home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Просторная дорожная кибитка, поставленная на полозья, уже была запряжена тройкой сытых гнедых коней. На дуге коренника бренчал неизменный бубенчик, а пристяжные нетерпеливо переступали копытами, торопясь в путь.

Всю ночь шёл лёгкий снег, и Москва преобразилась под этим пуховым покровом. Закрылись горелые места, дороги выстелились нежным покрывалом, а решетчатые остовы ободранных куполов словно бы украсились пушистыми полосами и являли собой неведомые воздушные шары с тёмными прорезями между белыми линиями. Эти сквозные купола, кое-где уже накрывающиеся новыми листами меди и железа, словно излучали слабый утренний звон колоколов, плывший в чистом морозном воздухе.

Маргарита вышла на крыльцо, уже накрытое новым тесовым навесом из смолистых сосновых досок, и оглядела двор, дороги, не закрытые изгородью, изумляясь удивительной свежести и красоте мягкого, даже на взгляд, ласкового снега. Она держала в руках обёрнутый многими слоями мягкой ткани образ Спаса Нерукотворного из полковой церкви, который вручил ей Александр при последнем свидании, и прижимала его к себе. Деревянная доска, укутанная и крепко обвязанная, словно бы согревала её, тепло проникало даже сквозь меховую накидку.

Кибитка уже стояла у крыльца, последние распоряжения были сделаны, осталось лишь одеть Николушку, разместиться в санях и начать долгое путешествие на постоянное место их нового жительства, в тверскую деревню Ломаново, где мечтал поселиться с женой и сыном погибший Александр Тучков...

Едва Маргарита ступила на вторую ступеньку крыльца, как раздался издали мягкий звон колокольцев, топот копыт, смягчаемый пушистым снегом, и скоро встала перед домом большая карета, тоже поставленная на полозья. Маргарита так и застыла на крыльце со Спасом Нерукотворным, прижатым к груди.

Из кареты неловко полез грузный человек в тёплой армейской шинели и высокой меховой шапке, а следом бодро выпрыгнул на нетронутый снег вовсе молодой ещё священник в длинной чёрной рясе.

Военный склонился перед Маргаритой и, коротко поздоровавшись, спросил, правильно ли он попал — ему нужна усадьба Нарышкиных. Маргарита утвердительно кивнула головой, а сама сникла от предчувствия.

   — Командир Ревельского полка полковник Гагарин, — отрекомендовался военный и подскочил к Маргарите, едва не осевшей в снег на крыльце.

Он подхватил её, но она пересилила себя, удержалась на ногах и только сиплым, сразу севшим голосом спросила:

   — Вы, верно, за образом?

Батюшка подошёл поближе, осенил её крестом и приостановился за спиной полковника.

   — Прошу вас, проходите, — пригласила Маргарита приехавших и отошла от двери, пропуская гостей.

Но гости не двинулись с места, пока она сама не вошла, и лишь потом несмело направились в дом.

Гостей встретили поспешившие к проводам Маргариты родители и сразу заахали, заохали, удивляясь совпадению.

   — Ещё бы чуток, и не застали бы дочь, — сдержанно говорил Михаил Петрович, — прямо сказать, с дороги воротили...

Гости стеснялись, раздевались неспешно, но послушно уселись за накрытый к утреннему чаю стол. Маргарите тоже пришлось раздеться, и она с тревогой всматривалась в прибывших.

   — Я не знаю вас, — тихо обратилась она к полковнику, — видно, получили назначение из других войск?.. Да и вас, батюшка, вижу впервые. Что же случилось с отцом Андреем из нашей полковой церкви?

   — Царствие ему небесное, — перекрестился молодой священник, — погиб в бою при Бородине, шёл впереди воинов, благословлял их на бой и получил пулю прямо в грудь, там же и остался. Господь ему воздаст за духовные труды его.

Он снова перекрестился и тронул белой рукой большой наперсный крест.

   — Пухом будет ему земля бородинская, — отозвалась. Маргарита, — только не видела я его на поле побоища, когда искала тело мужа...

Полковник внимательно посмотрел на Маргариту.

   — Как и всех, верно, зарыли в братской могиле, — ответил он. — Чуть ли не весь полк там полёг, теперь вот сформировали по-новому, всё больше новобранцы, ветеранов почти что и нет. Заново пришлось полк восстанавливать, зато знамя полковое сохранилось, всё простреленное, но мы его свято храним, как самое дорогое. Теперь вот пришло время и церковь полковую обустроить...

Маргарита взглянула на гостей, степенно пьющих чай с кренделями и мёдом, разложенными на столе.

   — Я в целости и сохранности сберегла все полковые церковные реликвии, — твёрдо сказала она. — Возвращаю их вам, потому что знаю, как дороги вам эти святыни.

Она приказала принести два больших ящика, что были уже приготовлены для отправки в Ломаново.

   — Хранила бы и дальше, увезла бы с собой в Ломаново, значит, надо было вам поспеть, как раз перед дорогой...

Дворовые люди принесли два запечатанных деревянных ящика. Открыли туго заколоченные крышки, и Маргарита взяла в руки тот самый реестр, по которому получила на хранение все святые дары походной полковой церкви.

   — Да мы и так вам верим, госпожа Тучкова, — заикнулся было молодой священник, но Маргарита строго глянула на него, и он притих.

   — Я долгое время сопровождала полк, — сказала она голосом, исполненным крепости, — и знаю, как нужны все эти вещи для церкви. Теперь, когда француз пограбил даже храмы, вдвойне необходимы и потиры[27], и складни, и шандалы...

Слуга вынимал из ящика церковные реликвии, а Маргарита читала по сохранённому реестру их названия. На длинном диване слуга раскладывал принадлежности церковной службы, а Маргарита то и дело сверяла их со списком.

   — А теперь проверьте сами. — Она подала священнику список за подписью старого погибшего священника, отца Андрея, и полкового командира Александра Тучкова.

   — В наших бумагах список такой не сохранился, — смущённо пробормотал полковник Гагарин. — Благодарствуйте, что сохранили всё. Мы и не думали, что может что-то быть в целости...

Изящной золотой вязью сверкнули на красном бархате дивана лампады на длинных золотых цепях, потиры и кадила, разобранные и тщательно упакованные стоячие высокие подсвечники, большие и маленькие живописные образа в золотых и серебряных окладах.

Священник сиял, разглядывая все принадлежности, ему и не мнилось, что служить он будет при таких потирах и кадилах, с такими лампадами и перед такими иконами.

   — И вот самый главный образ, — тихо сказала Маргарита, — образ Спаса Нерукотворного...

Она бережно взяла деревянную доску, разрезала все узлы, вынула дорогой образ, поцеловала его и положила вместе с другими реликвиями на бархат дивана.

   — Вот теперь всё, — твёрдо произнесла она.

Молодой священник ещё долго перебирал все предметы, любовался их искусной выделкой, сиянием золотых и серебряных окладов.

   — Я уже подготовил небольшой походный иконостас, — смущённо обратился он к Маргарите, — все образа хороши для него, подходят по размеру и украшениям. А вот этот, самый большой, боюсь, негоден нам будет, слишком уж велик, в иконостас не вместится, а при походе каждая вещица тяжела будет...

Он смущённо посмотрел на полковника. А тот внимательно глянул на Маргариту, увидел вспыхнувшее в её глазах ожидание и подтвердил слова священника:

   — Оставим у вас, Маргарита Михайловна, не пригодится столь большой образ для полка...

Она подняла с бархатной поверхности дивана тяжёлую доску образа, перекрестившись, сказала:

   — Этот образ я получила из рук своего мужа, генерал-майора Александра Алексеевича Тучкова, и отца Андрея для сохранения. Пусть и дальше хранится он у меня, коль скоро вам не надобен...

Она поцеловала край иконы и прижала её к сердцу.

   — Если же потребуется Ревельскому полку, в любое время возвращу вам эту святую для меня икону. Но и скажу теперь же, какая радость мне держать в руках единственное, что осталось от мужа...

Слёзы показались было на её глазах, но она пересилила себя, повернулась к гостям и принялась угощать их:

   — Кушайте, гости дорогие, вы первые принесли мне весточку о нашем храбром полке...

Ломаново оказалось большой барской усадьбой с разбросанной вокруг неё деревней дворов на сто, с широкими и длинными аллеями парка, обсаженными вековыми дубами, буками и вязами, с густой порослью шиповника, жимолости и сирени, с неширокой рекой, протекавшей внизу и заросшей камышом, ракитами и осокой.

Барский дом стоял на самом взгорке, а за рекой открывались просторные поля, покрытые теперь нетронутой пеленой снега, вдали синела кромка густого елового и соснового бора.

Бродя по комнатам, удобно и изящно обставленным старинной дубовой мебелью, выходя на высокую террасу в середине дома, Маргарита мучительно думала о том, как позаботился её муж о том, чтобы ей было хорошо и вольготно жить в самом центре страны, среди русских берёз и медленно текущей реки, скрытой теперь синим прозрачным льдом, на котором спозаранку катались на самодельных санках деревенские ребятишки. Слёзы всё время накатывались на её глаза, но она стискивала зубы, хмурила брови и старательно находила себе занятия, которые утишили бы боль сердца и непреходящую тоску. Самую лучшую комнату отвела она под кабинет Александра, уставила её резными деревянными столиками, огромным, на бронзовых львах, письменным столом, повесила икону Спаса Нерукотворно, словно бы украшала и обустраивала всё для живого мужа.

Она приходила сюда по утрам, молилась перед образом, оглядывала комнату, придирчиво смотрела, нет ли где пыли или соринки, потом запирала дверь и точно знала, что кабинет мужа ждёт её вечернего посещения.

Вечером она снова отворяла высокую резную деревянную дверь, становилась на колени и молилась Богу, но как будто и ему, своему незабвенному Александру. Как с живым, беседовала она с мужем, порой забывая, что он лежит под сосновым крестом на Бородинском поле, и представляя себе, что он рядом, тут, в кресле, над своими рукописями и дневниками, великое множество которых она хранила.

Маргарита рассказывала ему все свои горести, о том, каким болезненным и слабеньким растёт Николушка, как начинает лепетать первые французские слова под руководством своей бонны, прелестной и несчастной вдовы госпожи Бувье, её незаменимой и подруги, и помощницы. Часто забывалась она до того, что до самого серого рассвета продолжала говорить с Александром, словно бы исповедуясь перед ним.

Под утро приходила маленькая кругленькая Тереза, весело ворковала, поднимала под руки, уводила в крохотную спаленку, сидела у постели, уговаривая поспать, не изнурять себя постом и молитвой.

Но вечером повторялась та же история: Маргарита уходила в кабинет Александра и до утра изливала душу, взглядывая на икону Спаса Нерукотворного, пред которой то стояла на коленях, то садилась у кресла перед столом на маленькую скамеечку.

   — Пиши, пиши, — тихонько шептала она, — я не буду тебе мешать, тебе столько надо высказать...

Тогда Тереза придумала новое занятие для своей госпожи-подруги: вечером, при свечах, одевала она Николушку, подавала Маргарите меховую накидку и выводила их в тёмный сад, освещённый лишь фонарём перед крыльцом старого господского дома.

   — Николенька слаб здоровьем, — строго говорила она Маргарите, — с ним необходимо каждый вечер гулять, чтобы он дышал чистым морозным воздухом, а ни с кем из дворни он не желает этого делать. Только вам, матушке своей, доверяет он, только с вами может бегать и резвиться. Пожертвуйте вечерок для своего дитяти...

Уговоры её подействовали на Маргариту. Вдоволь нагулявшись с нею и ребёнком вокруг дома, побродив по сугробам аллей, она возвращалась утомлённая свежим воздухом, садилась возле открытой дверцы растопленной печи, смотрела на огонь, и скоро усталость делала своё дело: она ложилась в постель и крепко засыпала.

И месяц, и второй так боролась с её ночными бдениями Тереза и добилась того, что Маргарита уже реже заходила вечерами в кабинет мужа, а зайдя, лишь молилась Спасу и отправлялась на покой.

Её горе и душевные страдания не проходили, но чистый воздух, однообразие деревенской жизни, утомительные прогулки делали потихоньку своё дело. Тело Маргариты начинало возрождаться, требовало пищи и глубокого, полного сна. Маргарита начала оживать, чаще улыбалась рассказам и стрекотанию своей подруги, изумлялась её практическому уму, позволявшему подсказывать госпоже разные способы хозяйствования.

Николушка каждый день произносил какое-нибудь новое слово, и Маргарита нежно целовала его, находя теперь в непрерывном детском лепете утешение и отраду.

Но Тереза зорко следила за своей подругой, и едва видела, что её ясный взор начинает заволакиваться тенью грусти, придумывала разные незатейливые развлечения: то катание на санях по заснеженному лесу и с ледяных горок, с которых лихо съезжал Николушка, то вышивание различных узоров для покровов деревенской церкви, то различные игры.

Мадам Бувье была истовой католичкой и молилась у себя в комнате по своей манере, но чутко относилась к иной вере. Сама она оказалась более стойкой и жизнерадостной в жизненных испытаниях, и её постоянное присутствие спасало Маргариту от периодов неизбывной печали.

Так прошла зима в неспешном житье, в однообразных будничных занятиях. Но едва появились первые проталины среди потемневшего снега, Маргарита засобиралась в Бородино. Тереза, как могла, старалась отсрочить её поездку, умоляла дождаться хотя бы первой травы, упорно выскакивающей из-под снежного покрова, но Маргариту как будто что-то подталкивало.

Она всё время видела перед собой мысленным взором белеющий сосновый высокий крест на взгорке и насыпанный под ним холмик земли.

Открытое кладбище под серым небом так и стояло в её глазах, и странная неодолимая тяга к нему гнала её. Рвалась её душа к тому месту, где похоронены были под фонтаном вздыбившейся земли останки её Александра.

Тереза всё-таки заставила её дождаться первых весенних цветов, черноты проснувшейся земли, просохших дорог и отправилась вместе с нею, зорко оберегая и Николушку, резво веселившегося со Стешей, и саму Маргариту, всю устремлённую к Бородину.

Заехав к родителям, оставив у них и Терезу, и Николушку, Маргарита налегке отправилась на Бородинское поле.

Картина со времени её первого приезда изменилась. И Маргарита не поверила своим глазам, когда вместе с иеромонахом отцом Иоасафом остановилась у края дороги.

Пушистый зелёный ковёр травы затянул свежие ямы и овражки, зелёным туманом обметало прибрежные кусты у речки Колочи, среди них нелепо выглядели ржавые остатки изуродованных пушек, порыжелые остовы бывших колёс, разбитые куски ружей.

Уже не было той горы трупов, что пришлось увидеть ей в первую её ночь здесь, на поле; ровные ряды холмов обозначали места братских могил, а почернелые круги погребальных костров утыканы были острыми иголками свежей молодой зелени, пробивающейся сквозь их черноту.

Природа словно торопилась закрыть всё зеленью, создала полянки жёлтых одуванчиков, и поле расцветилось под солнцем живо и едва ли не весело.

Отец Иоасаф отслужил панихиду. Маргарита не слышала, как он звал её прочь. Подошедшие крестьяне с изумлением смотрели на важную барыню, стоявшую у креста на коленях и заливавшуюся слезами.

Она попросила крестьян окопать могилу возле креста, насыпать холм побольше, голыми руками накопала свежей зелёной травы и неярких цветов, рассадила их на холмике.

   — Скоро я приеду сюда с сыном, — сказала она на об ратном пути отцу Иоасафу. — Пусть сын посадит здесь дерево. Сын — отцу...

   — Гораздо важнее посеять в его душе семена любви к погибшему отцу, память его наставить...

Маргарита только кивнула головой. Она уже пыталась рассказывать сыну о войне, в которой участвовал и погиб его отец, но Николушка был ещё так мал, что плохо понимал мать.

Вдруг она увидела крестьянина, шедшего за лохматой лошадёнкой, впряжённой в допотопную соху, и словно бы очнулась.

   — Отец Иоасаф, — взволнованно спросила она иеромонаха, — а ведь это поле могут распахать, посеять на нём что-нибудь, уничтожить все следы побоища?

Голос её был таким тревожным, что отец Иоасаф тоже в тревоге посмотрел на молодую женщину. Белые пряди волос у висков были закрыты чёрной кружевной косынкой, тёмное платье и тёмная накидка выдавали глубокий траур, а в зелёных глазах заполыхало вдруг такое пламя, что он постарался успокоить её немногими словами.

   — Не тронут, верно, могил, — тихо сказал он, — не язычники же какие, православные...

   — Не тронут, но могут и тронуть, — возразила она. — Какое кому дело до могил, запашут, засеют, и взойдёт на русских костях тучное зерно...

Отец Иоасаф снова посмотрел на Маргариту. Видно, тревожная эта мысль разбудила в ней энергию, она вся кипела от возбуждения.

   — Чья тут земля? Ничейная, государственная, казённая или кому принадлежит? — допытывалась она у иеромонаха.

   — С одной стороны, одному помещику, достойному дворянину, с другой — двум другим, тоже достойным людям. Нет, эта земля не казённая и не пустотная, ею владеют наши местные дворяне...

   — Как сделать, кому сказать, кому поклониться, чтобы земли эти не тронули, чтобы поле это осталось памятником нашим доблестным воинам и сюда всегда могли приехать помолиться за погибших их родные и близкие?

Она с жадностью всматривалась в измождённое, бледное лицо отца Иоасафа, ждала от него слова надежды и утешения. Мысль о том, что могила её мужа может быть запахана, удобрена, засыпана семенами, стала для неё нестерпимой.

   — Может, просить власти уступить это поле, просить этих дворян не запахивать его, а там что-то да придумается, пошлёт Господь хорошую мысль... — предложил отец Иоасаф.

   — Нет-нет, — с жаром подхватила Маргарита, — просить не надо, нужно просто выкупить это поле...

   — Но ведь дорого может стоить, — нерешительно произнёс отец Иоасаф. — Да и столковаться с такими соседями нелегко: тут и охотились, и скотину выгоняли до побоища...

   — Скотину сюда, на это огромное кладбище? — почти простонала Маргарита. — Я вдруг представила себе, как бродят среди могил коровы, овцы, козы...

Они вышли на дорогу.

   — Теперь же, сей же час надо ехать к ним, к соседям, уговорить, улестить, — продолжала твердить Маргарита. — Конечно, моей генеральской пенсии не хватит, собирать надо, помощи просить у родителей, сделать так, чтобы всё поле стало пустынным, дабы сюда приходили лишь помолиться за души убиенных да вспоминать их...

Но от слова до дела огромное расстояние, и Маргарите понадобилось более полугода, чтобы договориться с соседними помещиками, ставшими вдруг подозрительными и скупыми, поторговаться с ними, насобирать денег, продав кое-какие старые свои владения.

Она всё-таки откупила три десятины — по десятине у каждого помещика — большое пространство вокруг соснового креста, стала его владелицей и теперь уже не боялась, что его распашут, что не уцелеют дорогие могилы.

Но стоит только один крест посреди поля, с одного края которого возвышаются холмы братских могил, а всё оно — пустое, не загороженное — открыто для всякого бездельника. И в голове Маргариты зрела мысль — поставить такой памятник туда, где теперь лишь простой сосновый крест на месте гибели Александра, чтобы никому и в голову не пришло не помолиться, не отдать дань памяти всем погибшим. Она уже мысленно видела его — на этом самом месте, на взгорке, на Семёновских флешах возвышается светлый, словно тянущий к небу руки небольшой уютный храм-памятник.

Маргарита поделилась мыслью с отцом Иоасафом: он теперь управлял Лужецким монастырём и мог во многом помочь ей. Отец Иоасаф поддержал её.

Но нужны были деньги, много денег, и она начала добывать их, где только можно.

Её скупые сбережения пошли на покупку земли, оставались драгоценности, полученные ещё в приданое, — всё, что смогла она сохранить от первого брака. Значит, надо их продать, оставить себе лишь заветный перстень, который подарил ей Александр, — гербы Нарышкиных и Тучковых переплетались на этом перстне, она хранила его как самое заветное.

Остановившись в Москве у родителей, она почти каждый день приезжала теперь в Бородино, узнавала цены на камень, кирпич, доски, брёвна, торговалась с поставщиками.

Однажды, вернувшись из Бородина поздним вечером, Маргарита услышала незнакомые голоса в малой гостиной и насторожилась: не слишком часто посещали гости дом Нарышкиных, уже почти отстроившийся, но ещё не огороженный, весь ещё в подмостьях, потёках извести и следах глины.

Один голос — глуховатый низкий бас — рокотал, другой — скрипучий, старушечий — перебивал его. Родители тоже вмешивались в разговор, и, хотя слов не было слышно, интонации их голосов выдавали удивление и радостное недоумение.

Маргарита остановилась у портьеры, прикрывавшей вход в малую гостиную, и схватилась рукой за сердце — что-то давнее, знакомое, послышалось ей в голосе басившего. Она неслышно вошла в гостиную.

В кресле почти у самого входа утопала старая женщина с белыми, невидящими глазами, с седыми буклями по сторонам лица, в глухом чёрном траурном платье. А подальше между Михаилом Петровичем и Варварой Алексеевной сидел рослый здоровяк в военном мундире генерал-майора с орденами и звёздами, с высоким воротником, подпиравшим тугие румяные щёки, с вьющимися маленькими рыжеватыми бычками.

И опять что-то знакомое мелькнуло в его лице — таком же длинном, белом, с большими голубыми глазами. «Как похож на Александра!» — хотелось громко крикнуть ей, но она робко остановилась, не желая прерывать разговора, увидев обращённые к ней взгляды, невольно присела в реверансе.

Генерал вскочил, без церемоний схватил её за руку и прижал к пышным усам.

   — Кто, кто? — заволновалась слепая женщина.

Маргарита наконец узнала её — это была её свекровь, мать Александра, Ульяна Петровна.

Но как же она изменилась! Из пышной высокой дамы в самом расцвете зрелых лет она превратилась в маленькую старушку, сгорбленную и измождённую. Она казалась теперь жалким подобием той свекрови, которую знала Маргарита всего каких-нибудь десять лет назад.

   — Матушка, — кинулась к ней Маргарита, — это я, Маргарита, жена, — так выговорилось у неё, но она спешно поправилась: — Вдова вашего младшего, Александра.

Белые глаза старухи сразу наполнились слезами. Она ощупала сухонькими пальцами лицо Маргариты, её кружевную чёрную косынку, глухой ворот траурного платья, спустилась к самым запястьям.

   — Родная ты моя, — притянула она к себе невестку, — родная, дорогая...

Десять лет назад свекровь смотрела на неё строгими неласковыми глазами, сдержанно улыбалась узкими губами — уж слишком ей не нравился этот странный второй брак невестки. Только теперь признала она её родной.

Они долго плакали вместе: старуха, сидя в мягком глубоком кресле, и Маргарита, стоя перед нею на коленях.

   — Я уже видела внучонка, доченька моя, — шептала ей на ухо свекровь, всё продолжая ощупывать её чуткими пальцами. — Как же он похож на Александра...

И Маргарита поняла: старуха так же долго ощупывала ребёнка, проводила пальцами по щёчкам, по носу, по шейке, и осознала, что он удивительно напоминает её младшенького.

Маргарита слышала, как шмыгают носами родители и тянутся за платками, чтобы стереть непрошеную слезу, и как сдержанно вздыхает коренастый усач, такой непохожий на Александра.

Она поднялась с колен, и генерал наконец смог представиться ей по всей форме:

   — Павел Алексеевич Тучков, брат вашего покойного мужа. Мы знакомы.

Они расцеловались. Маргарита вглядывалась в него и старалась найти в нём чёрточки, хоть отдалённо напоминающие Александра.

Нет, он не был похож на него. Тот был рослый, высокий, широкоплечий, но в нём было много воздушности, стройности, а этот меньше ростом, зато более плотен. Генеральский мундир едва сходился на его солидном брюшке.

   — Я уж думала, что погибли все трое, — сказала свекровь, — я ослепла от слёз, императрица-матушка прислала мне лекаря, но я ответила, что мне не на кого больше смотреть — трое моих сынов пали на войне. Но оказалось, что Павел был ранен, попал в плен и вот теперь, после представления государю в Париже, получил полугодовой отпуск для поправки здоровья, приехал ко мне и везёт меня в наше имение — Пьянишное Озеро во Владимирской губернии.

   — Вы тоже были в Бородине? — едва слышно спросила Маргарита.

Генерал уселся на высокий прямой стул, расправил пышные усы и заговорил громким командирским рокочущим басом:

   — Нет, я ещё прежде, 6 августа, вступил в бой у Валутиной горы. Лошадь подо мной пала, штыками меня изрешетили и уж занесли надо мной сабли, да тут подоспел французский поручик Этьен. Он увидел мою звезду, закричал, что я генерал и надобно брать меня в плен. Положили на носилки и понесли меня к Мюрату. Этьен не просто так взял меня в плен — хотел, чтобы замолвил перед неаполитанским королём словечко за него. Я и замолвил. Сказал ему, чтобы наградил офицера, что меня в плен взял, он действовал храбро. Этьену дали орден Почётного легиона, а меня перевезли в Смоленск...

Раскрыв рты, слушали генерала Михаил Петрович и Варвара Алексеевна.

Сжав руки, горестно думала Маргарита о том, что мог бы и её Александр попасть в плен, остаться живым, как этот его брат, и теперь он так же сидел здесь и говорил о Наполеоне. Но Господу угодно было сохранить именно этого брата, а не младшего, не Александра...

   — Видел я корсиканца, — рассказывал далее, уже за чайным столом, генерал Тучков, — видел, каков он, и продолжительный с ним имел разговор. О войне, о тактике, словом, это уж неинтересные для вас подробности, — улыбнулся он. — Ну а из Смоленска отвезли меня в саму Францию, я там был в Бретани, среди всех наших военнопленных. Наголодался, конечно, но держались мы все хорошо, достоинство сохранили. А как освободили наши Париж, я был представлен государю-императору. Очень милостиво принял меня государь, похвалил за храбрость да и отпустил на полгода в отпуск. А потом опять служба, опять война...

   — Даст Бог, больше войны не будет, — негромко сказала Маргарита. — Уж такая это была война, что слёз доставила всем...

   — Россия да без войны, — усмехнулся генерал, — это не Россия. Да и армия у нас теперь другая.

Он оглянулся на стариков, ловивших каждое его слово.

   — Теперь ваша очередь рассказывать, — повернулся Тучков к Маргарите. — Мы знаем, что брат погиб, но на Бородинском поле не бывали, а вы, говорят, туда постоянно наезжаете...

Маргарита опустила глаза: зачем рассказывать, если они не смогут даже представить себе, что пережила она при виде гор трупов в ту первую ночь в Бородине? Зачем рассказывать, что ей тяжело и больно, что не находится ни одного человека, который помог бы ей поставить достойный памятник?

Ни государь-император, который положил под Москвой, у Бородина, более пятидесяти тысяч русских людей, ни правительствующий Сенат, ни генерал-губернатор Москвы, ни окрестные помещики, ни те, у которых погибли там сыновья, мужья, братья, — никто не озаботился тем, чтобы почтить память тех десятков тысяч солдат.

   — Кстати, — оживился генерал, — Наполеон хотел вручить мне пакет с письмом к государю. Он тогда сказал: «Я ничего более не желаю, как прекратить миром наши военные действия». Да я ответил, что на такие действия не уполномочен... Я тогда приуныл сильно: вот воевал, а в плену очутился. Но мне корсиканец сказал: «Берут в плен только тех, кто впереди, но не тех, которые позади остаются...»

Маргарита стала тихо рассказывать о том, что представляло собою Бородинское поле, когда она впервые приехала туда. С изумлением смотрели на неё родители: они и не подозревали, как это было, она никогда не говорила им об этом.

   — И ты, доченька моя родная, — прошептала свекровь, — неужто не побоялась одна в ночь-полночь с мёртвыми соприкасаться, осматривать всех?

   — Разве я никогда не видела мёртвых? — возразила Маргарита. — Я же в войну бывала с Александром, всюду ездила за ним. А в талой воде да битом льду, когда мы проходили по Ботническому заливу... — Она спохватилась и сухо добавила: — Мне в походных лазаретах приходилось и за ранеными солдатами ухаживать...

Она ничего не прибавила более, считая, что всё и так понятно.

   — Маргарита, — растроганно сказал отец, — да ты у меня геройская девка...

Он не знал, как выразить свою гордость за дочь.

   — Какая же я геройская, — горестно возразила Маргарита, — если не знаю, как взяться за дело. Бородино — это же память на века для России, а никто даже пальцем не хочет пошевелить, чтобы памятник там устроить. Мне пришлось выкупить те земли, а теперь понимаю, что одной мне такой памятник не осилить. А надобно хотя бы маленький храм, чтобы каждый год 26 августа служить там поминальную службу...

И родители, и генерал во все глаза глядели на Маргариту.

   — Я дам тебе денег, — подала голос свекровь, — но не слишком-то я богата, вдова. А ты вот что сделай: напиши государю-императору, неужели на такое дело не пожертвует, да и богачи наши неужто не помогут?

Маргарита подняла голову и с благодарностью посмотрела на старуху.

Как же она не догадалась, что надо обратиться с прошением к императору, напомнить ему о том, какое поле славы в Бородине, сколько русской крови там пролито!..

Письмо вышло длинное, большое и плаксивое. Разорвала, скомкала. Больше гордости, думалось ей, больше достоинства. И не просить, а просто говорить, что память о русских воинах в запустении, что её необходимо поддерживать...

Она отправила письмо уже в конце лета, после многих поездок в Бородино и советов с отцом Иоасафом, с разными умными людьми. И принялась ждать.

Из-за границы приходили известия о европейских делах: о Венском конгрессе, где русский император блистал и очаровывал всю Европу, о внезапных Ста днях воскресшего Наполеона, о Битве народов.

Маргарита следила за всеми передвижениями императора. Он ездил в Англию, приезжал в Вену, посетил Берлин.

Ответа ей всё не было.

Маргарита продала свои старинные бриллианты, заказывала брёвна и доски, нанимала каменщиков.

За два дня плотники из соседней деревни построили для неё деревянную сторожку рядом с площадкой, на которой она возводила храм.

Денег хватало лишь на самое необходимое.

Только через три месяца получила она ответ от императора — он выделил 10 тысяч рублей на строительство часовни-храма на месте гибели русских солдат в Бородине. Она потратила уже 20 тысяч...

Прошло несколько лет, прежде чем на взгорке, на среднем редуте, вознёсся снежно-белый храм. Маргарита внесла в него свою драгоценную икону Спаса Нерукотворного и поместила её на правом клиросе[28] усыпальницы.

Лишь в двадцатом году храм наконец был построен и освящён архиепископом Московским Августином.

Маргарита смотрела на создание своих рук и думала о том, что теперь память о Бородинском сражении запечатлёна в камне, и ныне уже всяк проходящий перекрестится, глядя на него, и вспомнит о самом кровопролитном сражении в жестокой войне...


ГЛАВА ПЯТАЯ | Корона за любовь. Константин Павлович | ГЛАВА СЕДЬМАЯ







Loading...