home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава пятнадцатая

Ясный солнечный день последнего месяца осени заставил все население Петербурга высыпать на улицу. Важно прохаживались воспитатели с детьми, сновали из одной модной лавки в другую великосветские дамы, только что получившие последние новости из Парижа, запасаясь лентами и кружевами — они снова вошли в моду. Гуляли, не спеша, городские щеголи, взмахивая тонкими тросточками и увешав себя цепочками от карманных хронометров. Бегали по всем переулкам бойкие городские мальчишки. Теснились среди толпы продавцы всякой мелочи, расхваливая свой немудреный товар…

Никита Иванович тоже соблазнился хорошей погодой и шел по Невской першпективе, наслаждаясь последними лучами солнца, заливавшими перекрестки и переулки. Шумное бестолочье толпы нисколько не задевало Панина — он всматривался в лица прохожих, слегка кланялся встречным знакомым и неловко огибал лотошников.

— Выше, выше, выше, — послышался вдруг ему далекий голос, глухо звучавший, словно бы предупреждая о тревоге.

Он оглянулся в нетерпении и увидел юродивую. Как всегда, Ксения шла быстро и торопливо, словно спешила по какому-то ей одной ведомому делу, но голосила так, что вопль ее отдавался барабаном по всей ширине улицы.

— Выше, — орала она, — выше идите, выше…

Никита Иванович уже давно знал, что никогда юродивая не кричит просто так, что все ее предсказания оправдываются. Ее любил и старался приветить каждый горожанин…

Он вернулся на свои антресоли, занятый мыслями и встревоженный этой неожиданной встречей.

Но погода была чудесная, и вечером Панин решил проехаться по улицам, приказал запрячь экипаж и медленно покатил вдоль Невы.

Странно, при таком солнце, вечерние лучи которого словно бы окрашивали все вокруг, он видел, как неспокойна черная вода реки. Она словно потекла вспять, словно наталкивалась на какое-то препятствие. Никита Иванович доехал до Петропавловской крепости, оттуда по деревянному мосту перекатил на другой берег и остановил экипаж у старого домика Петра Первого.

Скромно жил преобразователь России. В его домике было всего три комнаты, но рядом с домом до сих пор возвышалось старое раскидистое дерево, а на высоте трех метров на стволе его виднелась икона Божьей Матери. Панин слышал эту легенду — как будто бы Петр приказал повесить икону ровно на той отметке, куда в самые сильные наводнения доходила вода.

Никита Иванович перекрестился на образ, старый, почерневший лик, над которым сооружен был небольшой навес для защиты до дождя и снега, постоял, помолчал и уселся, чтобы ехать обратно.

Юродивая кричала — выше, стало быть, будет наводнение, но ничто не предвещало этого. Солнце светило, как никогда, а ветер совсем упал, и даже листочки на деревьях не колебались под движением воздуха.

Гроза и буря начались ночью…

Сильные порывы западного ветра взбаламутили воду в Неве, принесли встречные морские волны, и вода словно кипела в котле, завиваясь в воронки и оставляя белые буруны пены…

Утром следующего дня вся столица потонула в густом белом тумане. Сильный холодный ветер не в состоянии был разогнать белую мглу. Время от времени раздавались пушечные выстрелы, означавшие приказ судам и лодкам укрываться в гавани.

Солнце спряталось за густую белую непроницаемую мглу. На перекрестках зажглись костры, но даже дым и огонь не в состоянии были рассеять мглистость и плотность тумана.

Не видные в тумане экипажи с зажженными по сторонам фонарями то и дело натыкались друг на друга, хотя и кричали ямщики привычное «Погоняй» или «Пади!».

Вода в Неве пока не поднималась, но встречный ветер гнал по ней такие волны, что все лодки были вытащены на берег и горбатились днищами у всех набережных…

Три дня подряд висел над столицей совершенно непроницаемый туман. Люди уже отчаялись когда-нибудь увидеть солнце, дневной холодный свет и в тревоге и ожидании неизведанного бегали то и дело к низким осадистым берегам реки. Вода пока не поднималась, и горожане надеялись, что туман успокоит и прижмет реку. Но страшные воронки, водоворотом крутившиеся на Неве, не оставляли этой надежды.

Ночью ветер поднял такой свист и вой, что горожане крестились, стоя на коленях перед образами Господа и Святой Богоматери, священники день и ночь служили, вознося Господу молитвы и умоляя о спасении. Город притих в ожидании неминуемой беды.

И она разразилась.

Холодный западный ветер словно бы сорвал все покровы с города. Он дул с такой силой, что первыми попадали соломенные крыши с домиков на Петербургской стороне. С завыванием, свистом и гиканьем устремлялись потоки воздуха на почерневшие дощатые хижины, скручивали в штопор крыши, срывали листы железа с более богатых домов и дворцов, поднимали высоко к небу и с силой обрушивали на землю. С корнем вырывал ветер деревья, и они топорщились мгновение безобразными узловатыми корнями, крутились в воздухе, а потом со страшной силой валились в воду, вздымая мириады черных брызг.

Черная вода Невы понеслась к истокам, взбаламученная потоками морской воды, принесенной западным ветром. От комьев земли, вырванных с корнем деревьев, крыш, разметанных по небу, осколков стекол и слюды из крохотных оконец не стало видно неба. Ветер ревел и ревел, словно показывая людям всю свою исполинскую силу, словно хохотал над людской беспомощностью перед грозной стихией…

В этом диком ветре, сгибаясь при каждом порыве, носилась по Петербургской стороне, невдалеке от Смоленского кладбища юродивая Ксения. Ветер рвал зеленую юбку, разметал по плечам тяжелые темные волосы, сорвал с головы и унес скромный платок, но яркая красная кофта, словно флаг, металась между уцелевшими еще домами и крик ее перекрывал вой бури:

— К Матери-заступнице, к Богородице идите, бегите, спасайтесь…

Нищие, калеки, бездомные бродяги тянулись к церкви Смоленского кладбища, подчиняясь этому властному и дикому зову.

Буря разметывала дощатые домишки, их обитатели, застывшие за стенами, оказывались вдруг среди воя и грозного завывания, хватали детей и пробивались сквозь комья, носившиеся в воздухе, сквозь щепки и осколки к церкви Смоленского кладбища.

Ксения металась и металась среди бедного люда, призывала и призывала. К ночи в церковь набилось столько людей, что даже старенькому священнику, служившему скорбные службы, негде было пройти. Свечи затухали среди свиста и воя бури, врывавшейся в открытые двери храма, их зажигали снова и снова, пели певчие, стараясь перекричать рев бури, а люди падали на колени, прижимая к себе детей и умоляюще всматривались в бесстрастные лики образов, в печальный лик Богородицы, надеясь на защиту…

Стихия не унималась три дня. А потом началось самое страшное — вода в Неве стала прибывать. Западный ветер тянул и тащил с моря гигантские волны, они сталкивались с текущей к морю водой, и бешеные водовороты, столбы и смерчи поднимались к самому небу.

Вода поднималась и поднималась, и скоро вся Петербургская сторона была просто сметена бешенным напором, ревущим ветром и смерчами. Стихия подступила к кладбищу, и скоро поплыли по воде сорванные кресты, груды могильного мусора, а потом и гробы, выбитые рекой из глубоких могил.

Все вместе крутилось и крутилось в бесконечном водовороте, ударялось о берега, сносило гранитные набережные, рвало мосты и било в стены дворцов, грозя снести их… Вода поднималась и поднималась. Отметку на Петровом дереве не стало видно, затопила река самый лик Божьей Матери.

И только церковь Смоленского кладбища нерушимо стояла среди водоворота, несущихся со страшной силою гробов и крестов, обломков деревьев и ворот, плетней и стен, обломков кирпичных труб и остатков зелени…

Люди, набившиеся внутрь, вспоминали, как кричала на дне ямины, предназначенной для фундамента церкви, блаженная Ксения, раскинув крестом руки. И вспоминали, как ночами носила она на спине тайком от всех кирпичи, чтобы выкладывать стены этой церкви, а утром каменщики находили эти груды кирпича и удивлялись чудесам…

Церковь на Смоленском кладбище спасла многие жизни. Хоть и залит был ее пол водою, хоть и бились в стены громадные ревущие волны, но сама церковь не пострадала, даже двери ее остались неприкосновенны…

Город оборонялся против бури и наводнения как только мог. Солдаты и моряки укрепляли берега и набережные мешками с песком, камнями, но река словно смеялась над бесплодными людскими усилиями — она сметала в миг то, что было сделано ценою невероятных усилий и многих часов непосильного труда, и многочисленные утонувшие выныривали из воды рядом с покореженными мостовыми и разрушенными берегами, чтобы еще раз напомнить людям, как бессильны они перед лицом грозной стихии.

Тысячи людей утонули, большинство домов разрушено, устояли лишь дворцы, сделанные навечно, да высилась среди безбрежной черноты воды Смоленская церковь. Все так же золотился шпиль Адмиралтейства в черном тумане бури, все так же блестел купол Петропавловской крепости, хотя подвалы ее были залиты и несчастные узники оказались во власти самой мучительной и медленной смерти — их забыли вывести, и все они погибли…

Едва началось наводнение, этот страшный потоп, Никита Иванович вбежал в половину Павла — мать и отец беспокоятся, в первую голову, о детях, о ребенке, а Павел и был ребенком для Никиты Ивановича.

— Перейдите, ваше высочество, в мои антресоли, — проговорил он, — там выше, кто знает, что еще может произойти…

Наталья Алексеевна была уже беременна. Придерживая руками выпирающий живот, она накинула широкий атласный капот, а Павел хотел было протестовать — они и так жили на втором этаже, и вряд ли вода дойдет до их апартаментов. Но встретил строгий взгляд Панина и поспешно поддержал жену, уже направлявшуюся к дверям.

Они вышли на галерею, обвивавшую единым балконом пространство перед антресолями Панина, поднялись по лестнице и услышали стук, тихий, повторяющийся, в нижние двери. Двери не выдержали, сорвались с петель, и лавина воды обрушилась в нижнее помещение. Она растекалась по полу, собираясь в мелкие лужи и поднимаясь все выше и выше.

Скоро воды было уже по пояс.

— В антресоли! — закричал Панин, но, словно завороженный, следил, как прибывает и прибывает вода. Внизу кипел водоворот. И тут в двери, стукаясь о все углы, тихо вплыл старый, прогнивший, почернелый гроб…

Все трое в ужасе застыли. Гроб стукнулся краями о лестницу, застрял на полпути и рассыпался на обломки, доски, кости.

Панин повернул чету к двери, не давая им взглянуть на остатки гроба, на черную воду внизу.

— Скорее! — кричал он.

Бухали и бухали пушки, возвещая жителям о наводнении…

Уложили в постель великую княгиню, накрыли епанчой и долго еще сидели с Павлом, слушая завывание бури, шум бурлящей внизу воды и монотонные пушечные выстрелы…

— Никита Иванович, — неожиданно сказал Павел, — я умру молодым…

Никита Иванович вскинул голову.

— Что это вам, государь мой, пришло в голову? — удивленно спросил он. — И что за мрачные мысли поселились в душе вашей? Пройдет день-два, и от воды не останется и следа. Отложите беспокойство…

— Но этот гроб напомнил мне одну историю, о которой я никогда еще не рассказывал. Вам первому открываюсь…

Никита Иванович встревоженно взглянул на Павла, тот казался более мрачным, чем обычно.

— Не рассказывайте, ваше высочество, — тихонько сказал Панин, — от мрачных рассказов возникают самые нелепые вздоры…

Он знал, как склонен к мистицизму наследник престола и сколько мрачности и обреченности бывало в его душе после всех разочарований, которые доставляла ему его августейшая матушка.

— Мне необходимо выговориться, и Бог знает, когда случится еще такой час…

— Тогда я слушаю…

Павел поерзал в кресле и, взглянув на спящую жену, раскрасневшуюся и хорошенькую, начал свой рассказ:

— Как-то в поздний час после одного славно проведенного вечера мы с Сашей Куракиным решили побродить по Петербургу инкогнито…

Никита Иванович усмехнулся:

— А я-то думал, что племянник мой будет вам подмогой в других славных делах…

— Он друг мой и, вернее всего, единственный, — отвечал Павел односложно, — но слушайте дальше, какая странная история приключилась с нами. Была весна, тепло, светлая наша ночь. Луна выскочила на небо. Нам было весело, и мы не думали ни о чем важном. Один из слуг шел впереди, за ним — я, за мной — Куракин, второй слуга следовал сзади. Вы знаете наши петербургские ночи. Было так светло, что можно было читать. Вдруг в глубине одного из подъездов я увидел фигуру человека довольно высокого роста, худощавого, в испанском плаще, закрывшем нижнюю часть лица и в военной шляпе, надвинутой на глаза. Казалось, он кого-то ждал. Когда мы проходили мимо, он выступил из глубины подъезда и молча пошел слева от меня. Лицо его было скрыто тенью от шляпы, и я не мог разглядеть его черты…

Павел приостановился, вздохнул, снова взглянул на Наталью Алексеевну и продолжил:

— Шаги зато отпечатывались по мостовой так громко, что, казалось, будто камень бьется о камень. Сначала я очень удивился. Потом почувствовал, что левый бок мой замерзает, словно незнакомец сделан изо льда. Стуча зубами от холода, я оборотился к Куракину и сказал:

— В нашей компании прибавление!

— Какое прибавление? — спросил Куракин.

— А вот этот, что идет слева от меня, и притом, кажется, довольно громко.

Князь приостановился, вгляделся и ответил, что никого не видит.

— Да вот же! В плаще, слева, между мной и стеной!

Куракин странно на меня посмотрел и ответил:

— Ваше высочество, вы идете вплотную со стеной дома, там ни для кого нет места!

Я протянул руку и в самом деле коснулся рукой камня. Но притом я явственно различал незнакомца и слышал грохот его шагов. Я стал пристально на него смотреть: его глаза сверкали из-под шляпы завораживающим нечеловеческим блеском, и я не мог отвести от них взгляда.

— Куракин, — сказал я, — не могу изъяснить, но это очень странно.

Я дрожал все сильнее и чувствовал, как стынет кровь в жилах. Вдруг незнакомец позвал меня глухим и печальным голосом:

— Павел!

— Чего тебе надобно?

— Павел! — повторил незнакомец, однако голосом несравненно более мягким, но все же тем же печальным тоном. Я молчал. Он опять позвал меня по имени и вдруг остановился на месте. Я тоже остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду.

— Павел! Бедный Павел! Бедный царевич! — сказал призрак.

Я обернулся к Куракину:

— Ты слышишь?

— Ничего, государь, не слышу!

А я слышал. Голос его и сейчас чудится мне. Я превозмог себя и опять спросил:

— Что тебе надобно? Кто ты таков?

— Бедный Павел! Кто я таков? Я часть той силы… кто хочет тебе добра. Чего мне надобно? Прими мой совет: не привязывайся сердцем ни к чему земному, ты недолгий гость в этом мире, ты скоро покинешь его. Если хочешь спокойной смерти, живи честно и справедливо, по совести. Помни, что угрызения совести — самое страшное наказание для великих душ…

Он опять кинулся вперед, пронзив меня все тем же всепроникающим взглядом из-под шляпы. Я последовал за ним, движимый неведомой силой. Он молчал, я тоже молчал. Куракин и слуги шли за мной. По каким улицам мы проходили, я не понимал и впоследствии вспомнить не мог.

Никита Иванович молча пошевелился в кресле.

— И таким образом, — продолжал Павел с печальной улыбкой на устах, — мы шли не менее часа, оказались перед зданием Сената. Призрак остановился:

— Прощай, Павел. Ты меня еще увидишь. Здесь, на этом месте…

Шляпа его сама собою приподнялась, и открылся лоб. Я отпрянул в изумлении — передо мной стоял мой прадед Петр Великий. Прежде, чем я пришел в себя, он исчез бесследно…

Теперь на этом месте — монумент. Центральная гранитная скала в основании, на ней — Петр на коне, и вдаль простерта его рука. Я никогда и никому не рассказывал о своей встрече с прадедом и никому не показывал этого места. Куракин уверяет меня, что я заснул во время прогулки. А мне страшно. Эта сцена так и стоит передо мной. Иногда кажется, что я все время так и стою там, на площади перед Сенатом. Я вернулся во дворец с обмороженным боком, в полном изнеможении и едва отогрелся…

Никита Иванович поник головой и ничего не отвечал наследнику. Его мучило, что до сих пор он не знал этого, и переполняло сочувствие к Павлу.

— Государь, — тихо начал он, — все это вам терзает душу, а сегодняшняя сцена разбудила снова ваше воображение… Я так думаю, что вы не видели Петра, но душа сама подсказывает вам, что делать на этом свете — жить честно и справедливо, следовать во всем великому прадеду. А ваши страхи — следствие сильных и больших разочарований. Будьте мужественны. У вас — прелестная жена, у вас — великое будущее, у вас будет все — слава, власть, деньги. Не бойтесь мрачных предчувствий. Беды проходят, радости остаются с нами…

Павел взглянул на своего воспитателя и едва ли не отца. Как ему нужны были эти сильные слова сильного мужчины, способного поддержать его в трудную минуту…

Но он ничего не сказал Никите Ивановичу. А тот думал, в каких мрачных красках рисует этот блистательный отпрыск блистательного престола свое будущее, и сердце его сжималось от любви и боли. Ему так и хотелось сказать — бедный Павел!

До самого рассвета просидели они в креслах, думая каждый о своем, изредка поправляя на Наталье Алексеевне то одеяло, то сползающую на пол епанчу, наброшенную сверху…

Катастрофа, как увиделось им утром, была столь сильна, что даже вышедшее солнце не смягчало ее последствий. Часть Петербурга полностью разрушилась. В Эрмитаже ураганом и напором воды выбило все окна и двери, по Неве плыли обломки ста сорока судов, стоявших в гавани и разбитых в мелкие щепки. У себя внизу, в Манеже, Панин увидел целое озеро.

Целую неделю еще продолжали плыть по реке обломки, деревья, вывороченные с корнями, трупы утопленников.

Одна Екатерина не хотела мириться с грустным и растерянным видом своих приближенных.

Вот как она описывала эту катастрофу в письме одному из иностранных корреспондентов:

«В десять часов вечера началось с того, что ветер с шумом распахнул окно в моей спальне. Пошел дождь, а вслед за ним с неба посыпались всевозможные предметы: черепицы, железные листы, стекла, вода, град, снег. Я спала очень глубоко. В пять меня разбудил порыв ветра, я позвонила, и мне пришли сказать, что вода уже у моих дверей и просит позволения войти. Я сказала: «А, если так, то пошлите снять часовых, которые стоят в малых дворах, чтобы они не погибли, не допуская ее до меня». Мне захотелось видеть все ближе — я ушла в Эрмитаж. Он и Нева напоминали разрушение Иерусалима. Набережная, еще не достроенная, была покрыта трехмачтовыми торговыми судами. Я сказала: «Господи! Вот ярмарка перешла на новое место. Надо будет, чтобы граф Миних, сын фельдмаршала и директор таможен, открыл таможню там, где стоял прежде театр Эрмитажа…»

Она шутила и смеялась — то ли чтобы уберечься от заразы уныния, то ли чтобы скрыть от Европы великие разрушения в Петербурге…

Как бы там ни было, она в тот же вечер устроила малый прием в Эрмитаже, чтобы забыть все горести вчерашнего дня.

Наскоро вставили стекла в малой зале Эрмитажа, убрали осколки и обломки, занесенные ветром, расставили большой стол, накрытый на двадцать персон, почистили кресла и стулья, занесенные песком и илом, разложили карты на ломберных столиках, и к приходу гостей все сияло блеском. Большая люстра горела яркими свечами, лампы, развешанные в простенках, давали гораздо больше света, чем в обычные дни, золотились чаши и кувшины на столе, сверкали хрустальные вазы и приборы, разложенные у каждого места. Как будто и не было столь необычной катастрофы, как будто не плавали еще в лужах внизу дворца рыбы, как будто и не приходилось пробираться в эту залу сквозь наваленные обломки деревьев и кучи песка и ила.

Панин и великий князь с Натальей Алексеевной пришли одни из последних. На этих малых приемах императрица обычно садилась обедать или ужинать только с самыми близкими людьми, только с членами императорской фамилии, и Панин чрезвычайно удивился, получив именно сегодня такое приглашение.

Однако он не подал виду, вытащил свой старый, уже изъеденный молью, но все еще блистающий золотом и вышивкой камзол, натянул светлые чулки, а туфли взял по тогдашней моде.

Он понимал характер императрицы, понимал, что ей необходимо отвлечься, но и не предполагал, что обед после катастрофы пройдет столь весело и живо.

Императрица смеялась, не переставая, рассказывала, как ее разбудила вода, и вскакивала, чтобы показать, как она склонилась перед ее величеством стихией. Ее веселость не была, пожалуй, напускной, просто это была реакция истерическая.

Потихоньку играл оркестр — Диц со своей скрипкой, Дальфини с виолончелью, Кардон с арфой. В зале кое-где сорвались Правила, полагающиеся для такого приема. Короткие записи на стенах запрещали вставать перед императрицей, даже если бы она подошла к гостю и разговаривала с ним стоя. На другой стене висел билетик, в коем запрещалось быть в мрачном расположении духа. Правила запрещали также оскорблять друг друга, говорить о чем-либо дурно.

Таблички с этими инструкциями висели по всем стенам — вместе со шляпами и шпагами надо было оставлять в передней распри и ссоры, оставаться правдивыми, не лгать и не говорить всякий вздор.

Уже на своем посту стоял и казначей с кружкой для бедных. На этот раз впервые такая роль была доверена секретарю Екатерины Безбородко. В копилку бросали штрафы — нелепости в десять копеек запрещались в присутствии Екатерины.

Стол был отменный. Правда, обычно на этих приемах не ели, в большинстве случаев вечера были посвящены спектаклям или концертам, после которых всякому гостю разрешалось заниматься чем угодно. Но в этот раз Екатерина, с утра ничего не евшая и не пившая, кроме кофе, решила порадовать вкусной едой — почти все поварни во дворце были затоплены, провизии не оказалось, и обед был как нельзя кстати…

После обеда Никита Иванович отправился было к ломберному столику, чтобы принять участие в карточной игре, но императрица собрала всех в кружок и заставила Льва Нарышкина надеть на глаза повязку.

— Сейчас он всех развеселит, — воскликнула она, — каждый пойманный должен рассказать, что он делал во время потопа и как перенес налет водяного бога.

Постепенно дух веселости заразил и всех остальных, на наводнение уже стали смотреть как на веселую шутку природы…

Штрафовали всех, кто только попадал под руку Льва Нарышкина, а он, не уставая, разглагольствовал, его вольные шутки были весьма двусмысленными, но никто не одернул его, никто не заставил положить штраф в копилку для бедных.

Наконец, попалась в его руки — верно, он подглядывал из-под повязки, сама Екатерина, бегавшая по залу с быстротой молоденькой девушки.

— Приговариваю вас, — театрально возгласил Нарышкин, — сесть сей же час на пол…

Зрители тихонько ахнули.

Ну ладно бы еще другие штрафы и фанты — то выпить залпом стакан воды, то продекламировать, не зевая, отрывок из «Телемахиды» Тредиаковского, то трижды прокукарекать. Но заставить императрицу сесть на пол, да еще в присутствии всех членов ее семьи и самых близких людей — это уже было ни на что не похоже…

Однако делать нечего, и Екатерина села на пол, а потом сама кинулась в бой. Она отняла повязку у Нарышкина и принялась бегать по зале, ища жертвы…

Хохотала даже Наталья Алексеевна, у которой от событий минувшей ночи разболелся зуб, и она была бы рада покинуть высокое собрание, но не могла себе этого позволить…

Музыка заиграла громче, и Екатерина подала пример всем, пустившись в веселый танец вместе со Львом Нарышкиным…

«Пляска на гробах», — усмехнулся про себя Никита Иванович…

Впрочем, все это мало походило на оргии, о которых много сплетен и шума ходило тогда по Европе. Рассказывали о Екатерине такие чудовищные вещи, что иногда, читая те или иные письма, Панин только удивлялся, как может быть неистощима человеческая природа на разные выдумки. Да и сама императрица имела право веселиться так мило и невинно — Кучук-Кайнарджийский мир был заключен, Пугачева казнили, в стране налаживался порядок и спокойствие. Жаль только, что его, Панина, северная ось начинала давать трещины и сбои. Императрицу уже не интересовал северный альянс, ее манили греческий проект, молодечество и удаль Потемкина, задумавшего покорить Крым, а там и Константинополь, она уже видела себя украшенной лаврами победительницы на этой южной части континента…

Что ж, можно было только приветствовать такое движение, если бы оно не грозило пролитием крови русских солдат, если бы только не было смуты в государстве, если бы только оберегалась жизнь человеческая, жизнь дворян и крестьян, которых Екатерина ни в грош не ставила.

И опять бросал взгляды Панин на цесаревича. Несмотря на свои мрачные сомнения и безысходность, он станет великим человеком, если заставит себя уважать закон. А закон одинаков как для государя, так и для его последнего подданного. Он имел все права, это законный наследник императора, и Панин все еще надеялся, что Екатерина не забыла своего обещания. Но теперь, когда уже сын ожидается у великого князя, он перестал на это рассчитывать и думал об одном — хватит ли сил и мужества у Павла, чтобы противопоставить себя властолюбивой матери, отторгнувшей Павла от всякого управления делами. Опять и опять повторялась прежняя история — приходили к постели и трону Екатерины временщики, и каждое их слово было законом для России. Нет, все еще Никита Иванович, служа отечеству столько лет, не добился, чтобы правил в России закон…

Ужин в малой зале закончился за полночь.

Павел и Наталья Алексеевна откланялись довольно скоро, ссылаясь на больной зуб великой княгини, а Панин еще долго сидел и молча наблюдал за всем, что происходит. Ему не было весело, ему все вспоминался этот черный, прогнивший, растрескавшийся гроб, так тихо вплывший в нижний покой.

Что сулит это страшное предзнаменование, кому предназначен этот знак судьбы? И заранее успокоился, решив, что относится это к нему, старому царедворцу, выстоявшему в таких бурях века, видевшему столько перемен в судьбах страны, прошедший столько заговоров! Ему уже не было страшно ничего — он начинал уставать от жизни. Его, как и Павла, постигало одно разочарование за другим…


Глава четырнадцатая | Граф Никита Панин | Глава шестнадцатая







Loading...