоятельного вмешательства, а Пугачев успешно занимает район за районом и направляется уже к Москве. Положение оказалось критическим.

Звезда Орловых закатилась, но появилась новая — Григорий Потемкин. Он тоже был членом государственного совета.

Накануне заседания совета Екатерина получила известие, что Казань разорена бунтовщиками, губернатор со своей командой заперся в кремле. Со дня на день ожидалось наступление Пугачева на Москву.

Никита Иванович пришел на заседание в крайне угнетенном состоянии — ничего хорошего ни внутренние, ни внешние дела не обещали.

Екатерина казалась крайне пораженной известием о восстании и объявила:

— Намереваемся мы оставить здешнюю столицу и ехать в Москву для спасения первопрестольной и всей внутренности империи, потому настаиваю сказать о том каждому свое мнение…

Потрясенные члены совета молчали.

— Никита, граф Панин, скажи хоть ты, — требовательно обратилась к нему Екатерина. — Знаю, что скажешь дельно, не молчи…

Никита Иванович поднялся.

— Не только хорошо сделает императрица, если оставит столицу и уедет в Москву, чтобы самой оттуда действовать, но крайне бедственно в рассуждении целостности всей империи…

Екатерина с облегчением вздохнула: отошла ее пора гарцевать на коне впереди войск.

Потемкин, наоборот, высказался в пользу поездки Екатерины. Прежний фаворит «с презрительной индеферентностью все слушал, ничего не говорил и извинялся, что он не очень здоров, худо спал и для того никаких идей не имеет».

Остальные молчали.

Вызванный из Польши генерал Бибиков, направленный против Пугачева, умер, надо было назначать на его место нового командующего войсками для подавления восстания.

Плодотворное заседание кончилось тем, что постановили послать к Москве дополнительные войска, возбудить московское дворянство последовать примеру казанцев и собрать ополчение, к Казани направить знаменитую особу с такою же полною мочью, как имел генерал Бибиков. Кого назначить вместо Бибикова, совет так и не посмел определить.

Никита Иванович волновался сильно. Он отвел Потемкина в дальний угол и предложил ему поддержать у императрицы кандидатуру своего брата, который несомненно согласится выступить против Пугачева, даже если его придется нести на носилках.

Потемкин не сказал ни да, ни нет — он только вошел в фавор, боролся еще с Орловым, и ему мало дела было до Пугачева и всех дел, вместе взятых…

Никита Иванович отправился к государыне.

Ей он изложил то же самое.

«Государыня, — писал он брату, — будучи весьма растрогана сим моим поступком, божилась передо мною, что она никогда не умаляла своей к тебе доверенности, что она совершенно уверена, что никто лучше тебя отечество не спасет, что она с прискорбием тебя со службы отпустила, что она не отважилась тебя призвать к настоящему делу по одному тому, что ты уже из службы вышел»…

К сожалению, Екатерина лицемерила. И Петр Панин хорошо это понял, когда просил, чтобы ему как командующему войсками дали контроль над всеми властями той обширной территории, где разрастался бунт. Единоначалие теперь было самым твердым условием успеха.

Она даже писала, что господин Панин изволит делать из своего братца властителя с неограниченной властью… Но ведь дала же она Бибикову те же полномочия и не назвала их беспредельной властью? Потемкин верно оценил положение и заступился за Панина.

Но Екатерина долго еще отыгрывалась на брате Панина — Никите Ивановиче. «Я уверен, мой любезный друг, — с горечью писал он брату, — что ты собственным своим проницанием уже довольно постигнешь, в каком критическом положении я теперь и как очевидно извлекают меня из участвования в твоем деле, как будто бы в возмездие тому, что крайность привела к употреблению тебя, а из сего выходит и притеснение всем моим делам. Тебе надобно в твоем настоящем подвиге обняться единым предметом служения твоему отечеству, а исполня оное, Боже тебя избави принуждением оставаться долее в службе. Вот, мой сердечный друг, истинное и непременное души моей разрешение. Нам уже и на остаток нашего века быть не может никакого другого средства и положения спасти свои седины и закрыть глаза с тем именем в нашем отечестве, которое мы себе приобрели»…

И опять собралась в дорогу, на войну с бунтовщиком Пугачевым, вся кочующая панинская семья. Никита Иванович держался в курсе всех начинаний брата, старался, чем возможно, помочь ему советами и видел, что новый начальник края, охваченного бунтом, действует толково, разумно и деятельно.

Прежде всего понял Петр Иванович, что начальство крепости Казани даже самую мысль об осаде города Пугачевым отвергало, удаляло самое стремление подготовиться к штурму. Еще за десять дней по нападения на город прежний ставленник Бибикова генерал-майор Александр Ларионов писал о положении Казани:

«Приступая к рассуждению об оказавшихся якобы опасностях от известного злодея городу Казани, согласен я взять меры ко укреплению сего города. Но как не предусматриваю я ни скорой к тому и ниже отчаянной опасности, то и желал бы, чтоб произнесшиеся слухи о сем не потревожили живущих в здешнем городе и во окрестностях оного всякого звания и рода людей и не привели бы в замешательство нынешнего земледелия. Последние известия дают нам сведения о движениях сего злодея, который, сжегши Ижевский завод, обратился к Сарапулу, расстоянием около 350 верст. В преследование за ним, известно, из Екатеринбурга майоры — кавалер Гагрин и Жолобов 23-го числа прошедшего месяца выступили на подставных подводах.

Уповательно уже, если оные к злодею не приближались, то, конечно, от него не в дальнем расстоянии. К тому же войски, находящиеся в Башкирии и поблизости реки Камы, яко то деташамент подполковника Михельсона и полковника Якубовича, которые, известно, отряжены на то, чтоб наблюдение за ним иметь. Так что никак сего ожидать не можно, чтоб по сие время им было неизвестно злодейское его обращение, следовательно, они и приближиться к нему должны, а с другой стороны, точных известиев не имеем мы, чтоб он шел на Казань, где, совершенно и ему должно быть знамо, без войск никак быть не можно. То и можно надеяться, сей разбойник без всякого дальновидного намерения, следуя одной удаче, в местах не укрепленных войсками и безоборонных стремление свое и варварство может продолжить.

Соболезнуя духом патриотическим о безоборонных бедных края того поселянах, и паче ежели ожидать набегу его на Казань, то на расстоянии от Казани до Сарапула предаем мы на сем пространстве всю землю его злодейскому варварству, и тем самым приумножению его злодейской толпы, не испытав могущих средств всеми последними нашими силами и без всякого сумнения ожидаемой помощи от главнокомандующего над находящимися в здешнем крае войсками генерала, отвратить.

Взирая на все вышеописанное достойно соболезнования и неминуемо подвергнувшия следствия, представить бы я осмелился, не соизволите ли, не обнажа однакож город как войсками, так и артиллериею, отправить навстречу корпус с надежным штаб-офицером, придав ему и поселян сколько возможно, не вступая никак в сражение с ним, а обсервовать только одни движения, и давая, как в Казани, так и в Вятской провинции, устрашение…»

А уже через десять дней после такого неосмотрительного донесения Ларионов подвергался нападению Пугачева. Бунтовщик взял город, а Ларионову пришлось запереться в казанском Кремле и выдерживать длительную и жестокую осаду…

Получив в свои руки командование над краем, занятым самозванцем, Петр Иванович озаботился прежде всего самой тщательной разведкой.

Прибеглые солдаты и переметнувшиеся казаки снабжали его достоверными сведениями, и Петр Иванович вскоре уже знал все о передвижении, о намерениях и составе толп бунтовщиков. Его военный опыт, его выучка и смелость дали себя знать.

Зная обстановку, он и расположил свои войска наиболее удобным способом, отнесясь к Пугачеву с его громадными толпами плохо вооруженных, недисциплинированных, но охваченных энтузиазмом людей серьезно, как к настоящему военному противнику, и лучшими помощниками его стали полковник Михельсон, царицынский комендант Цыплятев, а также начинавший свою воинскую карьеру Александр Васильевич Суворов.

Четкие и точные приказы, предписанная Паниным тактика, назначение Михельсона в помощь осажденной Казани позволили уже 25 августа 1774 года Михельсону рапортовать Панину:

«Повеление вашего сиятельства отчасти помощью Божией имел счастье исполнить. Злодея Пугачева сего числа на рассвете атаковал и с небольшим уроном с нашей стороны, о коем за невозвратом всех команд точно донести не могу, совершенно разбил. Все пушки, числом 19, единорогов 4, мортир пудовую 1 и весь обоз отнял. На месте побитых более 2000, живых взято тысяч шесть, в числе коих вся Саратовская и оставшая легкой полевой команды. Обо всех прочих обстоятельствах отправленный с сим майор Дуве, коего осмеливаюсь как храброго штаб-офицера препоручить в милость вашего сиятельства, словесно донести может. Злодей с малым числом бежит. Вся моя конница оного преследует, о чем вашему сиятельству покорнейше донеся, не замедлю представить обстоятельный рапорт. Полковник Иван Михельсон, в степи в ста верстах от Царицына».

Уже через пять дней снова рапортовал Петру Ивановичу Михельсон об очередной стычке с отрядами Пугачева:

«По отправлении моих пленных злодейской толпы, продолжая марш мой, пополудни в пятом часу получил рапорт от своей передовой команды, что показывается злодейская партия от меня верстах в десяти, которая, как видно, умножается. Я приказал моим передовым, ежели способно будет, на оную ударить, а сам поспешил в подкрепление к оным. Отошел верст 5, меня вторично рапортовали, что сия партия человеках в тысячу остановилась за буераком, позади коего великая пыль. С полчаса спустя стали показываться великие огни, из чего я заключил, что там вся злодейская толпа, и взял намерение на рассвете оную остановить, а чтоб злодеи о моем прибытии или месте, где я остановился, не могли узнать, запретил раскладывать огни. Злодеи, между тем, узнав о преследовании их, еще с вечера построились к бою и ожидали меня, имев и то намерение ночью на меня сделать нападение. Однако, не знав места моего расположения, сие оставили.

Расстояние мое от злодейской толпы хотя и не было более шести или семи верст, однако, будучи принужденным обходить великий буерак неподалеку злодейского места, который меня мог привести в расстройку, я поднялся с полуночи и на самой заре стал на пушечный выстрел противу злодейской толпы, ожидающей меня во всякой готовности. Я, приметя намерение варваров, надеющихся на свое многолюдство, меня окружить, разделился на три колонны. Укрепя фланговые колонны своею конницею, приказал майорам Харину и графу Меллину ударить на злодейский левый фланг, а сам пошел на середину, имев с собою 100 человек конницы.

Первые три выстрела были сделаны с нашей стороны, на которые было нам отвечено со всех пушек, бывших у злодея. Я между тем приближался к злодейской толпе, не дав им долго времени думать. По продолжении огня не более получаса, как скоро мои боковыя колонны поравнялись против их флангов, со всею кавалериею ударился на варварскую толпу. Злодеи, сколько ни усиливались и старались удерживаться при своих пушках, коих по всем местам имели, однако помощью Божией были опрокинуты в бег. Пешие же между тем злодеи еще и тут старались нам вредить из пушек, в числе коих себя отличила Саратовская артиллерийская команда. Однако храбростью и расторопностью господ пехотных штаб-офицеров полковника Муфеля и майора графа Меллина, коим я при сем случае должен отдать справедливость, подоспев тот же час со своею пехотою принудили их к сдаче. Злодей Пугачев между тем неоднократно со своими конными сколь ни старался останавливаясь, усиливаться, однако всякий раз был опрокинут и напоследок прогнат позади его обозу, где рассыпался во все стороны. Более 2000 человек кинулись в буераки и займищи возле Волги, куда мною тот же час отряжен был майор граф Меллин с его колонною, а злодей человеках в 1000 побежал нагорною стороною, коего преследовала вся моя конница с майором Хариным. Бывшие же в толпе злодея калмыки, при начале сражения потеряв несколько человек, ударились в степь.

Злодей Пугачев, отскакав верст до 40, вновь остановился противу преследующих его. Но видя свои неуспехи, отскакал еще верст до 40, не имев у себя более 200 человек, ударился на Волгу, где, нашед лодок с 5, кинувшись на оныя со своими ближними, стал переправляться. Прочие ударились вплавь и по большей части окружены богатством, все перетонули, а сам варвар в человеках в 30 имел счастие попасть на остров, с коего уже пошел вплавь через Волгу на другую сторону берега.

Получена совершенная победа над злодеями, коих на месте сражения, в догонку и в лесу над Волгою побито и потоплено до 2000 или более, в числе коих 4 из первых злодейских сообщников. Живых взято более 6000, в числе коих и двое маленьких девок, Пугачевы дочери, мать же их с лучшим богатством, несколько часов перед сражением будучи отправлена вперед, скрылась или успела ускакать. С нашей стороны убитых 25, ранено 73, лошадей убитых 39, раненых 40. При сем же случае я имел приятнейшее удовольствие освободить из рук варварских 41 человек, девиц несчастливых дворянских — 14»…

Петр Иванович приказал прибывшему к войскам Суворову ехать к передовым войскам, окружить и поймать злодея.

А вскоре получил Петр Иванович и рапорт о том, что в злодейской толпе казаки пришли в раскаяние «и реченного злодея самозванца Пугачева поймали и везут через нижние Яицкие форпосты сюда», к стану Панина.

Увидевши связанного, в оборванной одежде, с черной бородой и синяками, Пугачева, Петр Иванович в гневе спросил:

— Как смел ты противу меня воевать?

Смело и дерзко ответил злодей Петру Ивановичу:

— Не только противу тебя, противу самой государыни воевал…

Не сдержался Петр Иванович и двинул кулаком в самое лицо Пугачева.

Это не помешало ему, однако, потом разговаривать со злодеем едва ли не дружески…

Пойман Пугачев, казнен, Петр Иванович восстановил порядок и спокойствие в крае, подвергнувшемся длительному и злодейскому разорению, наладил снабжение хлебом, озаботился о мерах безопасности. Казалось бы, можно и подумать Екатерине, чтобы по заслугам вознаградить Петра Ивановича. Однако она не забыла дерзкой болтовни Панина в Москве, когда даже приказала обер-прокурору Вяземскому присмотреться к деятельности «дерзкого болтуна». Нет, и опять оказалась скупа Екатерина на награды Петру Ивановичу. А нелюбовь к нему, младшему Панину, перенесла и на старшего — Никиту Ивановича.

Впрочем, поводов для недовольства Никитой Ивановичем у Екатерины накопилось достаточно…

Близилось совершеннолетие Павла, и Никита Иванович, издавна готовивший его к правлению вместе с матерью, в который раз испытал разочарование. Едва исполнилось цесаревичу шестнадцать, она позвала его в совет, но увидела, что взгляды наследника носят такой отпечаток реформистских настроений Панина, что больше наследника не приглашала на заседания. Все ее начинания Павел критиковал, подал ей записку «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск, потребного для защиты оного и касательно обороны всех пределов». И опять усмотрела она в этом проекте противные ей идеи. Нет, не мог Павел с таким грузом влияния Панина, до сих пор не оставившего надежды на реформы власти, быть ей помощником в делах…

К этому времени наследник окреп, выправился и хотя был нехорош лицом, но статен, строен, правда несколько узкоплеч. Курносый его нос был некрасиво вздернут, подбородок косо срезан, лоб узок и изборожден преждевременными морщинами. Екатерина морщилась, едва взглядывала на лицо сына — до отвращения напоминал он ей покойного Петра, нелюбимого мужа. До конца дней не избавилась она от неприязни.

Нет, не сдержала царица слова, не правила вместе с сыном, а лишь все больше и больше отдаляла от себя. Она приглашала его по утрам, слушала вместе с ним доклады, назначила даже адмиралом флота и шефом кирасирского полка. Но какие же это были формальные назначения! Павел не мог сменять офицеров своего полка, а о назначениях и перемещениях ему даже не докладывали. Доклады офицеров флота носили чисто формальный характер, а в совет, принимающий решения и служащий единственным органом хоть какого-то влияния на Екатерину, его перестали приглашать…

Мог ли не испытывать Никита Иванович горечи и разочарования? Он все надеялся на реформы, на логический и стройный ум наследника, на свое влияние на сына Екатерины, но все больше понимал, что за свои взгляды ему пришлось дорого заплатить — вся его жизнь, подчиненная одной идее — ограничить власть законами, ограничить самодержавие, — билась в глухую стену. Ему не удалось пробить даже крохотной бреши.

Почасту завидовал он брату. Тот разбил Пугачева, привез его в Петербург в железной клетке, выполнил свою миссию и теперь спокойно жил в семье. Рос Никита Петрович, росток от панинского дерева, хорошела Катерина, а Никита Иванович все видел себя старым сухарем, бобылем и уже не надеялся когда-нибудь пустить корешок и от себя. Затеял он было сватовство к графине Шереметевой, спокойной и скромной девушке на выданье, и Шереметевы были счастливы, что породнятся с канцлером России, хоть и без официального прозвания, но судьба, видно, не давала Панину возможности завести семью. Перед самой свадьбой невеста заразилась оспой и умерла в несколько дней…

«Вся жизнь моя должна быть посвящена благу отечества, — так решил Панин, — Бог не дает мне счастья в личной моей судьбе, значит, так и должно быть…»

Павел боготворил своего воспитателя, испытывал к нему чисто сыновние чувства, подолгу раскрывал перед названным отцом душу, и Панин со страхом ждал, что будет дальше. Ничего хорошего он уже не видел для Павла при таком характере и образе правления Екатерины…

Как будто успокоилось все в государстве: с турками заключен был выгодный мир, Швеция не выступила против России, мятеж Пугачева подавлен братом, большие территории Польши отошли к державе, а тут и еще одно торжественное и праздничное событие — Павел женился…

Но Панин видел, как все больше забирает власть в свои руки «циклоп» — одноглазый Потемкин. С ним бороться труднее, чем с влиянием Григория — тот откровенно неумен и несведущ в государственных делах, да и напоследок запятнал себя историей в Фокшанах. А Потемкин осторожничал, как Панин, умело подсказывал Екатерине и обладал удалью и смелостью Орлова. Да и надоело уже Панину бороться с влиянием временщиков — нет закона, который пресекал бы это зло, а значит, все новые и новые обитатели постели императрицы будут нашептывать, вторгаться в дела государственные, вмешиваться в судьбу России.

Жизнь подкинула ему еще один шанс провести свои взгляды в жизнь. Хорошенькая и смелая принцесса Дармштадтская, названная в Петербурге Натальей Алексеевной, стала женой Павла, и Панин сразу обратил внимание на ее незаурядный ум, отчаянную натуру…

Петров день вся императорская фамилия встречала в Петергофе. После унылой и скучной зимы Никита Иванович наслаждался свежим приятным ветерком, бродил по аллеям, всматривался в зеленый туман, окутавший цветники и кустарники, боскеты и горки, вдыхал весенний воздух с упоением и умилением. Ему нравился Петергоф, это удивительное создание Петра, он рассматривал давно знакомые статуи, уже без зимних рогожных одежд, вслушивался в журчание многочисленных фонтанов, и душу его переполняла удивительная тишина и покой. Панин бродил и бродил, забыв все свои горести и отдаваясь лучам солнца, бившим сквозь ажурную листву едва зеленеющих деревьев и вслушиваясь в тихий немолчный рокот Финского залива. Давно уже не случалось ему так спокойно и привольно гулять, дела все больше и больше захватывали его время и помыслы. На себя Никита Иванович махнул рукой, положась на волю Господню…

В самой темной аллее увидел он молодого человека, идущего ему навстречу. Видно было, что сей человек так же, как и Никита Иванович, наслаждается приятным теплым утром и с умилением разглядывает все, встречающееся ему на пути. Никита Иванович знал его — то был один из секретарей старого друга…

Фонвизин хотел было пройти мимо, поклонившись Никите Ивановичу, — он не был представлен великому человеку и не хотел показаться назойливым. Но Никита Иванович остановил его сам.

— Слуга покорный, — сказал он молодому секретарю, — поздравляю вас с успехом комедии вашей…

Денис Иванович смутился и от души пожал руку Никите Ивановичу, — только вчера он читал своего «Бригадира» государыне, и вот уже разнеслись слухи о том при всем дворе…

— Благодарствую, — ответил он, — но едва ли можно говорить об успехе…

— Я вас уверяю, что ныне во всем Петергофе ни о чем другом не говорят, как о комедии и чтении вашем… Долго вы еще здесь пробудете?

Фонвизина привез к императрице граф Орлов, желая позабавить ее и вновь привлечь внимание к своей особе…

— Через несколько часов еду в город, — ответил Фонвизин.

— А мы с великим князем завтра, — сообщил Никита Иванович и, несколько смутясь, добавил: — Я еще хочу попросить вас, сударь… Его высочество желал бы весьма послушать ваше чтение, и для того, по приезде нашем в город, не умедлите ко мне явиться с вашею комедиею. Я представлю вас великому князю, и вы могли бы доставить ему удовольствие послушать вас…

— Не премину исполнить повеление ваше, — поклонился Фонвизин. — Почту за верх счастия моего иметь слушателями его императорское высочество и ваше сиятельство…

— Государыня похваляет сочинение ваше, — добавил Никита Иванович, — и все вообще довольны.

Фонвизин покраснел от удовольствия, но прибавил:

— Но я тогда только доволен буду совершенно, — сказал он, — когда ваше сиятельство удостоит меня своим покровительством…

Никита Иванович пристально взглянул на собеседника. Он знал, что у него уже есть сильный покровитель, хотя и отставленный от дел — граф Орлов.

— Мне будет очень приятно, — медленно, как всегда с расстановкой, произнес он, — если могу вам быть в чем-то полезен…

Фонвизин тоже пристально смотрел на Панина. Открытое лицо, доброта и честность, чистосердечие и незаурядный ум сразу же расположили Фонвизина…

Потом он вспоминал, что сердце его с этой минуты к Никите Ивановичу «привержено стало и как будто предчувствовало, что он будет мне первый и истинный благодетель»…

Молодой Фонвизин «не умедлил явиться» к Никите Ивановичу.

Раздобревший и постаревший Федот, едва ли не более важный, чем сам хозяин, тщательно завитой и напомаженный, в белых перчатках и лаковых штиблетах, доложил, что граф в антресолях и просил обождать…

В ту же минуту Фонвизина позвали к графу. Тот сидел за туалетом в ковровом шлафроке и извинился, что еще не одет и принимает его в таком виде.

— Но я тотчас оденусь, а вы посидите со мной…

Они долго разговаривали, и Никита Иванович спрашивал молодого человека, каких он взглядов, как относится к службе, семье, Богу…

Видно, Фонвизин понравился ему и открытым добродушным лицом, и моральными устоями.

Одевшись, Никита Иванович повел Фонвизина к великому князю — он всех интересных людей старался представлять своему воспитаннику.

— Ваше высочество, — сказал он Павлу, — вот хочу представить вам молодого господина Фонвизина. Отличных качеств и редких дарований человек…

— Да я уже слышал о нем, — живо обратился Павел к Фонвизину, — и не представляю, как хотел бы слышать ваше чтение. Все об вашей комедии только и говорят. А надобно знать ее из самых первых уст…

— Когда только изволите, — поклонился Фонвизин…

— Да вот после обеда, — сказал Никита Иванович, — вы, ваше высочество, ее услышите…

И, обернувшись к Фонвизину, добавил:

— А вы извольте остаться при столе его высочества…

Обед был самый простой, и Фонвизин подивился, сколь мало и нетщательно ест великий князь, молодой человек немножко болезненного вида, со вздернутым коротким носом, таким, что видны были сразу его большие ноздри…

— Была в апробации? — спросил Павел, обратясь к Никите Ивановичу, когда ему подали чашку кофе после обеда.

— Я пил, ваше сиятельство, — ответил Панин…

Уже через несколько минут чтения в зале раздался громкий хохот. Фонвизин не только читал, он мастерски умел изображать людей. Когда он подавал реплики Бригадирши, то все слушатели так и видели эту толстую невежественную и безграмотную самодуршу…

Отхохотав, Никита Иванович заметил:

— Я вижу, что вы очень хорошо нравы наши знаете, ибо Бригадирша ваша всем родня, никто сказать не может, что такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку, или какую-нибудь свойственницу…

То и дело громкий хохот прерывал чтение.

— Какая прелесть! — то и дело восклицал Павел.

Пожалели, что чтение кончилось так скоро.

— Это о наших нравах первая комедия, — заговорил Никита Иванович, — и я удивляюсь вашему искусству. Как вы, заставя говорить такую дурищу во все пять актов, сделали, однако, ее роль столько интересною, что все хочется ее слушать. Я не удивляюсь, что сия комедия имеет так много успеха. Советую вам не оставлять вашего дарования…

— Ничего не может быть лестнее, ваше сиятельство, чем одобрение ваше…

Они вышли в другую комнату — Фонвизин собрался уходить, и Никита Иванович пригласил его запросто бывать к обеду у Павла, когда только он пожелает.

Фонвизин искренне поблагодарил.

— Одолжите же меня, — попросил Никита Иванович, — и принесите свою комедию завтра ввечеру ко мне. Будут только близкие, и мне так хочется, чтобы вы ее прочли…

Денис Иванович с радостью согласился.

В антресолях у Никиты Ивановича общество собралось самое изысканное — послушать Фонвизина приехала княгиня Дашкова, Кирилл Разумовский, брат Петр Иванович Панин, были также оба секретаря Никиты Ивановича — Убри и Бакунин.

Денис Иванович не только прочитал пьесу, но и по усиленным просьбам слушателей начал пародировать известные личности. Только он выпятил живот, вытянул шею, сложил на животе руки и заунывным голосом начал читать какое-то стихотворение, как все покатились со смеху — Сумароков был узнан с первого слова. «Еще, еще», — кричали слушатели, уже не беспокоясь о церемониях и веселясь, как дети. Фонвизин высокомерно вскинул голову, презрительно посмотрел на всех, пробормотал какие-то несуразные слова, и живой Григорий Орлов предстал перед всеми в карикатурном виде со всеми характерными ужимками.

— А покажите-ка, батюшка, меня, — неожиданно предложил Никита Иванович.

— Не смею, ваше сиятельство, — пробормотал Фонвизин.

— Да я не обижусь, — заверил его Панин, — а со стороны посмотреть на себя очень даже полезно…

Денис Иванович принял сановитый и осанистый вид, выпятил начинающееся брюшко, погладил его рукой, медленно и в нос заговорил голосом Никиты Ивановича.

Хохот стоял неимоверный. Вместе со всеми смеялся и Никита Иванович — так похож он был в изображении Фонвизина.

Драматург поклонился и заискивающе взглянул на хозяина дома.

— Живой, как есть, — хохотал Панин. — Верно все — и руку на живот кладу, и поглаживаю…

Он представил его брату и просил на следующий день приехать обедать в его семью.

В большой гостиной Петра Ивановича собралась вся родня — Захар Григорьевич Чернышов с женой Анной Родионовной, Мария Родионовна вывела к гостям детей — прелестную Катю и сурового на вид, старавшегося держаться по-взрослому Никиту — любимца Никиты Ивановича, приехали Куракины с уже взрослым Сашей, товарищем детских игр и учебы Павла. Словом, в маленьком доме Паниных яблоку негде было упасть.

Успех чтения превзошел все ожидания. Родня хохотала, а сам Никита Иванович то и дело утирал платком глаза — удивительный был этот молодой человек, дарование его так очевидно, а сам к тому же умен, скромен и верующ.

— Редкий талант, — сказал он брату. — Когда он роль Акулины Тимофеевны читает, то я сам ее и вижу, и слышу…

В тот же вечер Никита Иванович повел с Фонвизиным серьезный разговор: предложил ему перейти на службу в иностранную коллегию…

С тех самых пор они стали друзьями — молодой драматург и уже постаревший дипломат. Все свои мысли открывал он этому человеку, раскрыл и свои взгляды на нынешнее правление и на реформы, которые так и не удалось ему провести в жизнь. Никита Иванович нашёл в молодом сотруднике иностранной коллегии полное взаимопонимание. Под его руководством стал излагать Фонвизин с той поры начала конституции…

Денис Иванович продолжал приходить обедать к Павлу и тогда, когда во дворце появилась хорошенькая, веселая и остроумная, молоденькая и умненькая Наталья Алексеевна — жена Павла. Ей тоже по сердцу был интересный собеседник, быстро подмечающий недостатки и характерные черты человека.

Екатерина невзлюбила Наталью почти с первого дня. Она сразу же осмотрела приданое невестки и заметила, что была гораздо беднее, когда сама приехала в Петербург. Но зорко следила за снохой.

Она вспомнила начало своего пребывания в Петербурге и видела, что невестка смела не по годам, что ее не занимают такие материи, какие занимали тогда Екатерину, — она не старалась нравиться всем, она и так нравилась…

Хорошо хоть то, что Павел влюблен, балует и обожает молодую жену, но плохо, что трат — невозможное количество. Она даже писала Потемкину по этому поводу:

«Друг милой и бесценной! Великий князь был у меня и сказал, что он опасается, чтоб до меня не дошло и чтоб я не прогневалась. Пришел сам сказать, что на него и на великую княгиню долг опять есть. Я сказала, что мне это неприятно слышать и что желаю, чтоб тянули ножки по одежке и излишние расходы оставили. Он мне сказал, что долг там от того, другого, на что я ответствовала, что она имеет содержание (и он также), как никто в Европе, что сверх того сие содержание только на одни платья и прихоти, а прочее — люди, стол и экипаж — им содержится, и что сверх того она еще платьем и всем на года три всем снабдена была. Она просит более двадцати тысяч, и сему, чаю, никогда конца не будет. Скучно понапрасну и без спасиба платить их долги. Есть ли же все счесть и с тем, что дала, то более пятисот тысяч в год на них изошло, и все еще в нужде. А спасибо и благодарности ни на грош».

Она уже не помнила, как сама входила в долги и даже делала займы у иностранных посланников.

Долги приходилось платить и заодно следить, нет ли где займов у иностранцев — к чему это приводит, она хорошо помнила.

Недовольна Екатерина была и частной жизнью невестки. Ей, конечно же, сразу доложили, что Наталья Алексеевна не только деспотически покорила ее сына, но даже и не дает себе труда выказывать к нему малейшую привязанность. Внимание великой княгини привлек Андрей Разумовский в тот самый день, когда под его началом пришла за невестой великого князя эскадра. Болтали, что тогда же она стала его любовницей. Недаром эти вечерние застолья втроем всегда оканчивались одними тем же — Павел сваливался на постель и крепко засыпал, а невестка с Разумовским долго еще оставались одни…

Екатерина решила открыть Павлу глаза на связь Разумовского и Натальи Алексеевны. Он не поверил. Жена плакала несколько дней и уверяла его, что свекровь хочет рассорить их. Павел стал на сторону жены, и Разумовский продолжал быть третьим в их долгих вечерних застольях…

Не появилось у Натальи Алексеевны и наследника. «Во всем только крайности, — ворчала Екатерина по этому поводу, — когда мы гуляем — так двадцать верст, когда танцуем — двадцать контрдансов, двадцать менуетов, чтобы в комнатах не было жарко, совсем их не топим. Если все натирают лицо льдом, у нас все тело становится лицом. Словом, умеренность не для нас. Опасаясь дурных людей, мы не доверяем никому и полагаемся только на себя. Полтора года прошло, а мы ни слова не знаем по-русски и хотя очень желаем учиться, у нас нет времени этим заниматься. Все у нас вверх дном…»

Царица была в полной растерянности. Она даже полагала, что Никита Иванович может тут помочь. «Я думаю, что если ослепленный великий князь инако не может быть приведен в резон насчет Разумовского, то не может ли Панин уговорить его, чтоб он Разумовского услал в море, дабы слухи городские, ему противные, упали…»

Но невестка уже не могла обойтись без Андрея, и Павел не хотел отсылать фаворита…

Все более и более смелые речи звучали за столом у Павла. Все вместе — обида за отца, обида за жену, обиды в каждодневной жизни, отсутствие возможности влиять на ход государственных установлений — все это посеяло в Павле ненависть и отвращение к матери. Он пришел на заседание государственного совета и высказал критические замечания о политике — его перестали приглашать. Он написал записку о государстве вообще, высказав там свои наболевшие мысли — Екатерина с презрением отвергла ее, не захотев даже прочесть. Он просил двадцать тысяч на уплату долгов жены — Екатерина ему отказала, в то время, как фавориту дала пятьдесят тысяч «на булавки». Все раздражало его, все заставляло относиться к матери с особым недоверием и ненавистью. Он боялся, что его отравят, и каждое блюдо к столу заставлял пробовать. Он стал подозрителен и мнителен. И слова жены, почему же мать отрешила его от престола, когда только он должен был наследовать трон отца, упали на благодатную почву…

Так созрел заговор…


Глава тринадцатая | Граф Никита Панин | Глава пятнадцатая







Loading...