home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Часть 2

– Алиночка, привет. Тебе как обычно? Айриш-кофе большой со сливками и шоколадным сиропом. А тебе, ласточка? Морковный фреш со сливками, оки-доки. Кушать что будем? Ничего не будем? Понятно, за фигуркой следишь. А ты в форме, насколько я могу судить!

Официант издал жеманный смешок и удалился. Он невысокий, вертлявенький, с кокетливыми кудряшками явно парикмахерского происхождения.

– Ты здесь, судя по всему, часто бываешь.

– Да почти каждый день.

– Вот и официант тебя знает.

– А, это Феликс. Он у нас работал раньше.

– Что, тоже…

– Нет, ты что! Официантом. Потом сюда перебрался. Причем у нас он даже получал больше, только работать приходится по ночам. Говорит, а развлекаться-то я когда буду? Насмотришься, говорит, как вы скачете, полуголые, весь интерес к жизни отбивает. Он прикольный, Феликс. Ты не смотри, что он ломается, под гея косит. Он у нас знаешь сколько девок огулял?

В зале полутемно, с кухни доносится запах горелого жира, его перебивает сильный аромат свежемолотого кофе. Испитая девица за стойкой откровенно зевает, показывая лиловую, как у старой собаки, пасть. Вчерашние пирожные приуныли за стеклянной витриной – никому-то они не нужны. Все столики пустуют, только за одним, у самого окна, сидят две девушки – брюнетка и блондинка. В некотором роде они представляют собой занимательное зрелище, так что скучающая барменша даже прерывает зевок, потом дергает за завязку передника повисшего над соковыжималкой Феликса и говорит, кивнув на клиенток:

– Штепсель и Тарапунька.

Феликс только хмыкает, но шутки он не оценил. Он никогда не видел этих комиков и, кроме того, занят обдумыванием важного вопроса – пригласить ли ему Алину на свидание или не стоит связываться? Украдкой покосился на нее. Раскачивается на стуле. Смазливая мордашка, на щеках ямочки, грива пепельных волос. Фигура… Пожалуй, пора бы Алиночке отказаться от любимого айриш-кофе со сливками и шоколадным сиропом – при скромном росточке у нее форы нет. Так и работы недолго лишиться, зритель-то пошел требовательный, а у Алины на боках жиру, как говорится, не купить. Слишком короткая джинсовая юбка, чулки в «сеточку», ковбойские сапожки забрызганы грязью. Тут она тоже подкачала. Зато у нее есть свои достоинства – она веселая, к тому же у нее темперамент. Эх, вот кабы Алинкину мордочку да ее же легкий характер приставить к фигуре ее новой подружки! Модельная ведь фигура – прекрасный рост, ноги от коренных зубов, лебединая шея, обвитая скромной ниткой жемчуга, тонкие косточки ключиц в вырезе черного платья… А глазищи! Темно-золотые, тепло-медовые, миндалевидные, с длинными ресницами, но кто обратит на них внимание, когда у бедняжки такой нос! Носище! Как у Бабы-яги – скрюченный, нависает над нижней губой, от него все лицо кажется унылым и уродливым! Не повезло девахе, что и говорить. Ей бы родиться в мусульманской стране и носить чадру либо такую штуку, из-за которой только глаза посверкивают. Тогда бы на ней какой-нибудь шейх женился, это точно. Или была бы она пошустрее, попикантнее, а не такая заторможенная, сразу видно – не уверена в себе.

Или, может, все же… У Феликса был приятель, который из принципа крутил только со страшненькими.

– Уродины – самые заводные, – делился он с Феликсом. – Красавицы уж слишком обнаглели, подай им то, подари им сё, а она будет сидеть, как кукла, любуйтесь все на нее! У страшненькой все такое же, как у красивой, и бельишко, и маникюрчик, и прическа, они за собой даже лучше следят, не могут позволить себе выглядеть неухоженно. А потом, она так тебе благодарна, ни в чем отказа нет, все тебе, все для тебя!

– Неси заказ-то, о чем мечтаешь!

Феликс отнес поднос на столик, присмотрелся еще раз к брюнетке. Нет, пусть приятель сто раз прав, Феликс такую не потянет. Мы не шейхи, с нас хватит и Алинки-блондинки!

– А твои родители… Они ничего не имеют против твоей работы?

– Тю-у, – присвистнула Алина, как мальчишка. – У меня только папанька в Твери. Бухает он. Пьет, поняла? Ему по фигу, чем я занимаюсь, лишь бы деньги присылала. Я как-то приехала, типа, в гости, слышу, он выпивохам своим знакомым хвалится: у меня Ирка… Меня на самом деле Ирина зовут, Алина – это так, для красоты. У тебя вот тоже имя шикарное. Мамка с папкой так назвали или сама придумала?

– Стася – это производное от Анастасии. Как-то с детства так повелось.

– Ага, ясно. В общем, папанька всем алкашам знакомым говорит, что я проституткой работаю и кучу денег зашибаю, представляешь? Гордится мной!

– Какой ужас…

– Ничего ужасного, подруга. Погоди, вот подкоплю еще деньжат, положу его в клинику, пусть его там вылечат. Потом сюда отца перевезу, будем вместе жить. И себе тоже… Пластическую операцию сделаю.

– Тебе-то зачем?

– Жир хочу отсосать. Вот отсюда, ну, и с задницы. И грудь увеличу. А то дурацкая фигура, попа большая, грудь маленькая. Куда это годится?

– Так, может, просто на диете посидеть?

– Ну вот еще! И так жизнь поганая, так еще и в еде себе отказывать! Я так не могу. Я, если сладкого не поем, прямо заболеваю. И суши! Ты любишь суши?

– Я? Я как-то не знаю.

– Тебе везет, ты худенькая. У тебя, наверное, обмен веществ хороший.

– Бабушка говорит, я в детстве толстушка была. А потом похудела.

– Слушай, а ты не хочешь себе пластику сделать? Сейчас это просто. Ты не обижайся только, но вот нос у тебя…

– Да-да, я знаю. Большой. Я уже наводила справки, но говорят, до двадцати одного года лучше не делать ринопластику.

– Глупости! Да я знаю одну девицу, которая…

– Может, и глупости. Только, знаешь, у меня бабушка… Она всех этих операций страшно боится.

– Да при чем тут бабушка твоя? Чего к ней прислушиваться? Она старушка божий одуванчик, не ей же пластику будут делать! Да ты чего ржешь-то?

Ее собеседница всхлипнула и вытерла глаза бумажной салфеткой.

– Ой, Алина, ты меня уморишь! Никто никогда в жизни не называл Люсю старушкой! А уж тем более – божьим одуванчиком! Ой, не могу!

– Ну… Извини, – растерялась Алина. – А что, она у тебя крутая?

– Ты себе даже не представляешь, – серьезно ответила Стася. – Она бывшая балерина, то есть просто – балерина, они бывшими не бывают. И она невероятная женщина, красивая, умная, состоявшаяся. Я во всем к ней прислушиваюсь, но не только поэтому, а еще и потому, что у нас, кроме друг друга, никого на всем свете нет.

– А родители твои? – спросила вдруг притихшая Алина.

– Родители… Я их и не помню.

– Бросили тебя, да?

– Наверное, можно и так сказать. Они погибли. Мне всего годика полтора было.

– Автокатастрофа?

Стася сделала неопределенный жест. Помолчали.

– Как же твоя бабушка тебя к нам отпустила работать? – поинтересовалась наконец, Алина. – Ты ж такая… домашняя девочка из хорошей семьи.

– А я ее обманула. Сказала, устраиваюсь преподавателем в школу танцев.

Алина рассмеялась, потом достала пудреницу, обмахнула пуховкой нос. Ей никакая пудра не нужна – кожа у нее очень чистая, на щеках детский розовый румянец.

– Хороша школа! Слушай, я как-то такой рассказ читала! Там муж и жена, он – художник, она – музыкантша. Они бедные, и вот она говорит ему, что нанялась учить играть на пианино какую-то девицу, а он говорит ей, что рисует картины на заказ. А на самом деле они оба…

– Работают в одной прачечной, – закончила Стася.

– Точно! Ты откуда знаешь?

– Тоже читала. Это О. Генри рассказ.

– Ну, может быть. Слушай, мне пора бежать. Я сегодня должна хозяйке деньги за квартиру отвезти, она у меня такая грымза – чуть опоздаешь, такая будет взгрейка! Значит, до вторника?

– До вторника.

Алина убежала, а Стася осталась, смотрела ей вслед, как она катится по тротуару, перебирает крепенькими ножками.

Внезапно Стася ощутила острый приступ зависти. Она завидовала своей новой приятельнице. Живет девчонка в какой-то трущобе с двумя, пожалуй, такими же дурочками, за деньги раздевается перед мужчинами, папа-алкоголик считает ее проституткой и даже гордится этим… А все же Стася завидовала Алине, ведь той не надо оправдывать ничьих ожиданий, она не переживает, не рефлексирует, живет одним днем, мечты у нее – несложные, свобода – шалая, характер легкий. Даже замкнутая Стася разболталась с ней, рассказала о своих родителях. А ведь ни с кем, никогда…

Они погибли не в автокатастрофе. Люся все рассказала, когда Стася выросла. Тогда она была слишком мала, но тем не менее послужила косвенной причиной гибели родителей. Так она сама решила, услышав эту историю, так и жила с грузом этой вины. Как каторжник с ядром, прикованным цепью к ноге, Стася ощущала свою вину именно как тяжесть, неподъемную, невольную вину.

Она была тяжелым ребенком – с самого рождения. Мало спала, плохо ела, часто плакала. День и ночь напролет могла хныкать, и непонятно было, что у нее болит, чего ей не хватает. Юная мать оказалась не готова к таким трудностям, плакала сама над плачущим ребенком. Разумеется, все – и муж, и новоявленная бабушка, и прабабушка, все обожали малютку, все называли ее «принцессой», старались ее понянькать, только проку от этих стараний было маловато. Молодой отец пропадал на работе, бабушка также, а прабабушка начала прихварывать. Ей самой требовалась забота. Врачи указывали на повышенное внутричерепное давление у малютки, но тоже мало чем помогали. После того как девочке исполнился годик, она стала меньше плакать, но такой непоседы еще свет божий не видел! Вот и в тот злосчастный день…

В тот день она капризничала больше обычного. Накормила розовых бабочек на обоях в детской манной кашей; плюшевого мишку засунула головой в ночной горшок, сама же горшок проигнорировала, предпочтя для этих целей диван родителей; добралась каким-то образом до шкафчика с документами и в клочки изорвала отцовский паспорт… Когда, наконец, мать попыталась уложить дочку поспать, та зашлась тихим, выматывающим душу плачем.

– Мы с твоим папой вернулись одновременно, встретились у подъезда, – вспоминала Люся. – Приходим, а тут такое! Самое странное, что у меня на руках ты тут же успокоилась и уснула. Я уложила тебя, стала все убирать, а твой папа повел твою маму погулять, чтобы она в себя пришла. Бабушка наша еще запричитала: ой, да куда, да зачем, темно, поздно, преступность сейчас такая… Но они молодые были, упрямые, бесстрашные. Ушли и не вернулись.

Так никто толком и не узнал, что произошло. Вместо того чтобы прогуляться по людной, хорошо освещенной улице, Алексей и Наталья пошли в маленький скверик, где по утрам собачники выгуливали своих питомцев. А вот по вечерам благоразумные люди обходили сквер стороной, там бездельная, гогочущая молодежь распивала «плодово-ягодное» и развлекалась, как могла. Как завязалась драка? Решил ли молодняк поживиться у гуляющей парочки их тощим кошельком? Или просто крикнули вслед красавице липкую гадость, а молодой муж не стерпел оскорбления, вступился за честь супруги? Или то были какие-то старые счеты? У Алексея с его работой в автосервисе могла быть какая-то связь с «криминальным элементом» – так Людмиле Николаевне сказал прокуренный следователь убойного отдела. Что ж, это в какой-то мере объясняло быстроту и жестокость случившегося. У преступления был свидетель – пожилой мужчина, выгуливавший в этот поздний час свою собаку. Что поделать, песику приспичило, но в нехороший скверик они идти не рискнули, хоть там было и пусто, только прогуливалась какая-то парочка. Справили нужду у ограды, и тут раздался крик. Женщина звала на помощь. Впрочем, крик тотчас же оборвался, и в наступившей тишине послышался топот ног – кто-то спешил покинуть место преступления.

– Нет, не видел я никого. На помощь пойти? Так на Бакса надежда-то плохая, – сетовал потом свидетель. – Он только на вид пес внушительный, а сам дурак дураком, со всеми дружить готов. Совершенно невоспитанный. Вот я и не решился туда пойти, да и потом, я слышал, можно затоптать следы преступления, повредить следствию. В общем, мы с Баксом вернулись домой и вызвали милицию и «Скорую».

«Скорая помощь» подобрала двоих потерпевших, обоих с черепно-мозговыми травмами. Мужчину не успели даже довезти до больницы, девушка прожила еще три дня. Но следователь, почти трое суток напролет продежуривший в больнице, так и не смог получить показаний – она умерла, не приходя в сознание. Орудие убийства было найдено на месте преступления, это были самодельные «нунчаки», вошедшие в обиход шпаны из боевиков. Две тяжелые эбонитовые дубинки, соединенные цепочкой. Такие цепочки когда-то свисали с унитазных бачков. Там же обнаружили несколько окурков, пару пустых бутылок, но ничего из этого не помогло следствию. Преступников не нашли.

– Знаешь, самое странное, что с этого дня ты больше не капризничала, не плакала зря. Полюбила кубики и картинки в книжках. В общем, проблем с тобой у меня никаких не было, – любила повторять Люся, и Стасе неизменно слышалось в этих словах то, чего там не было и быть не могло, – упрек. Вот, мол, вогнала мать с отцом в могилу и успокоилась. Это было больно, и Стася спешила перевести разговор на других, более дальних родственников.

– Люся, а дед?

– Ты же помнишь, они нас навещали. Потом переехали куда-то в Орловскую область, в село. Все в гости тебя звали, на каникулы, а ты так и не поехала. А зря. У них там сад, хозяйство. Помню, они с оказией передали посылку, там было варенье из райских яблочек, прозрачных, даже косточки было видно на просвет…

– Люсь, не гони дурочку.

– Фу, что за выражения, а еще принцесса!

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Про папиных родителей я сама все знаю. А что насчет другого моего дедушки? Маминого папы?

– Так я тебе говорила. Он был летчик-испытатель.

– Ага, и еще моряк-подводник. А также ученый-вулканолог. Люсь, мы же обе понимаем, что все это сказки. Расскажи, кто он был на самом деле?

– «Вырастешь, Ваня, узнаешь», – привычно цитировала Люся.

– Хотя бы фотографию его покажи!

– У меня нет его фотографии. Взамен можешь посмотреться в зеркало.

– Я так на него похожа?

– Сходство есть. У нас в семье вообще отчего-то сходство передается через поколение. Я вот похожа на Изольду Ковалеву так же, как твоя мама была похожа на своего дедушку, моего отца, а ты – на своего деда… И на меня, конечно же.

– Только это мне известно о моем дедушке, испытателе-вулканологе, или как там? Даже имени его не знаю…

– Зачем тебе? Ладно, ладно, понимаю. Генеалогическое древо, знание корней, самоопределение. Скажу тебе, но потом.

– Когда же?

– В ночь перед твоей свадьбой.

И Люся улыбалась. Дразнила…

Мобильник Стаси разразился «Полетом валькирий» – звонила Люся.

– Стасенька, ты куда пропала? Собеседование уже кончилось?

– Да. Можешь меня поздравить – меня взяли.

– Вот ты у меня умница! Значит, сегодня у нас праздник? Сначала, как условились, на выставку, а потом… Потом увидишь!

Люся обожала делать сюрпризы.

– Только не опаздывай, а то…

– Будет взгрейка, – заканчивала Стася.

– Хорошее словечко. Где подхватила?

– Услышала от своей новой коллеги.

Как ни торопилась Стася, она опаздывала всегда и повсюду. Время для нее было, как вода в решете, к тому же ее не любили вещи, с завидным постоянством у нее ломались каблуки, рвались ремешки у сумок, кошельки, не оглядываясь, уходили в ласковые руки карманников, проездные билеты терялись. Стася застревала под землей в поезде метро, ее прихлопывало дверями троллейбуса, а уж если она рисковала взять такси, то за рулем непременно сидел самый неторопливый и обстоятельный водитель в Петербурге!

Опаздывала она и на этот раз, всего на несколько минут, но пунктуальнейшая Люся уже была на месте, прогуливалась вдоль ограды. Стася увидела ее еще от угла. Тоненькую, в черных брючках, бежевом плаще, в берете с вуалькой. То и дело бабушка смотрела на часики размером с кошачий глаз, которые отмеряли секунды Стасиного позора. Люся ее пока не заметила, и Стася замедлила шаг, одернула и отряхнула подол, поправила съехавший набок шарфик. Каким-то чудом на колготках у нее не оказалось «стрелки», а туфли почти не запылились. Именно это «почти» и отличало ее от Люси.

– Вот и ты. Здравствуй, принцесса. Позволь, я поправлю тебе челку.

Разумеется, челка. Глупая челка, остриженная в дурном настроении, в надежде скрыть под ней слишком высокий лоб. Люсе она не нравилась, но Люся молчала. Она слишком тактична для замечаний подобного рода.

– Что мы сегодня будем смотреть? – спросила Стася, привычно уворачиваясь от прохладных Люсиных пальцев, унизанных кольцами.

– Голландец Петер ван Хаарт написал на радость миру портрет герцогини Гронингенской. Матильда Гронингенская слыла одной из красивейших и умнейших женщин своего времени. Кроме того, она почиталась примером высочайшей нравственности и была любовницей короля Вильгельма, не помню уж, какой у него был порядковый номер…

– Хм…

– Ничего не поделаешь, мораль тогда была весьма гибкой. Так вот, через бездну лет портрет этой достойной матроны привезли в город на Неве, чтобы ты на него взглянула. Так и будем тут торчать?

Стася вяло поплелась за бабушкой, размышляя о том, что хорошо, наверное, так любить искусство, как любит его Люся. Сама она никогда не могла изобразить достаточно искренний интерес – будь то голландцы или передвижники.

– Знаешь, я тебя понимаю. Я тоже всю жизнь не понимала, зачем это. Слепили, нарисовали, поставили – любуйтесь! А потом поняла. И ты поймешь.

– Скорей бы уж, – пробормотала Стася.

Картина Петера ван Хаарта заняла целый зал – непозволительная роскошь на перенаселенной планете. На щите, обтянутом черным бархатом, висел наполненный голубым светом прямоугольник, и Стасе показалось на секунду, что это зеркало, но потом она поняла, что это и есть заезжий шедевр.

Художник изобразил модель за шахматной игрой. В прозрачных пальцах герцогини белый ферзь. Она задумалась на секунду. Красивейшая и умнейшая женщина своего времени на редкость дурна собой. У нее длинный крючковатый нос, почти доходящий до верхней губы, широко расставленные глаза и высокий лоб. Матильда Гронингенская похожа на Стасю, как если бы была ее старшей сестрой.

– Потрясающе, – только и смогла сказать Стася.

И потом добавила:

– Ты нарочно меня сюда привела?

– Конечно, – с готовностью кивнула Люся. – И подключила свои связи, чтобы картину из Лувра привезли сюда. Стася, что ты смотришь на меня? Ты на нее смотри!

Стася смотрела, смотрели люди вокруг нее, и она поняла, почему им пришлось отстоять очередь, прежде чем попасть в зал. Никто не торопился уйти от полотна, все смотрели и словно ждали чего-то, но чего?

Все ждали чуда, и чудо произошло. Нет, не произошло – снизошло. Картина уже не просто картина, не только кусок холста с потрескавшейся краской на нем, это зеркало и одновременно – окно. Окно в другой мир, форточка в потустороннее, и с той стороны в наш мир смотрит женщина. Сознающая свою нездешнюю красоту, немного смущенная таким множеством зрителей, она только делает вид, что сосредоточена на игре в шахматы. На самом деле ее партия уже выиграна, противник согласен на ничью, и она смотрит на него внимательно и ласково, а в складке мягкого рта таится нежная улыбка. Она так воздушна, что очертания ее фигуры тают в нежной дымке.

По залу проносится некое дуновение – как будто вздохнул ангел, как будто в неведомой стране поднялся ветер. Стася почувствовала движение воздуха на своих губах. Обычно в музеях пахнет пылью, прахом и паркетной мастикой, но теперь воздух напоен свежим и тонким ароматом. Талая вода? Зеленая трава после дождя? Горные цветы – те, что похожи на белые, вырезанные из бумаги звездочки? Как же они называются-то?

Очарование прошло. Стася услышала вокруг себя голоса, почувствовала движение. Люся взяла ее за руку.

– Получилось? – то ли спросила, то ли констатировала.

– Не знаю, что должно было получиться, но, кажется, да, – шепотом ответила Стася. – Ты знала? Но как?

– Глупенькая, – рассмеялась Люся. У нее полно тайн, и все они сложены в сундучок, в черный бархат, а сундучок заперт, и ключ проглотила древняя рыба латимерия или унесла на хвосте птичка горихвостка. – Пойдем.

В углу зала монитор, с монитора смотрит Матильда Гронингенская. В любую часть картины можно ткнуть любопытным пальцем, и часть эта расползется во весь экран, распадется на детали, явит свои секреты. Можно будет рассмотреть на шее Матильды бронзовые завитки, выбившиеся из-под причудливого убора; искривленный ноготок на крошечном жемчужном мизинце левой руки; трещины на черепаховой шахматной доске. Можно, но зачем? Стася хочет уйти, но Люся тащит ее за руку, а от нее разве вырвешься!

Над монитором склонился человек, у него блестящие темные волосы и светлая одежда.

– Уступаю место дамам, – проговорил он, лучезарно улыбнулся и вдруг запнулся взглядом, посмотрел то на Стасю, то на Люсю, и снова улыбнулся, но уже нерешительно, растерянно…

– Не трудитесь, – величественно заметила Люся. – Мы не собираемся поверять гармонию алгеброй. Я всего лишь хотела показать внучке, насколько иногда…

– Внучке? – с милой непосредственностью перебил ее молодой человек. – Я думал, две приятельницы устроили культпоход в музей, сбежав с последней пары!

Диво дивное! Люсе, кажется, по вкусу этот незамысловатый комплимент! По идее, нахал должен сейчас получить самый решительный окорот плюс контрольный презрительный взгляд. Этот взгляд действовал убийственно на любое существо мужского пола, от президента (о, чисто гипотетически!) до шотландского терьера Кефирчика.

Стасе потребовалось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя, и что же она услышала? Люся вовсю кокетничала с незнакомым юношей и уже даже называла его Юрочкой!

– Стася, Юрочка пригласил нас в кафе, ты слышала? Мы идем?

Конечно, идем, как же нам не пойти, если у Люси глаза блестят, щеки порозовели? Если из прически у виска выбилась волнистая прядь, как у Матильды Гронингенской? Внизу, в гардеробе, новый знакомый подал ей плащ, осторожно помог достать из рукава легкий шарф. Люся приняла у него шарф с шутливым полупоклоном, и Стася снова поразилась молодому блеску ее глаз. У нее закралось подозрение – уж не назначена ли была эта встреча? Не оказались ли они на странном любовном свидании? Эти двое сразу стали как-то вместе, а на Стасю посматривали исподтишка, с дружелюбным любопытством, как на сиротку, которую собрались удочерить.

В хорошей кофейне, куда привел их Юрий, столики были низкие, а диваны – очень низкие. Стася села, и коленки сразу же оказались на уровне ушей. Люся же и тут на высоте. Не смутившись, она сбросила туфли, раз и два, и уселась на диван по-турецки. Люся могла себе это позволить. А Стасе все казалось, что если она снимет туфли, то на большом пальце непременно обнаружится дырочка, «солнышко», как говорила ей в детстве Люся. Поэтому она уселась поудобнее, но все равно неловко – бочком, одну ногу поджав под себя.

Им принесли меню, и Люся разахалась над десертами, как будто за всю жизнь слаще морковки ничего не пробовала. Впрочем, может, и так, Люся ведь всегда на диете.

– Смотри, Стасенька, пирог с манго! С инжирным муссом! С миндально-персиковым кремом! Интересно, что такое серебряный бисквит? Стаська, а ты пробовала когда-нибудь безе с ревенем?

Юрочка покорно ждал, склонив голову, но Люся отбросила книжечку меню.

– Ужасно! Три десятка пирожных, и ничего не могу выбрать! Если бы их было пять или шесть… Нет, или еще лучше, чтобы каждое из них было размером с вишню и можно было бы съесть все…

– Это легче, чем урезать меню заведения, – кивнул Юрий и что-то сказал подоспевшей официантке. Та посмотрела на него удивленно, потом улыбнулась и исчезла.

– И кальян! – попросила Люся.

– Ты же не куришь, – удивилась Стася.

– И тебе не советую. Но все же хочу попробовать кальян. Когда еще представится такая возможность? Знаете, друзья мои, однажды мне предложили покурить кальян. Я отказалась, а потом жалела. Думала – когда еще попробую? Может, и не придется? Это было давно, в молодости…

– Значит, вчера? – ловко ввернул Юрий, и снова Люся приняла комплимент благосклонно.

– Увы, увы, друзья мои… Позвольте, что это?

Им принесли кофе, кальян, воду со льдом в хрустальном кувшине, и… Десерты, много десертов, не пять и не шесть, а все, что были в меню. Их несли и несли, столик уже был заставлен, и официантки придвинули еще один. У Стаси закружилась голова от запахов ванили, шоколада, фруктовых соусов и ликеров…

– Но зачем! – посетовала Люся, только вот в голосе ее не было упрека.

– Вдруг вам потом вздумается пожалеть об этом ананасном желе, – тон в тон ответил Юрий.

В ананасном желе застыли кусочки фруктов – как жуки в янтаре, подумала Стася. Она выбрала пончик со сливами, потому что он ближе всего к ней, и ела его молча. Украдкой сосчитала десерты. Получилось тридцать с чем-то. А Люся разливалась соловьем и позволила себе так много, что Стася начала за нее волноваться. Мало того, что Люся действительно попробовала по крошке от всех принесенных десертов, она еще выпила крепкий кофе, что строго воспрещено лечащим врачом! Она не отказалась от рюмки коньяка – весь коньяк, правда, уместился бы в наперстке, но врач не одобрил бы и этой дозы! Люся даже курила кальян, такого врач предположить не мог и только поэтому не запретил! У нее же сердце! Наконец, пытка закончилась – Юрий предложил отвезти их с Люсей домой и ушел за машиной, которую припарковал где-то неподалеку.

– Ты что сидишь как кукла? – Люся дернула Стасю за рукав, губы у нее дрожали от сдерживаемого смеха. – Он что, тебе не понравился? Так давай его сразу опечалим, чтобы зря не тратился! Ты посмотри, как он безумствует, одни только пирожные чего стоят! А как смотрит-то на тебя!

У Стаси заполошно забилось сердце. Вот оно что! Неужели? Пирожные-то, оказывается, были для нее, а она ела глупый пончик, с которого на подол черного платья насыпалась сахарная пудра!

– Так что? Нравится? Да? – допытывалась Люся. Теперь она была совершенно серьезна.

– Да, – созналась Стася. Она плохо рассмотрела Юрия, но его блестящие черные волосы, широкие плечи, тонкие запястья… И потом, так на нее никто не смотрел!

С шестого по десятый класс Стася дружила с одноклассником Денисом Корчагиным. Этого хулигана посадили за одну парту с отличницей, чтобы она на него хорошо влияла. Но вместо этого Корчагин плохо повлиял на Стасю – она научилась играть в «стрелялки» и полюбила группу «Король и Шут». Впрочем, Стася оставалась отличницей, она и делала за Дениса контрольные, писала за него доклады на своем компьютере, а Корчагин в это время валялся на ковре в ее комнате и канючил:

– Ну, Настюха, давай еще чуть-чуть поиграем, давай хотя бы один уровень пройдем…

– Сейчас допишу, и пройдем, – неумолимо отвечала Стася.

Люся не возражала против визитов Дениса, кормила его и использовала для мелких хозяйственных работ – принести ведро картошки из кладовой, починить шпингалет, забить гвоздь.

В школе Корчагин стоял за Стасю горой. Когда одноклассник обозвал ее «уродским буратино», Денис подошел и молча ударил его кулаком по голове. Одноклассник упал, у него пошла носом кровь. Мальчишка пришел в себя только в кабинете школьной медсестры. Был скандал, но его замяли. Больше Стасю никто не рисковал задевать.

Все учителя, конечно же, знали, кто делает за Корчагина его работу, но всех эта постановка дела устраивала. Налицо взаимопомощь, сплоченность коллектива и повышение успеваемости. Тем более такая искренняя и чистая дружба между мальчиком и девочкой!

С шестого по восьмой класс Корчагин провожал Стасю домой. В девятом впервые пригласил в кино и приглашал с тех пор регулярно, но фильмы выбирал сам, а Стасе они не очень нравились.

Кинотеатр был новый, оборудованный современной звуковой системой. Слева стреляли, справа отстреливались, со спины заходил на посадку военный вертолет, а экран отчаянно матерился басом. Несмотря на шум, Стася порой задремывала. Однажды она проснулась оттого, что Денис взял ее за руку. Рука у него была шершавая и горячая. Стася замерла. Но Денис скоро руку убрал.

В десятом классе Корчагин на прощание и при встречах стал целовать Стасю в щечку, причем его не стесняло присутствие одноклассников, учителей и даже Люси. А в одиннадцатом, как раз во время зимних каникул, девчачья разведка донесла – Денис начал встречаться с Самойловой, школьной секс-звездой. У Влады Самойловой был роскошный бюст, белые волосы до поясницы и коровьи глаза. Из всех предметов и явлений на свете ее больше всего интересовал собственный маникюр. Почти каждый день Влада приходила в школу с новым декором ногтей и все разглядывала их, подпиливала, подкрашивала, пытаясь достигнуть неслыханного совершенства.

Денис ничего не сказал Стасе и не отсел от нее к своей новой пассии, и Стася успокоилась. Она решила, что сплетницы ошиблись. Но в первый же учебный день после каникул Денис не пошел провожать Стасю. Быстро сбежал по ступенькам, а она, дурочка, торопилась за ним, боялась отстать, и бросил через плечо:

– Извини, Настюха, мне сегодня в другую сторону.

«Другая сторона» стояла поодаль, словно статуя, даже сумочкой не размахивала. На Владе была короткая яркая курточка, джинсы едва держались на бедренных косточках, высокие каблуки сапожек утопали в снегу. Стася пошла домой одна, а дома рассказала все Люсе. К Стасиной сердечной ране Люся отнеслась легкомысленно:

– Девочка моя, да кому он нужен, этот Дениска! Вот уж нашла, по кому убиваться!

– Так мне обидно, что он с такой ду-урой, – всхлипывала Стася.

– А если с умной, тебе легче было бы?

Вопрос был неожиданный.

– С дурой он не раз тебя вспомнит, – продолжала Люся. – Экая, скажет, глупындра вислоухая, Стаська-то башковитее была. А с умной если бы и вспомнил, так не к твоей чести.

– Так она красивая!

– Ничего подобного. Видела я ее. Думаешь, не видела? Ее мама работает в парикмахерской, в той, что у рынка. Маникюр, педикюр. Вся красота дочки – оттуда. Хочешь быть похожей на нее? Хочешь выжженную перекисью гриву и наращенные ногти? Не вопрос. Мама твоей соперницы тебе все это устроит, за сравнительно небольшую плату. С этим разобрались. Что еще тебя ранит? Одевается она ужасно, с того же рынка. Если тебе на почве разбитого сердца изменил вкус, мы тоже можем там прибарахлиться.

– Но она…

– Секси, – кивнула Люся. – Этого у нее не отнять. Но и это ее качество не самой высокой пробы. Так что если твой Дениска не дурак, то сам разберется, что к чему, и вскоре пожалует обратно. А если нет, то он этой девчонке самая подходящая пара и по уму, и по всем параметрам. А нам, красивым и умным, о нем жалеть не след.

– Получается, что он все это время использовал меня…

– О-о, как ты заговорила! Вот-вот вспомнишь про загубленную молодость! А ты попробуй посмотреть на вещи с другой стороны. Может, это ты его использовала, а? Он столько лет таскал твой набитый книгами портфель и картошку из подвала! Да еще по дороге лупил всех, кто косо на тебя посмотрит! Иди, приведи себя в порядок. Считай, что ты его сама бросила, и никогда не подавай виду, что обиделась. Не давай сопернице повода посмеяться над твоим горем.

Увы, Люся оказалась права в самых мрачных своих прогнозах. Денис вел себя как ни в чем не бывало, продолжал сидеть со Стасей за одной партой и пользоваться ее помощью, но домой больше не провожал, в ее квартире не показывался и о кино больше речи не заводил. Куда улетели вы, трехмерно звучащие вертолеты, кого защищаете вы, неуязвимые герои широкого формата?

Даже на выпускном вечере он ни разу не пригласил Стасю потанцевать, сидел рядом с Владой и пил с ней вино из одного бокала. На Самойловой было платье из малиновой тафты с декольте и кринолином. Платье громко шуршало.

Обессилевшая от обиды Стася никак не могла сосредоточиться на том, что говорила ей старенькая учительница географии, и, куда бы она ни повернулась, везде ей виделся встопорщенный кринолин Влады.

– Мы же все за вас переживали, детка, – говорила Стасе Валентина Михайловна. – Учителя все видят, это ошибка думать, что они слепы или заняты какими-то своими высокими материями. И позвольте вам сказать банальность: у вас все еще впереди. Сменит не раз младая дева…

– Да, да, – кивала Стася и почти утешилась, и даже потанцевала немного с учителем информатики. Он был худой и сутулый, в очках, с большим кадыком. Кружась по залу, Стася все высматривала эту парочку. Высмотрев же, утешилась окончательно. Влада совершенно не умела танцевать, просто трясла под музыку своим шуршащим платьем и раскачивалась, а Денис оттаптывал ей подол с какой-то идиотской старательностью.

– Пора домой, – неожиданно для себя самой сказала вслух Стася. – Ой… Простите, Сергей Петрович, это я не вам…

«Информатик» хотел, видно, что-то сказать, даже рот открыл, но Стася повернулась и вышла из зала, а он так и остался стоять с открытым ртом.

Так кончился первый и пока единственный Стасин роман.

И вот теперь – Юрий, блестящие волосы, широкие плечи, тонкие запястья, тридцать два (или все же тридцать четыре?) десерта. Боже мой! Десерты-то! Неужели они все были для нее?

– Машина у крыльца, дамы, прошу садиться…

Автомобиль у него был не новый и не очень красивый. В салоне пахло не кожей и сигарами, а бензином и еще чем-то… техническим. И кокосовой отдушкой, самой мерзкой из всех существующих.

– Машину я у друга взял, – как бы оправдываясь, сообщил Юрий. – Свою старушку пока продал, нахожусь в процессе покупки новой.

– Какую собираетесь брать? – оживилась Люся.

Она обожала машины и знала авторынок в совершенстве – как и все, чем когда-либо интересовалась. Любила принести домой яркий журнал и пристать к внучке: что, мол, лучше, такая модель или вот эдакая? И та модель, и эта стоила кучу денег, и Стася только морщилась.

– Где мы найдем шестьсот восемьдесят тысяч рублей?

– Эх, Стасенька, было бы желание… Деньги-то мы нашли бы, но кто будет водить эту красотку? Ты не умеешь и учиться не хочешь, я умею, но могу, чего доброго, помереть за рулем и задавить кого-нибудь. Нечаянно.

О смерти Люся говорила небрежно и весело. Она совершенно не боялась умереть или делала вид, что не боится, потому что в ее случае это одно и то же.

Теперь Люся транслировала все это на Юрия, и они принялись горячо обсуждать достоинства и недостатки разных машин, а Стася все молчала и только порой встречала в зеркале взгляд Юрия. Тогда щекам делалось горячо.

Он довез их до дома, с достоинством отклонил приглашение зайти, но благодарно принял номер телефона.

– Надеюсь… – сказал он, посмотрев на Стасю, и не договорил, на что он там надеется, простился и уехал.

– Славный парень, – заметила Люся. – Вот выдам тебя за него замуж и умру спокойно.

Юрий позвонил через несколько дней, церемонно попросил разрешения навестить милых дам.

Стася в это время была на работе, в «школе танцев». Когда дома зашла речь об этом заведении, Стася охотно описала небольшой, но уютный зал, украшенный свежими цветами. Обычно скромная фантазия подсказала ей образы учеников и учениц. Там есть скромная девушка, служащая в банке, и юноша, энергичный журналист. Между ними, кажется, зарождается настоящее чувство. Там есть пожилая пара, решившая оживить свою супружескую жизнь; и пара молодая, мечтающая станцевать на своей свадьбе феерический вальс. Стася сама почти поверила в существование этих симпатичных людей – между тем ее единственными ученицами были стриптизерши, восемь сонных, вялых, бледных без косметики девиц. На них покрикивала хозяйка заведения, Анна Матвеевна. Девочки занимались на сцене, хозяйка восседала в зале. Анна Матвеевна так фанатично посещала солярий, что в полутьме зала ее было не различить, но голос звучал весьма отчетливо:

– Ивантеева, шевелись! Журавкина, не раскорячивайся! Живее, девчата, сделаем красиво!

«Красиво» – вот главный стержень эстетических взглядов Анны Матвеевны, а самым большим впечатлением в своей двадцатидевятилетней жизни она считала фильм «Шоу гелз». Вспышки и блестки, кристаллы льда и жидкий огонь, сказочной красоты дивы, предающиеся танцам и греху, – едва заполучив собственное «заведение», Анна Матвеевна принялась воплощать мечту в жизнь. Теперь ее девочкам мало было выйти на сцену и под музыку снять с себя лишнее, теперь шоу маст гоу! От присутствия Анны Матвеевны на «уроке» Стася уставала куда больше, чем от самого урока, ведь хозяйка была криклива, неумна и неуёмна. Зато потом они с Алиной шли в кафе по соседству и отводили душу над чашкой кофе. Жизнерадостный нрав новой подруги на Стасю действовал самым благотворным образом, – та во всем умела найти хорошую сторону и любила помечтать о своем, несложном.

– Клинику я уже нашла, – поделилась Алина. – И даже на консультации была. Доктор там – просто красавчик! Кстати, держи визитку, пригодится. Дорого там, но оно того стоит. На здоровье нельзя экономить, правда ведь? Мне осталось чуть-чуть подкопить. Собственно, я могу прямо сейчас идти и ложиться на операцию, так ведь после нее я какое-то время работать не смогу, вот и надо себя обеспечить.

Юрий теперь приезжал раз в два-три дня, привозил цветы, конфеты. Люся доставала для него антикварный сервиз, парадный, и столовое серебро. Накрывала на стол, потчевала и занимала беседой. Стася предпочитала отмалчиваться. В присутствии Юрия у нее начинало так сильно биться сердце, что голосок получался совсем детский, тоненький да еще с дрожью. Потом Люся отпрашивалась отдохнуть, уходила к себе, включала проигрыватель. Стася с Юрием оставались в столовой вдвоем, света не зажигали. По углам сгущалась тьма, последний солнечный луч зажигал блик в выпуклой крышке сахарницы. Из комнаты Люси лилась музыка – то исполненные голубиного воркования мексиканские песни, то восточные затейливые напевы – нестерпимо банальные, нестерпимо волнующие мотивы. Как-то они с Юрием танцевали, хоть в столовой было и тесновато, и в горке нервно звенела посуда. Как-то она, неловко приняв цветы, задела его рукой по лицу и страшно испугалась. А он взял ее руку и прижал к своей щеке, и в этом жесте Стасе почудилась такая сиротская, бесприютная нежность, что она чуть не заплакала…

– Мне кажется, он одинок, – призналась она Люсе. – Мне его жалко.

Она уже знала, каковы на вкус его губы, знала, что он укладывает волосы каким-то гелем или воском. Стася сама дивилась своей трезвой, спокойной на этот счет мысли: мол, надо будет отучить его от этой вульгарной привычки, – потом, когда они поженятся.

Однажды Юрий приехал, а у них переполох. Кефирчик заболел. У пса с утра сухой нос и тоска в глазах, но на это не обратили внимания, потому что вчера гадкий собачонок украл и сожрал то, что строго запрещалось, – целый ломоть острого сыра, по небрежности оставленный Стасей на столе. Кефира бранили, но к вечеру было уже не до чтения моралей – песик совсем сомлел, только вздыхал, лежа в корзинке.

– Его надо к ветеринару, – решил Юрий. – Поехали.

– Я, пожалуй, останусь. Боюсь врачей до паники, – сказала Люся.

Поехали вдвоем. То есть втроем, если считать запеленатого в старый Стасин свитер Кефирчика.

Ветеринар был строг, но справедлив.

– Перекормили. Клизму ему надо хорошую. Мне самому поставить или вы станете руки марать?

– Лучше вы, – выдохнула Стася.

Пока над Кефирчиком производили малоприятную процедуру, они с Юрием сидели в приемной. От пережитого волнения на Стасю напал смех, а Юрий, как нарочно, рассказывал ей на ухо бесконечные анекдоты.

– «Стреляйте, сударь! Это Фердинанд! Мсье всегда в него стреляет!» Стася, ты выйдешь за меня замуж?

Смех оборвался.

– А когда наши дети спросят у меня, как мы поженились, я скажу им: ваш папа сделал мне предложение, пока моей собаке делали клизму…

– Это значит – да?

Стася заплакала. Домой они вернулись женихом и невестой.

– Вот видишь, а ты хотела сделать пластическую операцию, – попрекнула внучку Люся, когда Юрий уехал. – Настоящий мужчина всматривается в душу женщины, ценит ее суть… Красота – что красота! Она пройдет, и не заметишь! Что тогда? Да и потом, ты все равно красивая, красивее всех!

Люся развернула неслыханную деятельность – они с Юрием решили устроить свадьбу века. Старинный особняк, струнный квартет, платье из настоящих кружев. Люся достала свои драгоценности, украсила ими внучку, как рождественскую елку, потребовала немедля выбрать подвенечный убор. Сапфиры? Или жемчуг? Стася смеялась, роняла с рук тяжелые браслеты. Она была счастлива и так. Ей хотелось замуж, хотелось детей.

– Счастливая ты, – завидовала ей Алина. – Ну, и у меня все в шоколаде. Завтра ложусь в клинику, выйду красоткой, тоже кого-нибудь подцеплю. Тра-ла-ла!

С работы Стася решила уйти. Ей не хотелось обманывать Юрия и надоело врать Люсе. Бабушка и жених не одобрили бы ее занятий со стриптизершами. Кроме того, Юра вообще не хотел, чтобы она работала. У него свой небольшой бизнес, о котором он говорил мало, а Стася и не расспрашивала. Попыталась было, но Люся сказала ей, что это не женского ума дело. После свадьбы решили поселиться у Стаси – Юрий обитал в съемной квартире, жил по-холостяцки. Стася приезжала к нему один раз, когда понадобилось заехать за какими-то документами. Юра едва позволил ей подняться, смущался чего-то.

Однокомнатная квартира была обставлена в шестидесятых годах – ветхая тахта, низкие кресла, треугольные столики с паучьими ножками, – и напрочь лишена индивидуальности. Ни книг, ни фильмов, никаких примет личности, только стопка газет в прихожей. Бесплатные газеты, наполненные рекламой и объявлениями. Стасе нестерпимо жалко Юрия. Недаром, решила она, он так тянется к их домашнему уюту, к семейному очагу. К слову, он мало говорил о своих родных и говорил путано. Один раз сказал, что отец его умер, в другой раз – что оставил мать давно, и Стася догадалась о какой-то драме в семье Юрия.

Уже назначили день, когда подавать заявление в ЗАГС, и Стася пошла увольняться с работы. Анна Матвеевна не хотела ее отпускать, фыркала носом:

– Замуж? Работать не будешь? Какие глупости! Все современные женщины работают. Я вот, как вышла за своего толстика, могла вообще с дивана не вставать! Но самостоятельная женщина – это шикарно. В общем, возвращайся. Погуляй, конечно. Медовый месяц, то да се… А потом приходи. За это время мои девочки всю танцевальную науку забудут, да и программу менять придется.

Но все же отпустила под честное слово и зарплату выдала в конвертике. Много. Стася решила пригласить Алину в кафе, устроить что-то вроде девичника, проститься… Но Алины в заведении не оказалось.

– Пошла на пластику, – пояснила Стасе высоченная, мосластая деваха по прозвищу Ленка Дом.

Что ж, одной исполненной мечтой больше.

Вернувшись домой, Стася застала Люсю в смятении чувств.

– Деточка, меня приглашают во Францию на фестиваль! Что делать?

Люсю часто звали в поездки, которые она шутя называла «культпоходами» и никогда не отказывалась, несмотря на слабое здоровье.

– По старой памяти, – объяснила она Стасе. – Раньше культпоходы уважительно именовали выездами за рубеж, и они считались великим счастьем, неслыханной удачей. Это сейчас любой первокурсник может зайти в туристическое бюро, приобрести за наличный расчет путевку и через несколько дней уже поджаривать спину где-нибудь в районе экватора. А в былые времена за эти поездки рвали глотки, интриговали, предавали друзей, мужей и жен… Не могу отказаться! Жаба задушит!

Конечно, Стася повсюду ездила с ней. Ввиду опять же Люсиного слабого здоровья. Организаторы поездок крутили носами, но возражать не решались. Стася подозревала, что Люся соглашалась на утомительные поездки вовсе не из-за жабы-душительницы, а из-за внучки. Чтобы показать ей мир, чтобы рассказать как можно больше, дать все, что можно…

– Давно хотела побывать в Париже, – заверила ее Стася. – Когда мы едем?

– Детка, но твоя свадьба…

– Мы же не на год уезжаем. Вернусь – подадим заявление. А Юра присмотрит за квартирой. И Кефирчика не придется сдавать на передержку. Он, бедный, каждый раз так страдает!

– Спасибо тебе, – серьезно ответила Люся. – Ты не представляешь, как для меня это важно.

Юра, конечно же, согласился провести десять дней в компании Кефирчика, тщательно законспектировал инструкции по его кормлению, получил ключи и код охраны. Со Стасей он был особенно печально-нежен, и она что-то вдруг загрустила. В день перед отъездом долго сумерничали в столовой, вдвоем – Люся легла пораньше спать. Даже музыку не включила.

– Я знаю, этого не надо говорить. Но ты еще ни разу не сказал, что любишь меня…

– Тебе нужны эти слова? Глупышка… Зачем? Их так замусолили, захватали, странно, что им еще можно придавать значение… Главное ведь не слова, а поступки.

Стасе такие рассуждения казались надуманными, но она ведь слышала – читала в книгах, видела в кино! – что мужчины и в самом деле неохотно признаются в любви даже самым любимым женщинам. Взять хотя бы фильм «Привидение», там герой Патрика Суэйзи всегда говорил «взаимно», и сказал Деми Мур, что любит ее, только когда… В общем, у них с Юрием все хорошо, и нечего придумывать поводов для беспокойства!

В Париже было облачно и ветрено – как и в Петербурге.

– Незачем было ехать, – заметила Люся.

Она сидела на какой-то конференции, а Стася гуляла и пила красное вино в кафе. Жаль только, что Юры не было рядом. Но он звонил каждый день, обещал – они еще побывают в Париже вдвоем.

– Чем занимаетесь? Наверное, по магазинам ходите?

– Люся пропадает на фестивале, а потом обещала какой-то сюрприз, по обыкновению. Наверное, поведет меня в Лувр.

– Смотрите, не подцепите там еще кого-нибудь, – проговорил Юрий не то в шутку, не то всерьез.

Но Люся собиралась не в Лувр, то есть в Лувр она тоже собиралась, но позже. К условленному месту она подъехала на такси. Была очень серьезной, в руках держала, как ребенка, большой букет роз. Стася подумала сначала, что букет ей подарили, но увидев среди красных роз одну-единственную белую, отчего-то решила, что Люся купила цветы сама.

Они приехали на кладбище Монпарнас. Люся устремилась по аллее между могил, Стася за ней с трудом поспевала и думала с тоской, что так всегда.

– Куда мы идем? Ты уверена, что знаешь дорогу? Потому что там, у входа, я видела, продается схема.

– Мне не нужна схема, – ответила Люся. – Я уже проходила этой дорогой. Шестнадцать лет подряд, каждую ночь. Сотни, тысячи ночей. И ты думаешь, я могу заблудиться?

– А…

– Здесь похоронен твой дедушка, принцесса. Кабус Бахтияр. Ты имеешь представление о революции в Иране?

– Конечно. Ты же мне рассказывала. Я думала, тебя так волнуют эти события, потому что ты видела шаха и шахиню, когда ездила с гастролями в Иран.

– До революции тогда оставалось всего ничего… Потом шах со своей Фарах убежали в Египет, и вскоре шах там умер. Кабус тоже покинул страну. Он жил во Франции и пытался организовать из Парижа свержение исламистов с помощью военных. В последний момент разведка Хомейни узнала о заговоре, и в ночь на восемнадцатое, кажется, июля восьмидесятого года президент Банисадр с помощью преданных исламских ополченцев арестовал путчистов. Так что Кабус так и не смог вернуться в Иран… – Люся задумалась на несколько секунд, неожиданно мягко посмотрела на внучку, и по ее лицу пробежал светлый лучик. – Этот злополучный Банисадр, разгромивший заговор, через год сам был вынужден бежать.

– Откуда ты все это знаешь? – поразилась Стася.

– Сейфуль-Мулюков рассказал, – усмехнулась Люся. – Все, мы пришли. Это здесь.

Стася посмотрела на надгробие, не зная, что она должна чувствовать. Не чувствовала ничего. От потрясения, что ли, – в груди только прохладная пустота.

– Я знаю, что это, – заметила вдруг Люся, глядя на нее. – Это пройдет. Ты полюбишь, и это пройдет.

– Я…

– Нет. Пока еще нет. Или, может, это называется не любовью, а как-то иначе. Придет день, и у тебя раскроются глаза. Ты заново ощутишь радость и горечь, ветер и солнце на своем лице, вкус яблока, прикосновение руки близкого человека. Ты научишься узнавать оттенки цветов и звуков. Ты поймешь, что жизнь похожа на песенку горихвостки, что она коротка и порой однообразна, но прелестна, прелестна!

Люся взяла Стасю под руку и сделала несколько шагов по дорожке. Спохватившись, обернулась и послала надгробию воздушный поцелуй:

– Оревуар, любимый. На пустынном океанском берегу, в доме из белого камня назначена наша встреча! Ты долго ждал меня, и вот уже скоро мы встретимся.

И они ушли.

А последний день в Париже принес Стасе тревогу. Юра не звонил, и его мобильный не отвечал. Дома тоже никто не брал трубку…

– Да успокойся, – уговаривала ее Люся. – Он же знает дату и время нашего приезда. Когда все так определенно, не помешает какая-нибудь приятная нечаянность. Вот он ее и готовит. Можешь мне поверить.

«Приятная нечаянность» началась с выступления консьержки.

– Людмила Николаевна, это что же делается! Собачка-то ваша сутки напролет визжит и воет! Уж и Козыревы с третьего этажа жалуются, и мадам Капиносова с пятого…

– А Юрий? Он не приходил?

– Это вот мужчина, что к вам ходил? Не-ет, он не появлялся. Ни разу его не видела. Нет.

Лифт в доме медлительный, скрипящий, он ни за что не трогается с места, пока пассажир прихлопывает за собой тяжелую металлическую дверь. Пока лифт со стонами и скрипом полз на четвертый этаж, Люся успела четыре раза набрать номер Юрия и четыре раза выслушать равнодушный женский голос: «Абонент не отвечает или временно недоступен». И еще четыре раза то же самое, только по-английски.

Кефирчик, услышав звук повернувшегося в замке ключа, завопил совершенно человеческим голосом. В его заливистом крике и радость, и обида на людей, оставивших его одного, и некоторое смущение… Причину этого смущения Люся и Стася поняли, едва открыв дверь. Пространство у порога похоже на болото – лужи и кочки, кочки и лужи…

Переглянулись.

– Попробуй позвонить Юре еще раз, – слабым голосом предложила Люся.

– Бесполезно.

– Что же делать? Звонить в милицию? В больницы? В…

Люся не сказала «в морг», но Стася ее поняла.

– Нет, подожди. Это… Это еще рано. Вдруг у него что-то случилось? Ну, скажем, по работе? И ему пришлось срочно уехать. А телефон разрядился. Или он его потерял. Знаешь, сейчас мы распакуемся, приберемся, и я съезжу к нему на квартиру.

Все же нужно для начала выгулять обезумевшего от радости Кефирчика. Его вывела Люся, а Стася тем временем прибралась в прихожей, затащила чемоданы в комнату, и тут ей бросилось в глаза что-то непривычное… Какой-то темный след на обоях. Ах, да, тут всегда висел золотой лавровый веночек с табличкой: «Восхитительной Изольде от почитателей ея таланта». Неужели у нас уже так выгорели обои? Позвольте, а сам веночек? Он-то куда подевался?

Бросилась на кухню, распахнула дверцы посудной горки. Тяжелого ящика со столовым серебром след простыл, исчез и золотой подносик. Стасе он всегда нравился. По легенде, поднос в свое время реквизировали у Изольды Ковалевой по мандату комфина, но потом комиссар побывал на ее спектакле и вернул реквизированное имущество…

Секретер в Люсиной комнате был аккуратно взломан, сундучок с драгоценностями исчез. Из Стасиной комнаты бесследно пропала шкатулка, где она хранила свои немудреные драгоценности. Особенно жалко золотых часиков, подаренных Люсей в честь окончания школы. Конверт с деньгами, лежавший в шкафу между простыней, тоже как растворился.

Осознав все произошедшее, Стася заплакала. Слезы текли и текли, и откуда только взялось столько слез? Их должны быть целые цистерны – там, внутри, в разламывающейся от боли голове, в разрывающейся от горя груди… Впервые Стася поняла – Люсины драгоценности были не только россыпью красивых камешков, не просто семейной реликвией! Они стоили денег, и денег немалых. Теперь их нет. Теперь ничего нет. И человека, за которого она собиралась замуж, тоже. Рассудок ее цеплялся, как тонущий за соломинку, за спасительную мысль – что, если тут совершилось не воровство, а драма? Что, если неизвестные ворвались в их квартиру, похитили ценности, а Юрия… Увезли с собой? Похитили и будут требовать выкупа? Убили? Но ведь консьержка сказала, что он вообще не приходил, ни разу. Быть может, она что-то забыла, пропустила?

Вернулась Люся и сразу все поняла.

– Плевать, – сказала она спокойно. – Выбрось из головы. Главное, что мы живы, здоровы, мы вместе. Это я виновата. Пора бы научиться разбираться в людях. Будет мне урок. А драгоценности – тьфу. Драгоценности – это вообще, если хочешь знать, мещанство. Сейчас продается множество прекрасной бижутерии, давно хотела перейти на бижутерию. Ты смотрела, наши шубы на месте? Мне жалко было бы твою норку – но только потому, что она тебе очень идет!

Но шубы на месте. Проклятый ворюга, видимо, не захотел связываться с мехами.

– Стасенька, не убивайся. Выпей лучше валерьяночки. И мне накапай. Слушай, какая я молодец, что храню деньги в банке!

– А к-карточка?

– Эх, милая, думаешь, твоя бабуська из тех, кто хранит карточку в серванте, и пин-код записан тут же? Не-ет, я прижимистая и современная старуха. Я возила ее с собой. Слушай, успокойся. Вот смотри на меня, я держусь молодцом. Знаешь, что я сейчас сделаю? Подмажу поярче губы и пойду в магазин. Сниму с карточки деньги и куплю еды, а то у нас в холодильнике шаром покати. Яблок куплю. Соскучилась по нашим яблокам.

– Люся, – Стася некрасиво шмыгнула носом.

– Что, моя принцесса?

– Почему ты так любишь яблоки?

– Хм… Не знаю. Наверное, потому, что яблоко – символ утерянного рая. Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет… Надкусывая яблоко, я приобщаюсь к тайне человеческой жизни. Я чувствую, что я живая, зримая, из плоти и крови…

– Ты это серьезно?

– Конечно, нет. Так, болтаю по старушечьей привычке. Просто мне нравится их вкус, и я от них не полнею. Все, ухожу. А ты пока поставь чайник, хорошо?

И Люся, несгибаемая Люся, у которой нисколько не согнулись плечи, не побледнела улыбка, сделала, как сказала, – подкрасила губы у зеркала и пошла в магазин.

Стася поставила чайник и отправилась в ванную. Она не включила там свет. Долго плескала в лицо водой, потом посмотрела в зеркало. Заплывшие китайские глазенки, уродливый длинный нос, распухшие, бесформенные губы…

– Это потому, что я не принцесса, а чудовище, – произнесла Стася с ужасающей решимостью. – Иначе бы он не посмел. Если бы я была красивой, он бы не посмел так гадко, так отвратительно с нами поступить! Сволочь! А я – уродина! Уродина!

Чайник закипел, успел остыть, и Стася включила его снова. А Люси все не было, и новые страхи исподволь овладели Стасиным сердцем. Она торопливо вышла из дома навстречу Люсе. На перекрестке у супермаркета собралась небольшая толпа. Что-то произошло? Не рассмотреть что. Да и не надо.

Что-то мягко коснулось Стасиных туфель. Она посмотрела вниз, а там – яблоко, сердцевидное, сплошь красное яблоко с солнечным бликом на скуле.

«Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет…» – вспомнила Стася.

А вот и другие яблоки – катятся к Стасиным ногам.

– Люся! – истошно закричала Стася.

Люся лежала прямо на асфальте – правда, кто-то сердобольный успел подложить ей под голову свернутый пиджак. В ногах у нее был разорванный пакет, из которого рассыпались яблоки. Глаза Люси были закрыты, на губах не то улыбка, не то гримаса боли.

– Люся, – закричала Стася, и, услышав этот голос, звучавший для нее издалека, с самого края земли, Люся открыла глаза.

– Детка моя, Стаська… Сердце что-то… Но люди уже помогли, уже вызвали…

– «Скорая» едет, – подсказал Стасе кто-то сердобольный. – Все хорошо, все будет хорошо…

Но хорошо уже ничего не будет. Люсю погрузили в старую, разбитую машину, и Стасю мрачные санитары усадили рядом с ней. На выбоинах машину трясло, Люся стонала, и Стасю охватывал уже не страх, а настоящий ужас. Если уж Люся не может, не хочет сдержать стона… Тогда дело совсем плохо!

Люсю положили в реанимацию, Стасе позволили остаться с ней, и это тоже плохо – если врачи не гонят взашей, не отмахиваются: «Да успокойтесь, идите домой, без вас обойдемся!» – грозный это признак. Стасе принесли обтянутый холодным дерматином стул, на нем она и скоротала ночь. А когда зябкий рассвет заглянул в окно, Люся пришла в себя.

Она вздрогнула, как будто ее окликнули, и шустро села на своем неуютном больничном ложе. Не обращая внимания на Стасю, она начала приводить в порядок прическу. Замерев, Стася наблюдала, как тонкие пальцы Люси прибирают и подкручивают рассыпавшиеся пряди, перетыкают с места на место шпильки – привычным, до автоматизма утвержденным жестом. Шпильки серебряные, старинные, на концах у них крошечные жемчужинки. Люся купила их в Париже, на блошином рынке Ванв. Кажется, многие из них потерялись, когда Люся упала на улице…

Люся откинула одеяло и встала. Стася тоже вскочила – немедленно уложить обратно, ведь это инфаркт, ей ни в коем случае нельзя подниматься! Но Люся отвела левую руку назад, в сторону внучки, и та осталась сидеть на стуле. Люся по-прежнему не смотрела на нее, она смотрела прямо перед собой, и только тогда Стася тоже догадалась посмотреть в ту сторону.

Стены, выкрашенной масляной краской в горчично-коричневый цвет, больше не было. А там, где положено быть больничному коридору, скверу, улице и всему ежащемуся в предрассветном ознобе Петербургу, раскинулся бескрайний океан, синий-синий. Волны с белыми барашками бьются в белый песчаный берег, слышен слитный гул океана, плеск волн, радостные крики чаек… А по белому песку, по самой кромке прибоя, идет высокий человек и улыбается. Его ноги по щиколотку увязают в песке. И Люся идет ему навстречу. С каждым шагом она молодеет, и на песок из больничной палаты ступает уже совсем юная женщина – ее глаза блестят, ее губы похожи на красный цветок, и на них трепещет, как бабочка, улыбка счастья…

– Не уходи, – прошептала Стася.

Ее молодая бабушка обернулась. С неохотой, надо заметить.

– Я все сделала для тебя, принцесса, – сказала она без упрека, но Стасе, как всегда, слышится упрек в ее словах. – Ты увидишь, потом. Я все сделала, что могла, а теперь мне пора. Оревуар, принцесса. До встречи, до нескорой встречи!

Слезы застилают Стасе глаза, а когда она перемаргивает, то нет уже ни океана, ни белого берега. Она лежит щекой на собственном локте, рука затекла. Горчичного цвета стена на своем месте, и нет оснований сомневаться в ее вещественности – вот и трещинки в краске, и приставшие щетинки от прошедшейся здесь когда-то кисти. Стася все еще слышит гул океана – словно к ее уху поднесли огромную раковину, и соленые брызги тают на ее губах.

Люся лежит навзничь, ее глаза открыты, и в каждом отражается по крошечному, ярко-красному солнечному диску.

Она вернулась домой одна. В квартире еще осталась на донышке Люсина жизнь – стоит неразобранный чемодан и на полочке в прихожей лежит тюбик губной помады, которой она подкрашивалась, уходя в магазин. Кефирчик на этот раз встретил Стасю без криков и прыжков, ползал по паркету на животе, смотрел горестно. Неужели что-то понял – сейчас, когда сама Стася еще ничего не поняла?

Вдруг в дверь позвонили, и Стася побежала открывать, ослепленная лучом безумной надежды. Что, если Люся не умерла, если она сама пришла из больницы домой, а ключей-то у нее нет? Что, если вообще ничего этого не было – рассыпавшихся яблок, «Скорой», ночи в больнице, а Люся просто только что ушла в магазин и теперь вернулась с полными сумками. С румяными яблоками, с солнечным медом, с горячим хлебом, с сыром и красным вином.

Но это, конечно же, не Люся. Это участковый. Его Стася побаивалась. Он был всегда угрюм. Лицо у него серое, с желтыми подпалинами. Про него говорили, что он служил в «горячей точке», дважды был ранен, что у него не в порядке с печенью и с нервами. Одно время он зачастил в гости к Люсе и Стасе – спрашивал, все ли в порядке? Не беспокоит ли кто? Это когда в заброшенной дворницкой стали собираться мутноглазые мальчишки. Участковый подолгу пил чай. Руки у него сильно дрожали. Стася всегда пряталась в своей комнате. Потом он перестал ходить и, говорили, женился.

Стася впустила его и снова принялась плакать. Теперь некому сказать ей: «Успокойся», некому посоветовать: «Накапай валерьянки». Участковый стал ее успокаивать, как умел – достал из кармана носовой платок в клеточку и сильно вытер ей лицо, будто маленькой. От платка пахло утюгом и табачной крошкой.

– Да слышал, слышал уже, – кивнул он, когда Стася попыталась что-то объяснить. – Хахаль обчистил, так? Во-от, вышла бы за меня, горя б не знала.

Стася посмотрела на него непонимающе.

– А чего ж ты думала, зря я к вам тогда ходил? Да чего уж, дело прошлое, я не в обиде. Вот что, сейчас люди приедут, ты давай бери себя в руки. А где Людмила Николаевна? А? Да ты чего воешь-то, толком расскажи!

Приехали люди, ходили по всей квартире, все трогали, задавали Стасе вопросы, писали какие-то бумаги на уголке обеденного стола. Скатерть отбросили, она свисала, как знамя побежденного войска. Потом Стасе показывали фотографии мужчин, доставая из плотных желтых конвертов. В седьмом или восьмом лежала фотография Юрия. На ней он с красивой длинноволосой женщиной.

– Юрочка Тесак, – сказал тот, кто держал конверт. – Неужели своим настоящим именем назвался? В Париж, значит, съездили? Повезло же вам, барышня, да! Чистая удача!

– Повезло? – вскрикнула Стася. Она хотела объяснить этому жестокому человеку, что Люся умерла, что ее никто больше не вернет, и все из-за Юрочки! Как он там его назвал?

Но человек случайно – да полно, случайно ли? – встряхнул конверт, из него посыпались снимки, много. Все кинулись их собирать, и Стася тоже, но снимки у нее отобрали, и она краем глаза, вот только мельком… Что это? Мертвая женщина в кружевной сорочке… Длинные каштановые волосы разметались по красному ковру. Нет, это не ковер, это кровь. Много крови – на полу, на стенах… Господи, что это, ведь нельзя так перерезать горло, чтобы из него какие-то кровавые трубки, жилы, лоскутья…

– Нашатыря ей, – раздалось над ее головой. – Сейчас грохнется. Какой идиот показал ей это?

Похороны Стасина память милосердно не фиксировала. Пришли товарищи и ученики Люси, ее «девчата», все организовали, обо всем похлопотали. Стасю утешали, временами кто-то из «девчат» плакал у нее на плече, и тогда утешала уже она. В общем, Стася даже рада, когда все утомительное мероприятие наконец закончилось. Ведь она-то знала, что ни венки, ни панихида, ни прощальные речи – ничто из перечисленного не имеет отношения к Люсе. Это не она будет спать вечным сном под тяжелым надгробием с мраморной Терпсихорой, в земле Большеохтинского кладбища. Она ушла жить на океанский берег, ушла туда, где ее терпеливо ждали много лет подряд. А Стася осталась.

Она вернулась на прежнюю работу. Там, конечно, ничего не знали о произошедшем. Анне Матвеевне Стася объяснила, что бабушка ее умерла, а свадьба расстроилась, та с удовольствием приняла ее назад.

– Только поставь мне тут что-нибудь по-настоящему забойное, типа карнавала в Рио-де-Жанейро! Сделаешь?

Стася хотела сказать, что силами восьмерых худосочных стриптизерш можно изобразить разве что марш анорексиков на Невском проспекте, но обнаружила, что подопечных у нее уже не восемь. А семь. Алины не было.

– Где же…

– Удалилась в неизвестность твоя подруженька, – съязвила Ленка Дом. – Перехватила у меня триста евриков авансом и растаяла в туманной дали. Даже за вещичками не явилась, так и валяются в гримерке!

Что ж, одной потерей больше.

И Стася принялась жить дальше.

Она ходила на работу, приходила с работы, гуляла с собакой, готовила себе и Кефирчику еду. Квартира теперь казалась ей слишком большой, и она запирала столовую, кабинет и Люсину комнату. Стасе довольно одной комнаты и кухни. Как, интересно, Люсе удавалось справляться с уборкой этой нелепо большой квартиры? Почему окна всегда были прозрачны, паркет натерт мастикой, по углам не перекатывались пыльные колобашки? Почему в подвале дома, где у них есть собственная кладовая, никогда не заводилась плесень? Не пахло гнилыми овощами? Неужели Люся сама, своими бесплотными руками в старинных кольцах управлялась с проросшим картофелем, чистила его, перебирала? А ведь картошку еще нужно купить, найти кого-то, кто привезет, ссыпать в погреб!

Стасе не до уборки, не до картошки.

У нее и так много дел. Много мыслей.

Собственно, мысль-то всего одна.

Она виновата – вот в чем состояла эта мысль. Стася чувствовала себя виноватой всю жизнь, но теперь это чувство обострилось и резало по живому – по телу, по нервам, зазубренным лезвием скребло по кости! Она виновата в смерти Люси, она стала легкой добычей для альфонса, мошенника, убийцы! Жалкая, застенчивая уродка, готовая броситься на шею любому смазливому представителю мужского пола, первому встречному, который поманит ее пальцем! Если бы она тогда, на выставке, отказалась от приглашения в кафе! Если бы не продиктовала номер своего телефона! Если бы она отказалась ехать с Люсей в Париж… Если бы…

Если бы она не была уродиной, если бы она нравилась хоть кому-то! Хоть раз!

Все, что мешает этой мысли, – вон.

Стася забыла о том, что инициатива в знакомстве с Юрием принадлежала Люсе, и Стася, даже если бы хотела, не смогла бы этому знакомству помешать. Противостоять Люсе, когда она несется к своей цели с упорством танка и нежностью горлицы… Увы и ах.

Стася забыла, что если бы она отказалась ехать с Люсей во Францию – мертвы бы сейчас были обе. Юрочка, а Юрочка, почему тебя прозвали Тесак? И, бога ради, почему у тебя такие большие зубы?

Стася забыла о том, что Люся была уже стара. Что у нее давно болело сердце. Что у нее еще раньше случился инфаркт. Что она, в сущности, не только готова была умереть, но и ждала этого момента.

Стася забыла о Денисе Корчагине – изменивший, он все же был предан ей столько лет! О серолицем участковом – он ходил, хлебал чай, хотя уже не лезло, все ждал, когда она выйдет из своей комнаты, а он всегда неловок был с девчонками, и даже когда она выходила, не знал, что делать! А уж об умненьком, сутулом учителе информатики и не вспоминала никогда, он-то ведь не зря пригласил ее танцевать на выпускном вечере, хотел сказать что-то, да не успел.

Стася забыла обо всем, что мешало ей предаваться самобичеванию. И неизвестно, к чему бы ее привела эта идея, если бы не случайность.

Кефирчик и раньше был не подарок, а оставшись на попечении Стаси, превратился в законченного неврастеника и впал в детство. В частности, к нему вернулась щенячья привычка грызть все, что плохо лежит. Особенно Кефира интересовали туфли и сумки. Их приходилось прятать в стенной шкаф. Стася, занятая своими мыслями, как-то забыла свою сумку на столике в прихожей, и гадкая собачонка разодрала ее в клочки. Ползая по пыльному полу, Стася собирала лоскуты ткани, кусочки кожи, фантики, чеки, косметику.

«Хоть бы Кефир не налопался всякой там галантереи, а то опять придется везти к ветеринару», – подумала Стася. При воспоминании о предыдущем разе ее слегка тряхнуло, и тут ее внимание привлек смятый, изжеванный кусочек плотной бумаги. Это была визитная карточка, которую когда-то сунула Стасе Алина.

«Клиника «Имплант». Пластический хирург Вагаев Тимур Адамович.

И в ту же секунду, когда она прочитала эти слова, пазл сложился. Стася завершила логическую цепочку безумия (о, у безумия тоже есть логика!) последним звеном.

– Слушай, а ты не хочешь себе пластику сделать? Сейчас это просто. Ты не обижайся только, но вот нос у тебя…

– Да-да, я знаю. Большой. Я уже наводила справки, но говорят, до двадцати одного года лучше не делать ринопластику.

– Глупости! Да я знаю одну девицу, которая…

– Может, и глупости. Только, знаешь, у меня бабушка… Она всех этих операций страшно боится.

Люси больше нет. Ей, Стасе, уже исполнился двадцать один год, и в любом случае она может пойти и сделать себе операцию. Деньги у нее есть, она почти ничего не тратила в последнее время. Ринопластика – вот что ей нужно! Изменить форму носа, отрезать его к чертовой матери, а из остатков свалять аккуратный греческий носик, как у Николь Кидман. Интересно, способен ли на это Тимур Адамович? Выхода-то у него нет!

Клиника Стасе понравилась. В холле было светло и тепло, нежно зеленели на подоконниках цветы. Странные, незнакомые – иноземные гости смотрели с изумлением сквозь стекла на заснеженный город. Стася вспомнила, что как-то Люся ушла, просто-таки сбежала из кабинета врача-стоматолога только потому, что увидела у него в кабинете засохшую фиалку в невыразительном пластмассовом горшке.

– И я подумала: если уж он не в состоянии за цветочком доглядеть, то что будет с моей многострадальной пастью? Встала и ушла. Он, бедняга, так удивился!

Стасю записали на первичный прием, дали заполнить анкету, потом с поклонами отвели на мягкий диванчик у окна, усадили и попросили подождать. Она ждала и косилась на раскидистое деревце (банзай? Да нет, бонсай!) в углу. Итак, вот она и на месте. Пока ничего страшного. Не слышно криков, стонов и скрежета зубовного, не видно людей с окровавленными повязками на лицах. Бегают деловитые девушки в одинаковых бледно-зеленых костюмчиках. Симпатичные, но ничего особенного. Наверное, сюда нарочно таких подбирают. Стася украдкой достала записную книжку, куда вложила фотографию Николь Кидман, но полюбоваться на нее не успела. Ее пригласили в кабинет.

Тимур Адамович сначала показался Стасе старым, затем молодым. Это потому, что его волосы почти седы. У него стальные, насмешливые глаза, надменно сжатый рот и большой кривоватый нос. Это выглядит прямо-таки насмешкой! Вот, дескать, каков я красавчик, так и ты не парься! У Вагаева странная манера смотреть на человека – не в лицо, а как-то поверх головы, и Стася подумала, что он, вероятно, очень самоуверенный и высокомерный человек.

– Не могу сказать, что у вас совершенно нет показаний к операции, – заметил Тимур Адамович, выслушав сбивчивые Стасины объяснения и поморщившись на вырезанную из журнала Николь Кидман. – Проблема в том, что вы не кажетесь мне подходящим кандидатом для ринопластики.

– Почему? – удивилась Стася.

– Почему, почему-у, – задумчиво промурлыкал Вагаев на какой-то опереточный мотив. – Хотя бы потому, что вы сами не знаете, зачем вам это нужно.

– Как, то есть… Ну, чтобы стать красивой. Уверенной в себе. Успешной. Чтобы…

– Чтобы стать, как все, – подсказал Тимур Адамович.

Стася не нашла что возразить и только замотала головой как упрямый ослик.

– Видите ли, Анастасия Алексеевна, многие женщины считают, что все проблемы в их жизни связаны с неудачной наружностью. Муж ушел из-за лишней жировой складки на животе, а начальник не продвигает по службе только из-за неправильного носа. И в таком случае пластическая операция бесполезна. Внешность меняется, а комплекс ущербности остается, а вместе с ним и трудности в жизни…

– У меня нет комплексов! – вскрикнула Стася под пристальным взглядом Вагаева. – Я… У меня отличная работа, масса друзей, любимый мужчина… И только нос! Нос мне все портит!

– Скажите, а что же, все ваши друзья полагают, что у вас большой нос и это вас портит? И коллеги на работе? И дорогой вам человек?

– Да! Все они полагают, что если нос был бы поменьше, было бы лучше!

е освоила повороты!»

– Что ж, это дело вкуса, – вежливо кивнул Вагаев. – Но видите ли, в чем дело… Природа расставляет на каждом лице акценты. Вот вы, к примеру, когда наносите макияж, выделяете или свои прекрасные, выразительные глаза, или губы – замечательного, надо сказать, рисунка. Если выделите все разом, получится вульгарно, если ничего – скучно… Природа сделала акцент на вашем носике. Если каким-то чудом нам удастся нос, как у Николь Кидман, то у вас получатся просто мелкие черты лица. Исчезнет интрига, изюминка, понимаете? Пластическая хирургия должна помогать природе, а не перекраивать ее!

Стася вздохнула и посмотрела в сторону. Она могла бы сказать: «Я плачу деньги, сделайте, что от вас требуется», но была слишком хорошо воспитана для этого.

– Ясно, – сказал Вагаев, словно расслышав мысли пациентки. – Тогда приступаем к работе. Кстати, Николь Кидман лично мне не кажется красавицей.

Он некоторое время смотрел на Стасю, словно хотел еще что-то сказать. Она ждала, и у нее замирало сердце, но Вагаев больше ничего не сказал, а «приступил к работе».

Работы оказалось неожиданно много. Стасю крутили, как куклу, ее нос поворачивали так и сяк, затыкали одну ноздрю, потом другую, отводили с помощью неприятных инструментов крылья, просили откинуть голову, дышать, не дышать, улыбаться, закрывать глаза. Нос исследовали с помощью специального зеркала и подвергали действию радиации. Но досталось не только носу, но и собственно Стасе – ей пришлось сдавать все возможные анализы и вспоминать, чем она болела в детстве. Самым занятным в обследовании оказалось составление компьютерного имиджа – потрясенная Стася всматривалась в свое несказанно похорошевшее лицо. Правда, оно присутствовало только на экране монитора! Даже в просьбе выдать фотографии на память Вагаев отказал!

– Давайте без излишнего оптимизма. Будем реалистичны. Компьютерный имидж – это хирургический прогноз, составленный с учетом ваших пожеланий и объективных данных, полученных при обследовании, а не будущая послеоперационная фотография, как бы вам этого ни хотелось!

Но он уже говорил не так сердито. Похоже, что ему самому понравилось то, что он увидел на экране монитора! Он улыбался, всматриваясь в усовершенствованную Стасю, и сказал ей наконец:

– Странно, мне кажется знакомым ваше лицо. Мы с вами не встречались раньше?

И улыбнулся ей – щедро, открыто, она даже не подозревала, что он может так улыбаться.

Стася улыбнулась ему в ответ, но она-то точно знала, что никогда раньше Вагаева не видела! Она бы запомнила. Тимура Адамовича нельзя забыть.

Они уже немного знали друг друга – когда речь зашла о наследственных чертах внешности, Стася рассказала ему, что совсем одна на белом свете.

– А я так и знал, – покачал головой Вагаев. – Если бы у вас были родственники, они бы непременно вас отговорили… Может быть, все же передумаете? О вас некому позаботиться, а операция стоит немалых денег. На эти деньги, если вы уж хотите их потратить, вы могли бы купить себе хорошенькую шубку…

– Шубка у меня уже есть, – вздохнула Стася.

– Шуба-то есть. Учить вас некому, вот в чем беда, – тоже вздохнул Вагаев.

Очевидно, ему таки не хотелось оперировать Стасю, но он не знал, как от этого отвертеться, и говорил об этом напрямую. Стася была не так откровенна – нечаянно рассказав ему про Люсю, не упомянула о Юрочке, о том, почему же в действительности пришла к мысли об операции. Узнав об этом, Вагаев, пожалуй, отправил бы ее к психологу и был бы прав. Хватит и того, что Стася осознавала это. Иногда бессонными ночами она припоминала лицо женщины в кружевной рубашке, лицо женщины с перерезанным горлом… Даже мертвое лицо было красиво. Может, и Стася в смерти стала бы прекрасной? Она думала так и уже почти сердилась на Юрочку за то, что он не убил ее. Стася чувствовала себя обиженной, как женщина, которой пренебрегли. Он не хотел ни любить, ни убить ее.

Стася сознавала, что у нее проблемы, но тщательно скрывала их от Вагаева. Скрыть от него что-либо было до невозможного трудно, он чувствовал подвох, назначал одну консультацию за другой, хотя для операции довольно двух-трех консультаций! Вагаев оказался мастером неожиданных вопросов, провокаций и подвохов, ему бы следователем работать, но Стася выдержала все.

Между делом Стася спросила его и про Алину. Вагаев сдвинул брови.

– Ну, знаете ли, если это ваша подруга… Крайне неорганизованная особа! Я, кстати, и ее не хотел оперировать, – прекрасная фигура, красивая грудь! – но она свела знакомство с хозяйкой клиники… И что бы вы думали? Удрала.

Наконец Вагаев назначил дату операции, Стася подписала кучу бумаг и внесла оплату. Вышла из клиники, и тут у нее начала кружиться голова, да так сильно, что пришлось схватиться за стену. Обеими руками, потому что земля уходила из-под ног и зрение отказывало ей, а перед глазами встала непроницаемая, серая пелена.

– Вам плохо?

Кто-то подхватил Стасю под локоть, усадил ее на скамейку. Сквозь туман она увидела – это охранник из клиники. Она уже встречала его пару раз, как и его сменщика. Пост охранников располагался налево от входа, и всякий раз, ожидая приема, Стася садилась на диванчик напротив. Его напарник, одышливый здоровяк, всегда читал газету или разгадывал кроссворд, а этот, в темных очках, ничего не читал и не разгадывал, только смотрел в окно. Поэтому его Стася еще не успела как следует рассмотреть. Симпатичный парень. Ее ровесник, пожалуй.

– Может быть, позвать кого-нибудь? Принести воды? Нашатыря?

Он все так же крепко держал ее за локоть горячей рукой, и это почему-то было приятно Стасе – в зыбком, качающемся мире и для нее нашлась опора!

– Нет, не надо никого. Сейчас все пройдет.

И все прошло, но не сразу. Туман рассеялся, но прежде сгустился и потом разорвался в клочья, а Стася увидела лицо своего спасителя. Вернее, лица не было. Похоже, зрение продолжало играть с ней злые шутки – на месте лица этого парня клубилась грозная пустота.

«Вот кому нужна помощь пластического хирурга!» – успела подумать Стася, прежде чем наваждение рассеялось, и она нашла в себе силы улыбнуться юноше.

– Вот, уже все. Немного закружилась голова.

– У вас был такой чудной вид… Будто вы чем-то напуганы.

– Ну, вы-то, наверное, всякого нагляделись на своем посту.

– Это уж точно. Не очень-то здесь хорошее место, а?

Стася не знала, что ответить, поэтому промолчала.

подумали. Душа-то, она не то, что внешность, ее ни за какие бабки не отполируешь!

– Да-да, вы совершенно правы. Извините, мне пора.

– Правды-то никто не хочет слушать, – прищурился охранник. Тон его был вполне дружелюбный, но вот взгляд не понравился Стасе. «Знаю, да не скажу» – говорил этот взгтесь-то, я же вас не обижу! Просто вижу, нелегко вам, боитесь вы, вот и хочу помочь. Я ж от души, по-человечески. Может, никакая операция вам и не нужна? А? Может, вам лучше остаться как есть, а деньги отдать в детский дом? А самой пойти домой и жить себе спокойненько?

Да что ж они все, сговорились, что ли? Стася уже поднялась со скамейки и переминалась с ноги на ногу. Наконец она решилась и быстро пошла по тропинке – скорее прочь отсюда! А охранник кричал ей вслед:

– Не говорите потом, что я вас не предупреждал! Как бы вам потом не покаяться! Вагаев…

Стася ускорила шаг, потому что не хотела больше ничего слышать. Смешно сказать, но этому парню с его немудреной философией удалось поколебать ее решимость.

На следующий день Стася пришла в клинику. Накануне она не ужинала, с утра не завтракала, а в палате ей запретили и воду пить. Есть бы она и не смогла, а вот жажда… От волнения, что ли, но во рту у нее пересохло. Пришел анестезиолог, шутник и балагур. Стася переоделась в больничное белье, положила свою пижаму в шкаф. Ей дали какую-то таблетку: «Успокойтесь». Она выпила лекарство, но успокоиться не могла – все время приоткрывала дверь палаты и выглядывала в коридор. Смотрела на дверь операционной, где ей предстояло оказаться. Радовалась про себя, что нынче дежурит другой охранник, любитель кроссвордов. Запоздало поняла: она могла бы пожаловаться кому-нибудь, да хотя бы самому Тимуру Адамовичу или администратору – Вагаев наверняка в такие вопросы не вникает! – могла бы пожаловаться на охранника! Пристает, дескать, к клиентам клиники, ведет себя назойливо, норовит проповедовать, запугивает…

Но потом Стася застыдилась своих мыслей. И, как бы в награду, тут же появился Вагаев. Он весело напевал, величал пациентку «красавицей» и «будущей конкуренткой Николь Кидман», даже поддразнивал ее.

– Анастасия Алексеевна, не иначе, собирается покорять Голливуд! Если там будут спрашивать, кто вам делал нос, направляйте всех ко мне, договорились?

Последнее, что Стася запомнила, проваливаясь в заколдованный сон, – это его стальные глаза и мурлыканье. Тимур Адамович напевал всегда один и тот же мотив, невероятно перевранную арию из «Летучей мыши».

А потом сразу наступила ночь.

В палате горел тусклый свет – предупредительная медсестра не погасила лампу, а лишь притушила ее. У Стаси саднило горло, во рту пересохло. Очень хотелось пить. Она дотянулась до кнопки, вызвала медсестру. Замерев, услышала звонок где-то далеко, в сонном, почти пустом здании. Но никто не явился. Ей почему-то трудно было решиться позвонить еще раз, она так и лежала и ждала чего-то, но чего? В коридоре гулко раздались чьи-то шаги, значит, ее зов все же услышали. Тихонько скрипнула дверь, от безжалостно-белого, больничного света, хлынувшего из коридора, Стася зажмурилась… А когда открыла глаза, то увидела, что к ней пришла вовсе не дежурная сестра. А давешний охранник.

– А где… – начала было Стася, но на большее ее не хватило.

– Сестра? Она спит. Сегодня Валентина дежурит, она всегда спит, не добудишься. Вы, наверное, пить хотите? Я подам.

– Спасибо, – согласилась Стася.

Охранник ушел куда-то, потом вернулся. Он принес стакан воды и трубочку. Вода показалась необычной на вкус, но это, конечно, из-за наркоза. Стася принялась жадно пить, но пить с заложенным носом было очень неудобно, и немного воды пролилось на простыню. Охранник взял с тумбочки салфетку, промокнул воду.

– Вы хорошо себя чувствуете? У вас что-нибудь болит? Может быть, все же разбудить Валентину?

– Не надо, – прошептала Стася.

Теперь, когда удалось напиться, ей стало совсем хорошо. И у нее правда ничего не болело, во всяком случае, не так, как она ожидала. Только ломило в висках, и во рту ощущался этот странный привкус…

– Тогда я пойду?

– Нет, подождите…

Вот странно – несмотря на то, что Стася нормально себя чувствовала, ей не хотелось оказаться в одиночестве. Она точно знала, сейчас ей не заснуть, а лежать в темноте, не слыша ничего, кроме собственного дыхания, то еще удовольствие.

– Я посижу с вами, – сказал охранник и устроился на стуле рядом со Стасиной кроватью.

– Как я выгляжу? – спросила она, повинуясь неизменному женскому инстинкту.

– Неплохо. Только у вас синяки, тут и тут. Как после махаловки.

После махаловки, надо же!

– Это пройдет, – утешил ее охранник. – У всех проходит! Завтра уже будет лучше. Постарайтесь поспать, а я тут посижу, пока вы не заснете. Вас Настя зовут, да?

– Да. А вас?

– Глеб.

Он бережно укрыл ее плечи простыней. Стася была тронута. Пожалуй, этот парень, Глеб, не так уж плох. Грубая речь странно контрастировала с его внешностью. В нем было что-то детски-нежное. На его щеках играл розовый румянец. Светлые волосы вились крупными кольцами. Глаза только были нехороши – маленькие глазки, окаймленные светлыми ресницами. Впрочем, их почти было не видно за очками с затененными стеклами. Интересно, ему не темно в таких очках ночью?

Мысли у Стаси путались. Она спала и не слышала, как Глеб наклонился к ней, протянул к ее лицу руку. Ладонь у него была широкая, пальцы – короткие, с плоскими ногтями, большой палец отстоял далеко от ладони. Несоразмерно длинный, он доходил почти до сустава указательного, и вот этим большим пальцем охранник потрогал ресницы Стаси. Очень осторожно, очень тихо, как ребенок трогает задремавшую на солнцепеке бабочку.

Ресницы затрепетали, Стася прерывисто вздохнула во сне. Глеб отшатнулся. Близилось утро, в коридоре погас свет. Глеб открыл дверь и растворился в серой тьме.

Утром Стася почувствовала себя пободрее. Приехал Вагаев, осмотрел пациентку, извлек из ее носа тампоны.

– Болит? – спросил так участливо.

Стася покачала головой. Тимур Адамович нахмурился и прижал ладонь к ее лбу. От этого жеста, исполненного скрытой ласки, у Стаси почему-то навернулись слезы.

– Вот так так! Ты что это разнюнилась, красавица? Ну-ну, все позади. Сейчас измерим температуру, сделаем пару уколов. Хотел тебя сегодня домой отпустить, да жаль расставаться. Побудь уж со мной еще денечек. В зеркало-то уже смотрелась?

– Нет еще, – пропищала Стася.

– И правильно. Там пока не на что смотреть. Только две дырочки из-под гипса сопят.

Медсестра принесла градусник.

– У меня нет температуры, – вяло сопротивлялась Стася.

– У Тимура Адамовича глаз – алмаз! Если он думает, что есть, значит, есть!

– Тут никакого алмаза не нужно, – отмахнулся Вагаев. – Вижу: у нее не хуже брильянта глазки блестят. Так не от радости же меня видеть? А жаль, жаль, что не от радости!

Отчего-то Стася смутилась. Она понимала, что Тимур Адамович не уделяет ей никакого особого внимания, это всего лишь манера общаться с пациентками… Но ведь и ее внезапная симпатия к Вагаеву могла быть вызвана послеоперационной эйфорией?

Градусник показал тридцать семь и восемь десятых. Стасю уложили в постель и сделали два укола подряд. Принесли обед, но от еды она отказалась. У нее слегка кружилась голова, она предпочла бы поспать. Только что она ночью тогда будет делать? Поэтому Стася включила маленький телевизор. На экране мелькнули кадры незнакомого фильма – три женщины в тесном помещении, не то в тюремной камере, не то в больничной палате. Одна лежала на койке и смотрела отрешенно, две другие активно что-то обсуждали, но смысл их слов не доходил до Стаси. Кажется, она умудрилась нарваться на российский сериал сомнительного качества. Один из тех фильмов, героини которых страдают сто восемьдесят пять серий подряд, попадают то в тюрьму, то в сумасшедший дом, то в дом терпимости, то в рабство… Из хижины – во дворец; с вершин благосостояния – в бездну нищеты. Мобильность психики этих героинь достойна зависти, из любых жизненных передряг они выходят абсолютно уравновешенными людьми, им даже валерьянка без надобности! Напротив, исключительным внешним данным этих женщин позавидовать сложно – с одной стороны, баснословная красота позволяет им привлекательно выглядеть даже в смирительной рубашке, с другой стороны, именно красота привлекает к ним разнокалиберных подлецов, похотливых безумцев, расчетливых негодяев. Впрочем, тяжелые испытания не могут пройти бесследно и отражаются все же на рассудке героини, иначе как объяснить, что она снова и снова попадает в лапы к подлецам и прочей честной компании?

«Вот я, например, больше никогда, – подумала Стася, проваливаясь в дремоту. – Два раза в одну воронку не…»

Она спала.

Тусклый свет, саднящее горло, жажда. Стася ощутила мощное дежавю, ей показалось, что все ее действия предрешены до мелочей, она сама могла предсказать их последовательность. Сейчас она позвонит, звонок прозвучит слишком громко в гулкой ночной тишине, но на зов никто не придет. Появится… Кто? Тот, кто позаботится о ней, вот так.

И в самом деле, в коридоре послышались шаги. Стася проснулась и не удивилась, когда на пороге палаты показался Глеб.

– Медсестра что, опять спит? – произнесла она так громко, что Глеб вздрогнул и прижал палец к губам. – Я никого не звала. Зачем вы пришли?

Но он не смутился.

– Меня Тимур Адамович попросил. Вам сейчас нужно подойти к нему на осмотр. Я провожу.

– Сейчас же ночь, – удивилась Стася.

– Это неважно. Дело в том, что он уезжает завтра утром, очень рано. В срочную командировку. Если он не успеет осмотреть вас немедленно, то не успеет вообще, ясно? Вставайте, я вам помогу.

Стася набросила халатик и вышла в коридор. Охранник мешкал в палате. Потом появился и он, взял Стасю под локоть, как в тот день после операции, и они быстро пошли по коридору, потом вниз по лестнице…

– Одевайтесь.

Оказалось, Глеб прихватил Стасину куртку, ботинки…

– Зачем?

– Как зачем? – удивился в ответ Глеб. – Нам же в другой корпус идти, вы что, в тапочках пойдете? Заболеете! Одевайтесь пока, я сейчас вернусь.

Он пошел по коридору. Стася посмотрела ему вслед. Она ничего не знала о «другом» корпусе. Ей казалось, что в этой клинике корпус всего один, просто небольшое здание на тихой улице. Но если надо… Да уж, простужаться ей сейчас некстати. Она застегнула «молнию» куртки, натянула на уши шапку, и только тогда наклонилась, чтобы завязать шнурки. Стасе стало жарко в одежде, ее замутило, кровь прилила к щекам, океанским прибоем зашумела в ушах. Куда же запропастился Глеб? Ей стало страшно в темном холле – темнота полна шорохов, вздохов, шевелится, как огромный спящий зверь…

И тут что-то больно ужалило ее под лопатку. Укус оказал на Стасю странное и почти моментальное действие. Колени подогнулись, все тело стало мягким, тяжелым, и Стася упала, как тряпичная кукла, на пол. Темнота сгустилась, окружила ее, навалилась… Стася хотела позвать на помощь, хотела закричать, но губы не повиновались ей.

И снова наступила ночь.

А проснулась Стася в гробу.

Она пыталась сесть, но ударилась головой о деревянную крышку.

Справа – стена. Сырые, сочащиеся слизью доски.

Ноги уперлись в стенку. И затылок – в противоположную.

Она хотела крикнуть, но голос еще не вернулся к ней.

Стася водила рукой в кромешной тьме, но не видела своей руки и не знала – есть ли они на самом деле?

Она пыталась вспомнить, что произошло с ней, и вспомнила только, как потеряла сознание в холле клиники. Кажется, ее укусило какое-то насекомое… Оса? Когда-то она читала книгу, там девушка потеряла сознание от укуса осы, бедняжку похоронили заживо, а потом догадались и спасли.

«Что, если происходящее со мной сейчас и есть смерть?» – подумала Стася. Вечность во мраке, когда нельзя пошевелиться, нельзя ничего изменить? И никого не позвать, ни у кого не испросить милости? Эта мысль была ужасна, от нее волосы встали дыбом.

Обострившийся слух уловил чье-то сонное дыхание, и Стася внезапно для себя успокоилась. Должно быть, произошло что-то, о чем она пока не знает. После обморока ее могли поместить, скажем, в реанимационный бокс…

«Где пахнет плесенью, как у нас в подвале», – прошептала ей на ушко Люся.

Вдруг вспыхнул свет – безжалостно яркий, белый, больничный, и Стася ослепла от этого света. Проморгавшись, она поняла, что светит голая стоваттная лампочка под потолком, а сама она лежит на странной койке, больше похожей на откидную полку в поезде. На нижнюю полку. А на верхней тоже кто-то лежит, проснулся вот, ворочается и матерится – нежным девичьим голоском. Голос показался Стасе знакомым.

– Алина?

На верхней полке взвихрился маленький смерч, и вот она, Алина, села рядом со Стасей, посмотрела на нее. Но радости в ее взгляде не было – только удивление и страх. И выглядела она странно. Очень бледная, бело-зеленая, волосы гладко зачесаны назад, связаны какой-то грязной тряпицей. На ней голубая пижамка, вся в облаках и овечках, поверх пижамы – теплый халат, поверх халата – куртка. Руки у Алины очень грязные, с обломанными ногтями, с траурной каймой под ними…

– Очнулась, наконец? Долго же ты спала! Стаська, ты как здесь оказалась?

– Я не помню. А где я?

– Ты в жопе, – последовал подкупающий своей откровенностью ответ. – Там же, где и мы. В глубокой жопе, дорогая. Правда, Маш? Прикинь, Маш, это подружка моя!

Напротив оказались такие же полки. На нижней кто-то лежал, укутавшись в груду тряпья. Очевидно, Маша. На слова Алины она никак не отреагировала, даже не пошевелилась.

– Вторые сутки так лежит, – пожаловалась Алина. – Водички попьет, таблетку примет и снова отворачивается. Даже поговорить не хочет. А если тут еще и не разговаривать, вообще с ума сойдешь… Она спит, и ты спишь…

– Да где же – здесь?

– В подвале. Или в погребе. Мы вообще-то говорим «бункер». Не знаю почему. Это Машка придумала. Она уже третий месяц здесь.

– Третий месяц?

– Ну да. Была еще Света. Только она умерла. Позавчера. Она все таблетки собирала. А когда собрала побольше – выпила все разом, и гуд бай. Улетела отсюда.

Стася наконец приподнялась и осмотрелась. Лежала она, кстати, на собственных вещах – куртка, брюки, джемпер. Под ними оказался тонкий, как блин, и такой же промасленный матрас. В головах у нее – сумка.

Вокруг – самый настоящий подвал. Или погреб. Или, вернее, бункер. Восемь шагов в длину, пять в ширину. Утоптанный земляной пол, серые стены, серый потолок. Очень высокий потолок, в нем вроде бы есть люк, во всяком случае, очертания люка. В одном углу умывальник и унитаз, в другом – странное сооружение, вроде бы короб. От пола до потолка. В нем проделана дверь.

– Подъемник. Кормушка, – объяснила Алина. – Скоро завтрак.

– А сколько времени? – тихо спросила Стася.

– Тут времени нет, – деловито заметила Алина. – Часов у нас нет. В мобильнике были, так мобильники-то тю-тю!

Стася схватилась за сумку. Мобильник действительно «тю-тю».

– Просто мы уж знаем, – продолжила Алина. – Если свет зажгли, значит, утро. Скоро хавчик спустят.

– Да кто это, кто «зажгли»? Кто это «спустят»?

– Мы этого не знаем, – мотнула головой Алина. – Только я, когда тебя увидела, кое-что поняла. Ты ж в «Импланте» была? Тебя оттуда привезли?

– Да-а… – шепчет Стася.

– И меня. Значит, кто-то оттуда этим занимается, точно. А Машку до дома подвозили, а привезли сюда.

– Как это?

– Вот так. Она в клубе зажигала. Выходит, а рядом машина тормозит. Парень какой-то, говорит: садитесь, я вас подвезу. Она, дура, и села. Поддатая к тому же. А он ей – хотите колы? Там, говорит, бутылка рядом с вами на сиденье. Она открыла, глотнула, и все, в отключке. А очнулась уже здесь. Потом Светку привезли. Светка красивая была. Проститутка. Ее на улице сняли, шампанским угостили… Попалась, птичка! Ну, теперь ты рассказывай.

Стася рассказала, что помнила. Ее позвали к Вагаеву, на какой-то странный ночной осмотр.

– … я так и знала, – перебила ее Алина. – Вагаев! Это он! Это он нас тут держит, Маш, слышишь?

– Да какая разница, – нехотя, но все же ответили ей с соседней полки. – Не все ли равно?

– Не скажи! Когда мы отсюда выберемся…

– Дура! Ты еще не поняла? Какая ж ты дура! Мы не выберемся отсюда никогда! Поэтому мне все равно, кто нас тут держит!

– Сама дура! Заткнись! Чем такие вещи говорить, лучше тогда молчи! – со слезами в голосе прокричала Алина.

– Да пожалуйста, – неожиданно миролюбиво ответила Маша. Она наконец повернулась, и Стася увидела ее испитое лицо, синие круги под глазами, бледные губы, восковой нос… – Думаешь, почему я молчу все эти дни? Чтобы тебе настроение не портить. Хотя какое уж тут настроение…

Алина только махнула на нее рукой и снова обратилась к Стасе:

– А ты что думаешь?

– Не знаю. – Стася села, потрогала руками лицо. Странно, нос совсем не болит, только немного чешется. – Меня забрал из палаты охранник. Его зовут Глеб.

– Не помню такого, – сморщила нос Алина. – Это толстый такой, что ли?

– Нет, другой. Который в очках.

– Ага… Вроде помню. Он пытался ко мне подкатывать, только я его послала. Не мой вариант. Нет, это точно не он. Мальчик-колокольчик. А Вагаев! Мне сразу жутко стало, как только я его увидела! Он человеку в глаза не смотрит, все поверх головы мне пялился, как будто у меня из макушки пальма растет!

– Зачем ему это? От нас-то что нужно?

– Вот этого я не знаю, – прищелкнула языком Алина. – Никого из нас не насиловали, даже когда мы в отключке были. Вещи все наши при нас, кроме телефонов, и деньги, и золотишко… Светка вот говорила, мол, нас в шоу снимают. Скрытой камерой. А потом отпустят и гонорар заплатят громадный, все компенсируют…

По голосу Алины чувствовалось – ей нравится эта версия, и она сама бы с удовольствием ее придерживалась. Но Маша опять нарушила свой обет молчания:

– Только вот сама Света не дождалась, когда шоу кончится! Это называется синдром Шоу Трумана, слышала ты о таком? Да где тебе…

Алина не удостоила ее ответом.

– А то вот еще я перед операцией по Интернету лазила, искала всякие истории, кто что себе сделал, как перенес… И такое прочитала, кошмар! Там, типа, один пластический хирург сделал пациентке пластическую операцию, но неудачно, и тогда он пациентку убил! Чтобы скрыть свою ошибку! И закопал у себя в гараже. Это в Америке было, а в Швеции другой хирург своим пациенткам делал наркоз и насиловал, изнасиловал шестерых. Потом одна пришла в себя раньше обычного, и…

– Тебя-то никто не насиловал? И операция нормально прошла, сама же говоришь! Да и потом, я тут при чем? Я пластики не делала, у меня даже уши не проколоты! Неужели ты не понимаешь? Единственный пункт совпадения между нами – наше одиночество! Никто не будет нас искать, понимаешь? И тебя тоже?

Это был вопрос к Стасе. Она кивнула.

– Алин, мне надо…

– Чего? В туалет? Так иди.

– Я так не могу.

– Да перестань, мы отвернемся.

– А ля гер ком а ля гер, – вздохнула Маша.

Возобновить разговор не успели. В «кормушке» что-то зашуршало. Алина опрометью бросилась к коробу, распахнула деревянную дверь и сунула голову в зияющий провал.

– Э-эй! Ты, наверху! Ублюдок! Выпусти меня лучше! Учти, меня искать будут! Моему отцу не попадайся! Выпусти, я никому не скажу! Я тебя не выдам!

– Сейчас по башке получишь, – заметила Маша, но Алина вряд ли ее слышала.

– Ты! Урод! Сигарет дай хотя бы! Курить хочу, умираю!

Алина едва успела отскочить – в проеме появилась деревянная платформа. Опустилась она на тросах, со скрипом. На платформе стояла небольшая алюминиевая кастрюля, помятая и подкопченная, еще что-то лежало в пакете.

– Вот и хавчик приехал, – мрачно прокомментировала Алина. Снова нырнула головой в шахту подъемника и прокричала: – Эй, урод! А приятного аппетита пожелать девушкам?

Никто не ответил ей, разумеется. Алина сняла с платформы кастрюлю и какой-то пакет, уселась рядом с Машей и подняла крышку, махнув Стасе, чтобы та садилась к ним. Стася села. В кастрюле гречневая каша с мясом. Маша достала из-под импровизированной подушки три алюминиевые ложки, завернутые в носовой платок, Алина развернула бумажный пакет. В нем половинка черствого черного хлеба.

Стася вспомнила, что давно уже ничего не ела. Каша показалась ей вполне съедобной, правда, несоленой.

– Хороший у нее аппетит, – заметила Алина.

– С воздуха, – усмехнулась Маша.

Обе девушки ели вяло. Стасе стало стыдно. Но тут она вспомнила кое-что, добралась до нар и достала из сумки небольшую шоколадку. Взяла с собой в клинику.

– Шоколад! – завизжала Алина. – Настоящий шоколад!

Плитку съели, едва очистив подтаявший шоколад от фольги. На фольге остался след шоколадной решеточки… Кастрюлю Алина поставила обратно на платформу.

– В обед он ее поднимет, нальет супу, спустит обратно, – объяснила Стасе Маша. – Суп, сволочь, из концентрата варит. Собак лучше кормят.

– Я свою собаку соседям оставила, – вспомнила Стася. – Они удивятся, что я ее не забираю. Потом увидят, что я не вернулась. Может, даже в милицию позвонят… Я не сказала соседям, куда собираюсь, но ведь милиция может?

– Повезло тебе. Может быть, и правда позвонят. Нас же искать некому. Светка из детского дома была, у Алины отец-алкоголик в каком-то Задрищенске…

– В Твери! – негодующе заметила Алина.

– Какая разница!

– А ты? – полюбопытствовала Стася.

– Да и я тоже никому не сдалась, по хорошему-то. Уехала из дому, когда мне восемнадцать было, с матерью общего языка не нашла. Она у меня на религии повернутая… Один раз только ей позвонила, когда справка из ЖЭКа понадобилась. Она мне сказала – буду, говорит, за тебя молиться. Справку прислала потом, и все – ни письма, ни записки. С тех пор я ее и не видела, и не говорила с ней. А мне ведь уже двадцать девять! Ни дома, ни мужа, ни друзей настоящих… Ничего… Не очень-то мне помогли ее молитвы, как я погляжу!

– Ничего… – повторила Стася, и вдруг на нее навалилась чудовищная тоска. Ей хотелось вопить в голос, но она понимала – если начнет кричать сейчас, то не сможет остановиться. Так и будет исходить криками, пока не сойдет с ума или не умрет. Нет, если не ради себя, так хотя бы ради девчонок она должна сдержаться.

Стася сделала несколько глубоких вдохов. Надо подумать о чем-то важном, о чем-то самом главном, чтобы не сорваться в бездну истерики. И Стася подумала о Люсе. Как бы поступила она? Ну, во-первых, Люся ни за что не стала бы сидеть неумытой, с растрепанными волосами. И под удивленными взглядами подруг по несчастью Стася достала из сумки косметичку и пошла к умывальнику. Вода текла тонкой струйкой, но это была чистая и холодная вода, и Стася осторожно умылась, стараясь не намочить гипса, почистила зубы, вытерлась бумажным платочком. Пригладила щеткой волосы, невольно для себя самой сделала прическу, какую в последние годы носила Люся, – свернула на затылке хитроумную ракушку, закрепив ее заколкой. Не очень хорошо получилось, ну да пока сойдет. Жаль, нет зеркала, но есть кое-что даже получше. Стася выдавила из тюбика немного крема, осторожно нанесла на лицо, смазала руки. Душистым бальзамом прошлась по пересохшим, растрескавшимся губам. В косметичке обнаружилась еще пилочка, и Стася начала деловито обрабатывать ногти. Все это время Алина не сводила с нее глаз, и Маша тоже. Когда дело дошло до пилки, Алина вдруг принялась смеяться, но без истерики.

– Дай мне тоже пилочку, ладно? Страшно посмотреть, во что мы тут все превратились!

– Сначала руки помой, – заметила Стася. – Тут, я смотрю, и мыло есть. Хозяйственное, правда.

– Оно воняет, фу!

– Ничего страшного. Зато микробов убивает. Я слышала, хирурги моют руки только хозяйственным мылом.

– Я тебя умоляю, давай вот только не будем про хирургов. – Алина все же пошла к умывальнику.

– Надо будет постирушку устроить, а то у меня, извините, конечно, чистого белья нет.

И Маша тоже, несмотря на мрачное выражение лица, заразилась настроением товарищей по несчастью – достала расческу, уселась по-турецки и начала причесываться.

– У меня сюрприз! Только для чистюль! – провозгласила она вдруг и подняла кверху руку с крошечным пробником духов.

– Духи! – вскрикнула Алина.

– Завалялись в сумке. Ты понюхай, какой аромат!

Духи пахли свежо и остро.

Относительно чистые, причесанные, умащенные кремами и даже надушенные, девушки уселись кружком.

– Выясним, что мы имеем, – проговорила Стася и с удовольствием узнала в своем голосе Люсины интонации. – Итак, мы, трое, попали сюда. Нас похитил какой-то мужчина. Кто это такой, сейчас обсуждать не будем, потому что достоверной версии у нас нет. Нет, Алиночка, нет! И более того – это знание не может нам сейчас помочь. Дано: находимся в подвале частного дома или в погребе, который находится недалеко от дома. Требуется: найти выход. Все!

– Здесь нет выхода, – в унисон сказали Маша и Алина.

– Нет? А как мы сюда попали? Как я вчера попала сюда? Что вы молчите? Мне сделали укол, привезли сюда, уложили на койку. Кстати, эти нары, чтоб вы знали – всего лишь полки, чтобы ставить на них банки со всякими там огурчиками-помидорчиками. Вы что-нибудь слышали?

– Мы спали, – мрачно ответила Алина. – Он каждый вечер дает нам таблетки.

– Как… Дает?

– Так же, как и еду.

– И вы их принимаете? Незнакомые таблетки, данные вам незнакомым человеком? Который, вероятнее всего, вообще маньяк?

– Посидела бы ты тут с мое, – заметила Маша, но голос прозвучал виновато. – Еще не то сожрешь, лишь бы забыться. Знаешь, как тут по ночам страшно? Тихо так… И потом, я уверена, таблетки тут ни при чем. Света таблеток не принимала, а когда Алинку привезли, все равно дрыхла и ничего не слышала. Думаю, он, когда хочет пополнить нашу теплую компанию новой жиличкой, что-то в наш ужин добавляет.

– Значит, ужины с этого дня отменяются. Как вы думаете, он следит за нами?

– А что, бывает! – экспрессивно согласилась Алина и погрозила кулачишком куда-то в угол. – У-у, извращенец! Мы тебя раскусили!

– Мне тоже кажется, что за нами наблюдают, – кивнула Маша. – Не знаю насчет камер… Только иногда проснешься ночью, и такая жуть нахлынет… И как будто кто-то рядом сидит, а увидеть его нельзя. Но это, думаю, от таблеток. Еще подъемник этот…

– Что? – насторожилась Стася.

– Впустую, бывает, работает. Ночью. Зажужжит, дверца распахнется, а внутри пусто. Мы лежим, дохнуть боимся. Страшно. Это самое страшное, наверное.

Стасю передернуло. Решимость ее таяла стремительно, как пломбир на солнышке. Все же она храбрилась:

– Девочки, не раскисать! А подкоп вы пробовали делать? Тут кирпичные стены. Можно попробовать расшатать и вынуть несколько кирпичей, а потом рыть землю. У меня вот, целый маникюрный набор есть, можно выковыривать раствор. Столовые приборы тоже сгодятся.

Алина испустила короткий истерический смешок.

– Алюминиевой ложкой землю рыть? Да у нас лопаты есть! Вон они, под твоей кроватью лежат!

– Лопаты? – удивилась Стася. – Ну, это меняет дело.

– Наш тюремщик их нам спустил, – как ни в чем не бывало ответила Алина. – Сегодня надо бы отдать, да, Маш? А то еще без ужина оставит.

– Зачем спустил-то? – продолжала недоумевать Стася.

– Зачем? Маш, она спрашивает, зачем!

– Молчи лучше, – посоветовала ей Маша, но Алину уже было не остановить.

– Да затем, чтобы мы Светку закопали!

– Как… закопали…

– Да вот так! В уголке, видишь?

Стася не хотела смотреть, но все равно увидела, она еще раньше запомнила этот темный прямоугольник на общем серо-затоптанном фоне пола…

– Сам, видать, побрезговал, – сообщила Алина и замолкла наконец.

Маша посмотрела на нее с укором.

– Ты полежи, – посоветовала она Стасе. – Закрой глаза и лежи. Думай о чем-нибудь приятном. Тебе будет легче.

Молча расползлись по полкам. Алина сразу заснула. А Маша подсела к Стасе и заговорила:

– Знаешь, мне сейчас гораздо лучше. Я как только тебя увидела – у меня от души отлегло. И показалось, что весь этот кошмар скоро закончится. Мне все равно уже, как именно, лишь бы он кончился! Нет, не бойся, я в порядке. Только я должна тебе кое-что сказать. Света… Она не покончила с собой. Ее таблетки у меня, я их нашла у нее в сумке. А Алине сказала, что она отравилась. Алина крепко спит, слышишь, как сопит? На меня и таблетки не действуют, я чутко сплю. Так вот, ночью заработал подъемник. Открылась дверь… У меня в ушах гудит от тишины, но я слышу, тут слух обостряется… Шаги… Кто-то садится – не ко мне, к Светке. И она сразу же начинает кричать, но это длится секунду, две, не больше. А потом тишина. И я вижу в темноте, мы тут научились видеть, словно кошки… Вижу, что Светку прямо ломает всю, так и крутит, как в мясорубке… Я накрылась с головой, так и пролежала до утра. Утром она уже была мертва. А таблетки остались.

– У нее был припадок, – сказала Стася, сама не веря своим словам. – Наверное, эпилепсия. Или что-то в этом роде.

– Нет, – покачала головой Маша. – Тут был кто-то. Но я не видела кто.

– Ты же говоришь, видишь в темноте?

– Может быть, его нельзя увидеть, – заплакала Маша.

– Стоп, – сказала ей Стася. – Перестань.

Ей тоже хотелось поплакать, может, даже покричать. Но она не должна этого делать. Разве она не должна ободрять и поддерживать тех, кто рядом? Разве она не сильнее их?

Нет. Не сильнее. Но меньше подавлена страхом, она еще не научилась видеть в темноте, не начала прислушиваться к подземной тишине, она еще помнит, как светит солнце и пахнет ветер, дующий со стороны моря. Значит, у нее еще есть надежда. У них есть надежда.

– Маша, послушай… Послушай, давай оставим пока мистику. Насколько я понимаю, ты уверена, что с помощью подъемника кто-то опускается сюда, так?

– Так.

– Значит, по нему можно и подняться!

– Нет. Не знаю.

– Вот именно. Не знаешь! Вы же ни разу не пробовали, так? Давайте же попробуем! Прямо сейчас!

– Сейчас? – испугалась Маша. – Я не могу. Давай потом. Завтра.

– Сейчас, Маша. Завтра может никакого не быть. Как у Светы – завтра уже не наступит.

Стася встала и подошла к подъемнику.

Наотмашь распахнула дверцу.

За ней – шахта, узкая, но в ней вполне можно стоять, не касаясь плечами стен. Одна стена бетонная, три кирпичные. Кирпичи ярко-рыжие, короб явно пристроили в погреб не так давно. Над головой, высоко, метра три, – доски. Дно платформы, которую поднимает и опускает неведомый человек сверху. Мда-а, пожалуй, глухо. Если только…

– Если только дождаться, когда он начнет поднимать платформу, и запрыгнуть на нее?

– Это можно, – согласилась Маша. – Только он почувствует, как изменился вес, и поднимать платформу не станет.

– Думаешь, он поднимает ее вручную? А вот мне так не кажется. Там, скорее, какой-то механизм. Домкрат, что ли, называется. Я не специалист, но интуиция меня редко подводит, – убежденно заметила Стася. В эту секунду она была абсолютно уверена в своей правоте и блестящей интуиции.

– Допустим. Но все равно, поднявшись наверх, ты столкнешься с этим… с ним. И не факт, что он тебе скажет: здравствуй, дорогая, не хочешь прогуляться? Ах, домой хочешь? Пожалуйста-пожалуйста, твое желание – закон!

– Маша, подожди, не заводись. Знаешь, слабость жертв заключается порой в том, что они верят в силу и право своих мучителей. Понимаешь?

– Это все слова, – впрочем, Маша смотрела уже гораздо более заинтересованно, и голос звучал поживее.

– Вот и нет! Он не ожидает отпора, не ожидает, что мы сумеем отсюда выбраться.

– Не было бы хуже.

– Ох, а кто мне только что говорил: «Все равно, как это кончится, лишь бы кончилось»?

Стасе стало неловко – выходило так, что она поймала Машу на слове. Но та только улыбнулась.

– Ты права. И, кстати, вряд ли он включает подъемник и ждет с заряженным пистолетом или с ножом в зубах. А у нас ведь есть оружие…

– Оружие?

– По крайней мере две лопаты.

– И мой маникюрный набор, – подхватила Стася.

Обе вдруг захихикали. Но это был уже не истерический смех. Так хихикают две подружки, заказывая по второй «Маргарите».

– С ума сошли, – зачарованно проговорила Алина. Она проснулась и теперь смотрела на них со своего «второго этажа». – С ума сошли, да? Спятили, да? Перестаньте ржать! Спать не дают…

Большинством голосов девчонки решили, что наверх прокатится Стася. Маша хотела сама: «Я капоэйрой занималась! Знаешь, что это такое?» Но Стася уверяла, что у нее сил больше, чем у обеих девчонок, вместе взятых. С того момента, как Алина узнала о плане подруг, она впала в состояние восторженной эйфории и не прекращала вслух мечтать о том, что сделает, когда выберется отсюда:

– Первым делом, значит, в ванну. Большую ванну горячей воды с пеной. Потом огромную чашку кофе и что-нибудь сладкое, торта вот такой кусище или конфет шоколадных…

– Ты только что жир себе откачала, – жестоко напомнила ей Маша. – Опять отъедаться начнешь?

– Дай помечтать-то! – обиделась Алина. – Я тут пять килограммов сбросила, если не больше. Стресс сжигает калории, это все знают.

– Не-ет, а я поеду к морю, – сказала Маша. – Сяду и буду просто смотреть. Чтобы глазам простор был. Подумать только – ни стен, ни потолка, только море и небо, до самого горизонта…

Ждать им пришлось недолго – послышался далекий гул, подъемник включился, запахло едой.

– Гороховый, – заметила Алина, поведя носом.

А затем, как договаривались заранее, она кинулась к подъемнику, распахнула дверцу и закричала, задрав голову вверх:

– Эй! Ты! Урод! Курить охота! Сигарет дай! Жалко тебе, да?

Стася поморщилась. Ей хотелось зажать уши, да вот руки были заняты – ими она прижимала к груди лопату. По мнению Маши, металлический заступ лопаты может в первое мгновение заменить Стасе бронежилет – уберечь ее от удара. В одном кармане лежали маникюрные ножницы, в другом – пилка для ногтей. В общем, вооружена Стася была до зубов.

Кастрюлю, покрытую буро-желтыми потеками, Алина стащила с платформы, а взамен обеда на доски ступила Стася. Никто ничего не сказал. В полной тишине платформа уползла вверх.

Подъемник двигался медленно и торжественно, так что Стасе пришла в голову мысль о крематории. Ей случалось видеть в кино, как многозначительно опускается гроб в огненную бездну. Но тут, подумала она, наоборот – платформа поднимает ее из ада… Только куда?

В гараж, в обычный гараж. Там стояла на эстакаде побитая «копейка», валялась ветошь и инструменты. Одним словом, самая мирная обстановка, и ничего зловещего в ней не было.

Ничего и никого. В гараже оказалось пусто. Но ведь кто-то должен был спустить вниз кастрюлю с едой? Кто-то включил подъемник? Быть может, он уже ушел? А может быть, спрятался? Стася напряженно вглядывалась в хоронившуюся по углам тьму. Света мало. Свет – дневной, разжиженный, зимний свет проникал сквозь неплотно притворенную дверь. Дверь! А за ней – обычная, нормальная жизнь, в которую можно сейчас же вернуться…

«И чтобы я еще хоть раз…» – подумала Стася. Вожделенная дверь была так близка, от нее отделяло всего три шага, но там, внизу, под Стасиными ногами, сидели, замерев, как зайцы, две ее подруги по несчастью, и их нужно немедленно вызволить.

«Может быть, лучше убежать и позвать на помощь? Но кто знает, как тут дело повернется? Вдруг тот, кто посадил нас сюда, заметит мое отсутствие и отыграется на них?»

Все это вихрем пронеслось в голове Стаси, и она сделала шаг назад, прочь от приоткрытой, манящей двери. Наклонилась над платформой, прочно закрывшей лаз в бункер, и прокричала:

– Э-эй! Девчонки!

– Э-эй! Э-ге-ге-гей! – донеслись снизу восторженные вопли.

– Сейчас я вас вытащу! Сейчас! Только соображу, как эта штука работает!

От платформы тянулись тросы, Стася запрокинула голову, и тут же темнота, затаившаяся в углу за ее спиной, по-кошачьи прыгнула к ней, схватила за горло, затянула петлю – мягко, неуклонно, неотвратимо.

«По крайней мере, я попыталась», – подумала Стася, когда мягкая петля ослабла и темнота разомкнулась. Ей показалось, что она снова попала в погреб. Но нет. Стася очнулась в незнакомой комнате. Она лежала на диване, напротив окна. В окно лился свет. Только вот до свободы Стасе было все так же далеко – правая рука была пристегнута наручниками к какой-то трубе.

– Но кто напал на меня? Там ведь никого не было!

– Это я, – раздался голос.

Женский голос.

Сама женщина сидела в кресле-качалке у окна. Перед ней стоял столик с чайным прибором. Больше в комнате не было никакой мебели, только вдоль стен расставлены стулья. Женщина укуталась синим пледом до самого подбородка. Немудрено, что Стася ее не сразу заметила. Под ворсистым пледом очертания тела почти не видны. Лицо женщины в обрамлении золотых, сухих, пышных, как облако, волос казалось очень спокойным. Она посмотрела на Стасю приветливо, будто та зашла к ней вечерком на чашку чая.

– Здравствуй, девочка моя. Как ты себя чувствуешь?

– Отвратительно, – ответила Стася, решив, что для реверансов теперь не время. – Я всегда так себя чувствую, когда на мне наручники.

Женщина улыбнулась.

– Как мило! Что ж, я рада, что тебе не изменило чувство юмора. Впрочем, у твоей бабушки, скажем, совершенно не было чувства юмора. И ничего – прожила большую счастливую жизнь…

– Вы знаете Люсю? – перебила ее Стася.

– Знала. Знала, о ней нужно говорить в прошедшем времени. Ее больше нет, правда?

– Да, – согласилась Стася.

– Я почувствовала, – женщина начала раскачиваться вместе с креслом. Спокойствие покинуло ее лицо. Теперь она выглядела, как человек, испытывающий постоянную боль. – В тот же день. Сердце подсказало.

Стася хотела сказать женщине, что она могла бы не утруждать свое сердце такими не свойственными ему функциями. О кончине Людмилы Ковалевой писали в газетах, показали даже несколько телевизионных сюжетов… Но промолчала.

– Если она ушла, то королева теперь я.

В ее голосе послышалась вопросительная интонация. Она явно хотела, чтобы Стася с ней согласилась. И Стася кивнула. Пожалуйста, ей-то что! Королева, маршал Жуков, папа римский, хоть Наполеон!

Женщина хлопнула в ладоши.

– Превосходно! – заговорила она со злым торжеством в голосе. – Очень вовремя! Теперь, когда мне самой не так долго осталось жить, она уступила мне свою власть! Старая сука! Дрянь!

Она так сильно толкнула столик, что на нем жалобно зазвенела посуда и одна чашка упала с прощальным звоном.

– Глеб! – закричала женщина. На лице и шее у нее появились багровые пятна. – Глеб! Я пролила свой отвар! Принеси мне еще!

И через несколько секунд в комнате появилось третье лицо. Разумеется, тот самый злосчастный охранник, который увел Стасю «к Вагаеву на осмотр». Сейчас он выглядел иначе, нежели в клинике. Там он был уверенный в себе, улыбающийся, подтянутый парень. Дома же он ходил в женском махровом халате. Лица его Стася не могла видеть – Глеб не смотрел в ее сторону. Он не сводил глаз с чашки, которую держал в руках. Он шел очень медленно, шаркая по полу подошвами расхлябанных домашних туфель. Ложечка звенела о край чашки. Чем ближе Глеб подходил к женщине в кресле, тем громче она звенела.

– Сколько раз говорила тебе – вынимать ложку! – взвизгнула женщина. – И приносить чашку на блюдечке. На блюдечке! Дебил!

– Да, мама, – ответил Глеб. Он поднял голову, и Стася поразилась – какое же у него мутное и тупое лицо! – Тебе нужно что-нибудь еще?

– А ты не видишь? Принеси веник и тряпку, убери осколки, вытри пролитое! Все тебе нужно говорить! Дебил! Сам никогда не догадаешься! Отдохну ли я когда-нибудь!

– Да, мама.

Глеб повернулся и ушел, так же шаркая тапочками. Вернулся. Собрал в совок осколки чашки, вытер пол. Все это время Стася молчала, а женщина сверлила сына пристальным взглядом, словно ожидая промаха. Но убирал он, вероятно, вполне удовлетворительно, потому что на сей раз замечания не последовало.

– Теперь можешь идти, не мешайся тут. У нас с Настенькой серьезный разговор, – заявила наконец женщина, и Глеб посмотрел на Стасю, будто впервые в жизни ее увидел.

– Чего встал?! – крикнула на него женщина, и он поспешно ушел.

– Наградил бог сыночком, – пожаловалась она Стасе. – Дурак дураком, только что тряпку не сосет! Всю жизнь с ним мучаюсь! Вот помру я, что с ним станет?

Стася молчала. Она не знала, что станет с Глебом после смерти его матушки. Ей бы со своей участью разобраться!

– Ладно, давай вернемся к нашим делам, – продолжила женщина, отхлебнув из чашки. Поморщилась. Отвар, наверное, очень горький. – На чем мы остановились?

Стася запомнила, что остановились они на «старой суке», но упоминать об этом было как-то неловко.

– На том, что вы знали мою бабушку.

– О да! Твоя бабушка! Твоя бабушка была первостатейной стервой! Все поголовно считали ее белой и пушистой, а она виртуозно предавала людей, просто использовала их и выбрасывала! И знаешь, мне в ней это нравилось. Но ей не стоило проделывать этот фокус со мной! Змея! Предательница! Тварь!

– Слушайте, почему я должна вам верить? Может, вы вовсе и не знали Люсю! Может быть, вы все врете?

– Вот как? – переспросила странная женщина и снова завопила: – Глеб! Принеси альбом!

Глеб явился на зов с громадным фотоальбомом. Положил его на колени матери и удалился.

– Вот, вот, смотри, – лихорадочно листала она страницы. – Вот! Нашла!

Легко вспорхнув с отчаянно заскрипевшего кресла, женщина ткнула Стасе в лицо фотографию.

– Смотри! Вот твоя бабка! Она?

Стася перехватила левой рукой снимок, вгляделась. Солнечный яркий день, у дверей Вагановского училища стоит группка девочек. Вот и молодая, очень красивая Люся в белом платье. Стася помнила этот снимок, такой был и у них дома…

– Ну! – поторопила ее сумасшедшая. – Она? Говори? А рядом с ней – я! Узнаешь?

Девочку, приткнувшуюся к Люсе, можно было узнать в расхристанной, совершенно безумной и явно больной женщине только по пышному облаку золотистых волос.

– Это я. Клара Грановская. Я, лучшая ученица курса! Будущая звезда! Она говорила тебе обо мне? Хотя бы раз упоминала?

– Нет, – честно ответила Стася. Люся преподавала в Вагановском училище много лет подряд, учеников у нее было, как говорится, не купить… Стася подумала так и поправилась: – Не припомню, может, и рассказывала.

– Во-от, – наставительно подняла палец сумасшедшая. – Вот, и ты такая же, как твоя бабка, только без ее дарований. «Не помню», – передразнила она Стасю. – «Не помню»… Так и она обо мне забыла, с глаз долой – из сердца вон! А я же девчонка была! Ду-урочка! Мамка за руку в училище отвела, танцуй, говорит, дочка, авось в люди выбьешься! А там такие крали, что где мне до них! Да и Люся твоя, холеная, прохладная, в бриллиантах вся! У меня головка и закружилась! Были у нас такие, на машинах возле училища караулили, высматривали. Любители… Стала я с одним встречаться, у него машина, в Париж, говорил, поедем, вся в золоте, значит, будешь… А сам сделал дело, да и свалил! Сунул денег пачку, говорит, разберись, чтоб этого не было! Не вздумай, говорит, кому сказать, жива не будешь! А я и идти не знала куда, да меня без матери и не приняли бы! Деньги-то его мы с подружками прогуляли, да. Пломбир с шампанским заказывали… Может, он у меня с шампанского дурак-то такой?

– Кто?

– Да Глеб, Глебка! Я ж его едва не на сцене родила, всего на седьмом месяце! Думала, экзамены сдам, в труппу меня зачислят, а там уж попробуй выгони! Думала, танцевать буду… Прославлюсь… Придет он ко мне тогда, на брюхе приползет, а я только рассмеюсь ему в морду бесстыжую! Не по-моему вышло, а все из-за бабки твоей! Это она… Из-за нее! Мать меня поедом ела, отец шлюхой честил, брат разговаривать перестал… С ребенком никто не помогал, ни одна сволочь! Кормить, говорят, тебя будем, из дома не выгоним, но хорошего не жди. А я больная после родов и с тех пор хвораю, привязалось ко мне, и Глеб скудоумным родился, и помочь-то мне некому! У-у-у! – взвыла она как волчица и подняла руки к лицу, ущипнула кожу на лице и стала рвать ее, царапать, выкручивать эту пергаментную, тонкую кожу. – Бабка же твоя и не вспомнила обо мне! Ни разу! И тогда… тогда…

И снова этот леденящий душу вой.

В комнату ворвался Глеб.

Он схватил женщину поперек тела, прижал к себе, невзирая на ее протестующие крики, на вой, на удары, которыми она осыпала его. Поднял ее и понес прочь. А она все кричала.

Наконец стало тихо.

– Глеб! – позвала Стася негромко. И еще раз, осмелев: – Глеб!

– Чего тебе?

Он стоял на пороге, Стася его не видела.

– Подойди сюда, пожалуйста. Мне надо тебе кое-что сказать.

Она не надеялась, но он подошел.

– Глеб, скажи, почему я здесь? Для чего ты меня сюда привез?

– Ты что-о! – воскликнул охранник клиники «Имплант». – Разве это я тебя привез! Я тебя, наоборот, предупредить хотел! Говорил я тебе тогда у «Импланта», чтобы ты домой шла и дурью не маялась? Ну? Говорил. А ты морду кирпичом состряпала. Надо было меня слушать. Я только в коридор тебя вывел, а там все мать сделала. Я ж пост не мог оставить, чудачка, – пояснил он как нечто само собой разумеющееся. – Это мать тебя приволокла.

– По-моему, она и котенка унести не в силах.

– Ну! Она сильная. Это только кажется, что она на ладан дышит. И потом, ей помогают. Она, знаешь… Из этих!

– Из каких? – переспросила Стася.

– Мне об этом говорить нельзя, – покачал головой Глеб. – Мать разозлится, если узнает, что я к тебе заходил. Ух, и строгая она у меня! Молодец. И ты молодец. Как же тебе выбраться-то удалось? Видно, она попустила. Но сейчас она спит. Я ей таблетку дал. Ей доктор таблетки прописал, а она не пьет, отварами лечится. Таблетки все вам достаются.

Скажите, какое благодеяние!

– Глеб, но зачем мы здесь? Я – ладно, я уже поняла, у нее какие-то счеты к моей бабушке, хотя при чем здесь я, да и Люся уже умерла… А девочки за что страдают?

– Они ей нужны, – доверительно шепнул Глеб. – Ты ей нужнее всех, но они тоже нужны. Нужно, чтобы они страдали.

– Вы сумасшедшие… – пробормотала Стася.

– Что ты! – возразил ей Глеб. – Ты не смотри, что мать такая… кричит, и вообще. У нее не голова, а академия наук! Я-то дурак, знаю. Мать намучилась со мной. Даже таблицу умножения выучить не мог. Она меня била, только тогда я запоминал. Со мной только так, – похвастался Глеб. – Тебе ее не понять. Ее никто не понимает, потому что она не такая, как все. И я не такой, как она. Но ты не думай, она не одна такая. Их много. И все ее слушаются, все ее уважают.

– Принеси попить, пожалуйста, – вдруг попросила у него Стася.

– Хорошо.

Пока его не было, Стася крутила рукой в браслете наручника, пытаясь устроить ее поудобнее. Рука у нее затекла. Стася сжимала, разжимала пальцы и вспомнила, как в первом классе учительница предлагала сделать гимнастику для рук. «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. А сейчас мы отдохнем и опять писать начнем!» По руке у нее, до самого плеча, пробежали мурашки.

Глеб принес воды в чашке, как нарочно, он выбрал с отколотой ручкой. Изнутри чашка была покрыта темным налетом от чая. Но вода прохладная, свежая, и Стася пила с наслаждением.

– Послушай, не мог бы ты… – попросила она, указывая взглядом на наручники. – Очень рука болит.

– Что, снять? Этого нельзя. Мать не велит. Ты не думай, я не злой. Просто не хочу, чтобы мать расстраивалась. У нее жизнь тяжелая была, поэтому она сейчас такая нервная.

Глеб уселся удобнее, запахнул голые ноги полами халата и пустился в воспоминания. Постепенно перед Стасей пронеслась вся его жизнь, нелепая, жалкая, страшная. Детство ненужного и нелюбимого ребенка, незаконнорожденного сына. Мать так и не призналась в том, кто «набил ей брюхо», как вульгарно выражался новоиспеченный дедушка. Она растила ребенка сама, потому что никто не хотел взять на себя ответственность за его воспитание, а передать его государству казалось стыдно. Хотя Клара пугала ребенка детским домом вплоть до его совершеннолетия. При малейшем непослушании она спрашивала его: хочет ли он жить в интернате? Там самое место таким, как он. Там их колют огромными шприцами, и они становятся тихими, спокойными и никому не докучают. Мальчик обожал мать и панически боялся ее. У нее была странная особенность – она могла пропасть, исчезнуть даже в тесной комнате, даже в небольшом доме, в насквозь просматриваемом осеннем саду. Ее спохватывались, искали, бранили, честили на все корки, и она находилась так же внезапно, как пропадала – сидела в это время в кресле, преспокойно слушая брань в свой адрес, или мыла в кухне посуду, или смотрела телевизор. Клара всегда знала, чем занят ее сын, она в любой момент могла застать его врасплох за недозволенным, а не дозволялось почти все. Конечно, он не был дебилом, он был нормально развит в умственном отношении. Да что там – он был почти гением, если смог сохранить интеллект в том ненормальном замкнутом мире, где рос и взрослел! Мать поколачивала его, домашние тоже с легкостью отпускали мимоходом оплеуху байстрюку. Особенно сильно ему доставалось от дядюшки, великовозрастного бездельника. Глеб пошел в школу. Учился он плохо, но не хуже среднестатистического мальчишки. Тем не менее мать укрепилась во мнении, что сын – идиот и дебил. Она перевела бы его во вспомогательную школу, но для этого нужно было хлопотать, заниматься, ходить куда-то, а Кларе этого не хотелось. Один поступок сына вызвал у нее одобрение – это когда тот стал заниматься спортом.

– Сила есть – ума не надо! – односложно высказалась она. – Это как раз о тебе. В добрый путь.

Слова ее мальчик запомнил, как запоминают лучшее в жизни, счастливейшее событие. Скоро он окреп так, что отколотил своего любезного дядюшку. Клара смеялась. Смеялся даже дед, никогда не обращавший внимания на внука. И мальчик был счастлив.

Он взрослел. Тело его менялось, менялся его запах, в самых неожиданных местах вырастали волосы, а голос грубел. На него стали обращать внимание скороспелые поселковые девчата, манили кудрявого застенчивого атлета на остров любви… Но Клара быстро разогнала сладкоголосых сирен, а сыну сказала, что девчонки все грязные и гадкие. Что она не будет его любить, если он станет дружить с ними. Но один раз он все же «попробовал». В армии. Из поселка в часть приходила баба. Ей давали бутылку водки, и она ложилась. Ею пользовался кто хотел. Это и в самом деле оказалось грязно и гадко, хорошо хоть Клара не узнала. Мать писала ему редко, раз в два-три месяца, а он ей – раз в неделю. Товарищам рассказывал, что пишет девушке, и показывал фотографию молодой Клары. Над ним не только не смеялись – ему завидовали. А потом он демобилизовался, вернулся домой и не узнал своего дома. Куда-то пропали родственники, с которыми мать всю жизнь была в контрах. Клара сказала – переехали. Как это? Дед сам строил этот дом, гордился им так, словно это невесть какой дворец. Да и потом, куда им было переезжать? Но судьба родственников заботила его недолго. Мать сильно изменилась, повеселела, говорила ему, что скоро вся жизнь переменится, что она многое узнала о себе и о мире, что у нее появились новые друзья. Сначала он думал, все дело в миссионерах, которые любят подходить к людям на улице, проникать всеми правдами и неправдами к ним в дома и задавать глупые вопросы: «Боитесь ли вы смерти?» или «Хотите обрести сокровище?» Вместо сокровища порой они обещали друзей, истину и даже любовь, но, что бы ни обещали, давали только плохо отпечатанные брошюрки. Читать их было неинтересно. Потом выяснилось, что к людям с брошюрками друзья Клары не имеют отношения. Этих новых друзей нельзя было увидеть, но зато можно было ощутить.

Дальше Стася не слушала – Глеб нес какую-то мистическую чепуху, и, по его словам, выходило, что Клара связалась с чертями, которые в обмен на некие услуги, предложили ей пожизненную молодость и здоровье, что было весьма кстати, потому что Клара прихварывала. У нее «что-то по женскому делу», а в медицину она не верит.

«Бред. Я в плену у сумасшедших. Мать сошла с ума, и это передалось сыну. Мне надо бежать, надо спастись, пока они не придумали еще более изощренного способа меня помучить».

– Она таблетки в аптеке берет. Просто идет и берет, какие ей надо. Или ее друзья ей приносят. Но эти таблетки не лечат, просто боль снимают. Наши друзья…

– Это те таблетки, что нам давали в бункере? – спросила Стася, думая о своем.

– Где? А-а, ну да. А готовил я сам. Ты пробовала? Вкусно?

– Вкусно, – согласилась Стася.

– Это я в армии научился. Мать готовить не любит. Зачем ей? Она может в любой ресторан пойти, поесть там и свалить. Только сейчас она ходит плохо. Ну да ей друзья приносят. Мне вообще самому они не нравятся, – заметил Глеб, дыша ей в лицо сладкой жевательной резинкой. – Страшно с ними. Вроде и один ты, сам с собой, а рядом всегда кто-то есть. Станешь садиться – стул из-под тебя выдернут, или в ухо глупость крикнут, или сзади ущипнут. Я их немножко научился видеть, если голову наклонить вот так и смотреть исподлобья, то вроде мерцания появляется. Не нравятся, а куда деваться? Они – реальная сила. Мать говорит, у нас все теперь будет. Когда ты невидимый, ты что хочешь можешь взять, хоть еду, хоть таблетки, хоть деньги в банке, и тебе ничего за это не будет, так? Мать говорит, я хоть и не в нее пошел, и ни к чему не способен, но она меня не забудет. Все, говорит, у тебя будет: и дом, и машина, и денег мешок. Все, говорит, что тебе, дураку, представляется благом. И девок, говорит, себе заведешь целый гарем. Так что ты учти. Я жених завидный. А ты мне еще тогда понравилась, когда у тебя на носу нашлепки этой не было.

Вот только этого ей сейчас не хватало!

– Глеб, ты не мог бы пристегнуть меня за другую руку? Эта затекла. И запястье мне натерло.

Не переставая болтать, Глеб достал из кармана ключик и разомкнул браслет. Стася, шипя сквозь зубы, растерла запястье, а Глеб ждал, смотрел себе под ноги и все говорил. Тогда Стася опрометью сорвалась с дивана и понеслась к дверям.

Она бежала по страшно захламленному коридору. Гремели тазы, со стены срывались санки и велосипедная рама, под ногами перекатывались стеклянные банки. Глеб не бросился в погоню, даже не встал с дивана. Он только смеялся, пока Стася бежала, а когда она оказалась у двери, крикнул:

– Куда ты лезешь? Там у нас двое лежат!

Как в страшном сне, Стася потянулась к ручке двери, но руку ее перехватили. Стася почувствовала горячую ладонь, стиснувшую ее предплечье, но когда посмотрела туда, ничего не увидела. Там не было руки. Никто ее не держал. И все же она не могла сделать ни шага, только болтала ногами в воздухе. Теперь кроме собственного, со свистом рвущегося из груди дыхания она слышала еще чье-то дыхание, еще чьи-то шаги, чувствовала запах немытых тел, чувствовала грубые прикосновения к своему телу. И дышащая, зловонная, похабно хихикающая пустота несла ее обратно к проклятому дивану, к открывшему объятия Глебу.

– Ты мне не поверила, – сказал он с упреком. – Зря ты мне не поверила.

Он снова приковал ее к батарее и ударил по щеке. Несильно, совсем без замаха, но и от этого лицо Стаси взорвалось болью. Боль милосердна, боль прекрасна, боль – это огненная река, уводящая тебя в другой мир, подальше от всего темного, злого, непонятного…

Люся сидит на крылечке из белого песчаника, у ее ног валяется на спине, изнемогает от счастья белый щенок.

– Вот и ты, принцесса, – говорит она, поднимая на Стасю лучащиеся нежностью глаза. – Не очень-то хорошо идут дела, так?

– Так, – соглашается Стася, присаживаясь рядом с ней. – Где мы?

– Не знаю точно, – усмехается Люся. – Со свойственным мне легкомыслием я об этом не задумывалась.

– Наверное, это рай? – задает Стася наводящий вопрос.

– Не знаю, принцесса. Не ад, и на том спасибо. Полагаю, что нахожусь в специально созданной для меня иллюзии. Я всегда жила в иллюзии, питалась иллюзиями… Знаешь ведь, такие, как я, не умирают в общепринятом смысле этого слова. Мы просто уходим… А потом оказываемся там, где хотим быть. Там, где нам было изначально обещано.

– И я тоже… окажусь? Кто это – такие, как ты?

– Ты… не знаю. У тебя есть выбор. Всегда есть выбор. Но я бы тебе не советовала. Проживи человеческую жизнь, Стасенька. Вот тебе мой совет. А кто мы такие… Сложный вопрос. Я сама знала не все и узнала слишком поздно. Люди особой породы. Я приняла это. Прими и ты.

– Я никакой жизни не проживу, если не выкручусь… оттуда.

– Вот это справедливо.

– Кто она? Ты ее правда знаешь?

– Правда. Несчастная девочка. И я перед ней действительно виновата. Должна была найти ее тогда, помочь ей… Но родилась ты, потом погибли твои родители, и за своим горем я забыла о ней. Разумеется, это ее не извиняет. Месть – фи, как мелко. Но ее интересует не только месть. Она стремится к власти. Смешная! Властвовать над призраками? Повелевать хаосом? Разве это возможно? Она больна и безумна. Ей пришло в голову, что ты стоишь между ней и ее могуществом. К тому же она слишком буквально восприняла сказанные когда-то мною слова. Я не знала силы своих слов, не знала, что они могут исполниться. Теперь Клара уверена, что может прожить еще одну жизнь… в твоем образе. Но ты не бойся. Она сама не знает толком, как это сделать, да и потом… Твой друг уже в пути. Он задерживается, путается, сомневается, но успеет вовремя. А я его потороплю.

И в руках Люси вспыхивает румяным боком яблоко. Плод оставленного рая! Причастие жизни! Залог спасения!


Часть 1 | Лик избавителя | Часть 3