home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Роковая ночь

Император, словно предчувствуя измену, жил в Михайловском замке — крепости с бруствером и водяным рвом, закованным в гранит, с четырьмя подъемными мостами, которые на ночь поднимались. В этом убежище Павел чувствовал себя в безопасности.

Закладка Михайловского замка состоялась 26 февраля 1797 года, перед отъездом Павла в Москву на коронацию. Началось строительство по проекту В. И. Баженова, знаменитого зодчего, тогда вице-президента Императорской академии художеств. Но в 1799 году он скончался, и достраивал дворец архитектор Бренн. Это монументальное здание было окончено в баснословно короткий срок, менее чем в четыре года. На сооружение его (без внутренней отделки) ушло почти восемьсот тысяч рублей.

Павел не чаял скорее переехать в новый замок и навсегда покинуть ненавистное жилье его матери — Зимний дворец. С особым нетерпением император ожидал освящения Михайловского замка. Торжество состоялось в день Св. Михаила, 8 ноября 1800 года.

Шествие из Зимнего дворца началось в три четверти десятого утра, мимо войск, расставленных шпалерами, под гром пушечного салюта. Император и его сыновья, великие князья, следовали верхом, а императрица Мария Федоровна и великие княжны и придворные дамы — в парадных каретах.

После совершения обряда освящения церкви император, как отмечено в камер-фурьерском журнале 1800 года, изволил удалиться во внутренние покои. В час пополудни был дан обед в столовой комнате для узкого круга лиц — всего на восемь кувертов. Обязательного в таких случаях бала-маскарада не было. Он состоялся только 2 февраля.

Однако сразу же перебраться на окончательное житье в Михайловский замок Павлу, к сожалению, не удалось. Из-за сырости в новом здании сам император и его семья вынуждены были отложить переселение. Только 1 февраля нетерпению Павла пришел конец и он переехал из Зимнего дворца в замок.

Здесь и развернутся в ближайшем будущем трагические события.

Вот как описал этот замок современник, кстати сказать, по поручению императора.

«Дворец этот, — пишет автор очерка, — занимает место, на котором прежде стоял Летний дворец, построенный Петром Великим в 1711 году, при слиянии Мойки с Фонтанкой. Императрица Елизавета впоследствии возобновила его; но он был деревянный и грозил падением. Теперь это феникс, возрожденный из пепла».

Трое решетчатых ворот украшает вензель императора — орлы, венки, гирлянды из вызолоченной бронзы. Средние ворота раскрываются лишь для императорского семейства. Все трое ворот ведут в аллею из лип и берез, посаженных при императрице Анне.

Проехав по подъемному мосту через ров укрепления, въезжаешь на большую дворцовую площадь. Посреди ее, на мраморном пьедестале, возвышается колоссальная бронзовая конная статуя Петра Великого. Статуя эта вылита итальянцем Мартелли при императрице Елизавете, в 1744 году, и была забыта в сарае. Благоговение правнука к прадеду извлекло ее из забвения. На передней части пьедестала начертана простая надпись: «Прадеду Правнук».

Во внутренний восьмиугольный двор дворца въезжать позволялось лишь членам императорского семейства и посланникам.

Невозможно высчитать, какое множество раз вензель императора повторяется снаружи дворца и внутри его. Во внутреннем дворе он украшает также оконные промежутки. В восьми нишах помещаются восемь статуй — самые жалкие произведения, когда-либо выходившие из рук ваятеля. Они должны представлять Силу, Обилие, Победу, Славу и т. п., но это уроды, страшилища, а не статуи; они служат новым примером тому разительному сочетанию роскоши с безвкусием, которое господствует в этом дворце.

Четыре большие лестницы и две другие, меньших размеров, ведут со двора во внутренность дворца и запираются большими стеклянными дверьми. Но, не проходя двора, можно было войти в овальную залу, в которой тридцать человек солдат и один офицер из лейб-гвардейского полка императора (Преображенского) постоянно стояли на карауле. Помещение этих тридцати караульных было удачно выбрано: никто не мог пройти к императору обыкновенным путем, не проходя мимо этого караула. Наверху парадной лестницы перед великолепными дверями красного дерева стояли на часах два гренадера. Правая дверь — в парадные апартаменты государя. Прихожая, гостиная, библиотека, из которой одна дверь вела в кухню, а другая — в маленькую комнату для камер-гусаров, непосредственно соприкасавшуюся с витой лестницей, ставшей впоследствии знаменитой; она вела на двор, где стоял один часовой.

Из библиотеки дверь открывалась в кабинет и одновременно в спальню императора, где он обычно работал и где был убит. Посередине стояла маленькая походная кровать, без занавесок, за простыми ширмами. Над кроватью висел ангел работы Гвидо Рени. В одном углу комнаты помещался портрет рыцаря-знаменосца работы Жана Ледюка, которым очень дорожил император. Плохой портрет Фридриха II и плохая гипсовая статуя, изображающая этого же короля верхом, составляли странную противоположность с этими великолепными картинами.

На одной из стен висела картина, изображавшая все формы обмундирования русской армии…

Говорили, что у императора в спальне был трап и несколько потайных дверей. Но это не так. В комнате, правда, было двое дверей, скрытых занавесью, но одна из них вела в чуланчик, другой запирался шкаф, в которой складывались шпаги арестованных офицеров. Двойные двери из комнаты императора в опочивальню императрицы были заперты ключом и задвижкой.

Проход из библиотеки в спальню также состоял из двух дверей, и, благодаря чрезвычайной толщине стен, между этими двумя дверьми оставалось пространство, достаточное для того, чтобы справа и слева поместились две другие, потайные двери. Тут они действительно были: дверь направо (если выйти из спальни) служила для хранения знамен; дверь налево открывалась на потайную лестницу, через которую можно было спуститься в нижний этаж.

Кроме императора и императрицы, в этом этаже жили только великий князь Константин, его супруга и камер-фрейлина Протасова.

В нижнем этаже, кроме очень маленького театра, который не был еще окончен, находилась дворцовая церковь. Остальную часть нижнего этажа занимали великий князь Александр и его супруга, молодой великий князь Николай Павлович, любимец императора, князь Гагарин, обер-гофмаршал Нарышкин и граф Кутайсов.

В верхнем этаже дворца жили великие княжны Мария и Екатерина и воспитательница их графиня Ливен. Апартаменты их были весьма просты, но изящны.

На дворе находилась большая кордегардия, в которой держала караул рота из полков лейб-гвардии. Поговаривали, что количество караулов и часовых во дворце слишком мало.

Внутренность дворца представляла истинный лабиринт темных лестниц и мрачных коридоров, в которых день и ночь горели лампы. Мудрено было научиться ходить здесь одному и не заблудиться в этом лабиринте.

Ничто не могло быть вреднее для здоровья, чем это жилище. Повсюду виднелись следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, лежали полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшиеся сверху донизу по углам. В комнатах императора и императрицы сырости было меньше, отчасти из-за того, что стены были отделаны деревом. Дворец этот был крайне неудобен для всех, кому приходилось бывать в нем.

Император очень любил свое создание.

Самое осторожное порицание раздражало его настолько же, насколько ему льстила самая грубая похвала. Однажды он встретил на лестнице пожилую даму. «Мне говорили, будто лестницы дворца неудобны, — сказала она, — но я нахожу их превосходными». Император пришел от этой похвалы в такой восторг, что поцеловал даму. Царедворцы умели прекрасно пользоваться этой слабостью и были неистощимы в похвалах новой резиденции монарха.

Караул в замке несли поочередно гвардейские полки. Внизу, на главной гауптвахте, находилась рота со знаменем, капитаном и двумя офицерами. В бельэтаже был расположен внутренний караул, который состоял только из солдат одного лейб-батальона Преображенского полка.

Павел особенно любил этот батальон, доверял ему. По его распоряжению офицеры и солдаты батальона были одеты в богатые мундиры: офицеры — с золотыми вышивками вокруг петлиц, а рядовые — с петлицами, обложенными галуном по всей груди. Батальон этот он намеревался даже назвать «лейб-компанией» — исключительной стражей, охраняющей его лично.

В замке гарнизонную службу несли, как в осажденной крепости. После вечерней зори в замок допускались лишь доверенные лица. Они проходили по малому подъемному мостику, который опускался специально, чтобы пропустить их. В числе этих немногих был адъютант лейб-батальона Аргамаков, занимавший должность плац-адъютанта замка. Его обязанностью было лично доносить императору о чрезвычайных происшествиях в городе.

Павел доверял Аргамакову, и тот мог входить в царскую спальню даже ночью. Вовлеченный в заговор, он стал важной фигурой во время его осуществления. Именно он, будучи дежурным адъютантом царя, провел в замок по тому самому малому мостику отряд заговорщиков.

В тот вечер 11 марта Павел был в скверном настроении. Только что пришло печальное известие из Вены. Там скончалась при родах любимая его дочь Александра, ставшая, как мы помним, супругой эрцгерцога Иосифа после неудачной помолвки со шведским королем Густавом IV. Мысли об этом еще больше подействовали на настроение Павла. К этому добавилось влияние скверной сырой погоды (была оттепель) и воспоминание о недавнем случае.

На днях во время прогулки император остановил свою лошадь и, обернувшись к шталмейстеру полковнику Муханову, сказал сильно взволнованным голосом: «Мне показалось, что я задыхаюсь и мне не хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствую, что умираю… Разве они хотят задушить меня?» Муханов ответил: «Государь, это, вероятно, действие оттепели». Император ничего не ответил, покачал головой, и лицо его сделалось очень задумчивым. Он не проронил ни единого слова до самого возвращения в Михайловский замок.

Об этом случае известно со слов Муханова, рассказавшего о нем полковнику Н. А. Саблукову, автору записок.

«Какое загадочное предчувствие!» — восклицает Саблуков. Однако ничего загадочного в этом не было. Павел действительно догадывался о существовании заговора. Возможно, кто-либо предупредил его.

За день до смерти он встретил графа Палена, главного зачинщика, явившегося с утренним рапортом, и грозно спросил:

— Вы были в Петербурге в 1762 году? (Год дворцового переворота, совершенного Екатериной, и убийства ее супруга Петра III, отца Павла. — Р. Б.)

— Да, государь, был, — хладнокровно отвечал Пален.

— Что вы тогда делали и какое участие имели в том, что происходило в то время? — продолжал расспрашивать Павел.

— Был в рядах полка, в котором служил, и являлся только свидетелем, а не действовал, — отвечал Пален.

Император взглянул на него грозно и недоверчиво и продолжал:

— И теперь замышляют то же самое, что было в 1762 году.

— Знаю, государь, — возразил Пален, нисколько не смутившись. — Я сам в числе заговорщиков!

— Как, и ты в заговоре против меня?!

— Да, чтобы следить за всеми и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас, — спокойно сказал Пален.

Такое присутствие духа и невозмутимый вид графа не вызвали у императора ни малейшего подозрения. Но в отношении остальных, тех, кто был в заговоре, он приказал:

— Сейчас схватить их всех, заковать в цепи, посадить в крепость; в казематы, отправить в Сибирь на каторгу! — возопил Павел, быстро расхаживая по комнате.

— Ваше величество, — возразил Пален, — извольте прочесть этот список: тут ваша супруга, оба сына, обе невестки. Как можно взять их без особого повеления вашего величества?.. Взять всех под стражу и в заточение без явных улик и доказательств — это столь опасно, что можно взволновать всю Россию и не иметь потому верного средства спасти вашу особу.

Далее Пален лицемерно предложил императору ввериться ему и дать своеручный указ, по которому он мог бы исполнить повеление государя, когда сочтет удобным. Тогда-то и будут схвачены все заговорщики.

Павел поддался на обман и написал указ о заключении злоумышленников в крепость.

Но и сам он не собирался сидеть сложа руки и ждать, когда с ним расправятся. Вызвал в столицу преданных людей, в том числе прежде всего начальника верных ему войск А. А. Аракчеева и генерал-лейтенанта Ф. И. Линденера.

Посылая курьера Ивашкина за Аракчеевым, царь сказал:

— Вот тебе письмо. Содержание его тайна от всех. Ты вручишь его лично графу Алексею Андреевичу в Грузине.

При проверке личности Ивашкина на заставе его спросили, по чьему приказанию и куда он едет. Тот принужден был ответить, что по приказанию императорского величества к его сиятельству графу Аракчееву в Грузино. Ивашкина пропустили, но в тот же день о поездке его было донесено военному губернатору Палену. Что речь идет о возвращении Аракчеева, догадаться было нетрудно.

Содержание письма императора было кратким: «С получением сего вы должны явиться немедленно. Павел».

Пален рассчитал, что даже если Аракчеев выедет тотчас же, все равно раньше чем вечером 11 марта приехать не сможет. И к данному вечеру все заставы получили от Палена приказание: «Ни один человек не должен быть сей ночью пропущен в С.-Петербург или выпущен из оного. Всех проезжающих надлежит без исключения задерживать до утра на заставах».

Аракчеев приехал как раз в роковую ночь цареубийства. Тщетно требовал пропустить его, как прибывшего по высочайшему повелению, тщетно грозился караульным. Ему отвечали, что сделать ничего не могут, так как имеется более позднее распоряжение — задерживать всех без исключения.

Когда Пален после разговора с царем собрался было откланяться, тот, оглядев его, вдруг спросил:

— Что это у вас вечно оттопыриваются карманы? Что в них такое? Позвольте мне проверить, ну хоть вот этот.

Пален похолодел. Ему показалось, что под ним разверзлась земля и он летит в пропасть. Как назло, в этом кармане у него был полный список всех заговорщиков.

— Ваше величество, — смущенно промолвил он, — там у меня просыпан табак.

Зная особое отвращение царя к нюхательному табаку, Пален рассчитал точно.

— Какая гадость, — брезгливо поморщился царь. — Ступайте скорее прочь.

В течение всего дня 11 марта царь то и дело подходил к зеркалу и, удивляясь, произносил: «Посмотрите, какое смешное зеркало. Я вижу себя в нем с шеей на сторону». И еще за полтора часа до рокового события он, стоя перед зеркалом, заметил: «Мне кажется, будто у меня сегодня лицо кривое».

Придворные решили, что после такого замечания князю Н. Б. Юсупову, министру уделов и заведующему дворцами, несдобровать.

Уже поздним вечером у царя была беседа с М. И. Кутузовым, тогда временно исполняющим должность столичного военного губернатора. Зашел разговор о смерти. «На тот свет ид-тить — не котомки шить», — сказал на прощанье Павел и направился в спальню.

Но прежде чем лечь, долго молился на коленях перед образом. Впрочем, похоже, он и не собирался ложиться, иначе почему не снял одежду? Видно, тревожное предчувствие одолевало его душу, преследовали мрачные мысли.

Что произошло в ту ночь с понедельника на вторник, известно по многим воспоминаниям участников события.

…Вечером 11 марта заговорщики разделились на небольшие кружки. Ужинали у Хитрово, у двух генералов Ушаковых, у Депрерадовича (Семеновского полка) и у некоторых других. Поздно вечером все соединились вместе за одним общим ужином, на котором присутствовали генерал Бенигсен и граф Пален. Было выпито много вина, и многие выпили более, чем следует.

Говорят, что за этим ужином лейб-гвардии Измайловского полка полковник Бибиков, прекрасный офицер, находившийся в родстве со всею знатью, будто бы высказал во всеуслышание мнение, что нет смысла стараться избавиться от одного Павла, что России не легче будет с остальными членами его семьи и что лучше всего было бы отделаться от них всех сразу.

Около полуночи большинство полков, принимавших участие в заговоре, двинулись в замку. Впереди шли семеновцы, которые и заняли внутренние коридоры и проходы.

Согласно выработанному плану, сигнал к вторжению во внутренние апартаменты и в кабинет императора должен был подать тот самый Аргамаков, адъютант гренадерского батальона Преображенского полка, обязанность которого заключалась в том, чтобы докладывать императору о чрезвычайных происшествиях, происходящих в городе.

Аргамаков вбежал в переднюю государева кабинета и закричал: «Пожар!» В это время заговорщики, числом до ста восьмидесяти человек, бросились в дверь. Марин, командовавший внутренним пехотным караулом, удалил верных гренадеров Преображенского лейб-батальона, расставив их часовыми, а тех из них, которые прежде служили в лейб-гренадерском полку, поместил в передней государева кабинета, сохранив, таким образом, этот важный пост в руках заговорщиков.

Два камер-гусара, стоявшие у двери, храбро защищали свой пост, но один из них был заколот, а другой ранен. Найдя первую дверь, ведущую в спальню, незапертою, заговорщики сначала подумали, что император скрылся по внутренней лестнице (что легко бы удалось, как графу Кутайсову). Но когда они подошли ко второй двери, то нашли ее запертою изнутри: это доказывало, что император, несомненно, находился в спальне.

Взломав дверь, заговорщики бросились в комнату, однако императора в ней не оказалось. Начались поиски, но закончились они безуспешно. Дверь в опочивальню императрицы также была заперта изнутри. Поиски продолжались несколько минут, пока не вошел генерал Бенигсен. Он подошел к камину, прислонился к нему и в это время увидел императора, спрятавшегося за экраном. Указав на него пальцем, Бенигсен сказал по-французски: «Le voila», после чего

Павла тотчас вытащили из его укрытия.

Князь Платон Зубов, действовавший в качестве оратора и главного руководителя заговора, обратился к императору с речью. Отличавшийся обыкновенно большою нервностью, Павел на этот раз, однако, не казался особенно взволнованным и, сохраняя полное достоинство, спросил, что им всем нужно.

Платон Зубов отвечал, что деспотизм его сделался настолько тяжелым для нации, что они пришли требовать его отречения от престола.

Император, преисполненный искреннего желания доставить своему народу счастье, сохранять нерушимо законы и постановления империи и водворить повсюду правосудие, вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который в конце концов принял бурный характер. В это время те из заговорщиков, кто слишком много выпил шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать. Шталмейстер, граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: «Что ты так кричишь?»

При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес правою рукою удар в левый висок императора. Он без чувств повалился на пол. В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью собственный шарф императора, задушил его им. Таким образом его прикончили.

По другому свидетельству, шарфом воспользовался уже известный нам Аргамаков, он-то и набросил его на шею Павла. Уже хрипя и теряя сознание, Павел молил о пощаде.

Но что делала тогда дворцовая стража? Караульные на нижней гуаптвахте и часовые Семеновского полка во все это время оставались в бездействии, как бы ничего не видя и не слыша. Ни один человек не тронулся на защиту погибавшего царя, хотя все догадывались, что для него настал последний час. Один из офицеров караула, прапорщик Полторацкий, был в числе заговорщиков и, предуведомленный о том, что будет происходить в замке, вместе с товарищем арестовал своего начальника и принял начальство над караулом.

Во внутреннем карауле Преображенского лейб-батальона стоял поручик Марин. Услыша, что в замке происходит что-то необыкновенное, старые гренадеры, подозревая, что царю угрожает опасность, громко выражали свое подозрение и волновались. Одна минута — и Павел мог быть спасен ими. Но Марин не потерял присутствия духа, громко скомандовал: смирно! И во все время, пока заговорщики расправлялись с Павлом, продержал своих гренадеров под ружьем неподвижными, и ни один не смел пошевелиться. Таково было действие приказа на тогдашних солдат: они становились машинами, говорит современник.

Что касается верных Павлу придворных, бывших в ту ночь в замке, то они спасались кто как мог. В их числе оказался и любимец императора граф Иван Павлович Кутайсов. Был приказ арестовать его и певицу Шевалье, его любовницу. Накануне вечером за ужином она пела перед императором. Но в замке Кутайсова не нашли и решили, что он у своей пассии. Пронырливый Фигаро, как называли этого бывшего брадобрея, сделавшего головокружительную карьеру при дворе, скрылся из замка по потайной лестнице. В панике, без башмаков и чулок, в одном халате и колпаке, он бежал по городу и укрылся в доме графа С. С. Ланского, который, как человек благородный, не выдал его.

Утром следующего дня статс-секретарь Трошинский написал манифест о восшествии на престол Александра I. Заговорщики ликовали: новый самодержец обещал царствовать по духу и сердцу своей великой бабки и не притеснять дворянство. И первым шагом нового императора на рассвете был переезд со всем двором из промозглого и ненавистного Михайловского замка обратно в Зимний дворец. Тем самым он как бы порывал с правлением своего батюшки.

Михайловский замок представлял грустное и отвратительное зрелище. Труп Павла, избитого, окровавленного, с проломанной головой, одели в мундир и ботфорты, какой-то мастикой замазали израненное лицо. Чтобы скрыть глубокую рану на левом виске, надели на него шляпу и, не бальзамируя его, как это обычно делали с особами императорской фамилии, положили на великолепное ложе.

Последняя сцена трагического спектакля произошла вечером следующего после убийства дня, когда проститься с мужем явилась императрица Мария Федоровна. Опираясь на руку С. И. Муханова, она направилась к роковой комнате, причем за нею следовал ее сын Александр с женой Елизаветой, а графиня Ливен несла шлейф. Приблизившись к телу, императрица остановилась в глубоком молчании, устремила свой взор на покойного супруга и не проронила при этом ни единой слезы.

Александр Павлович, который сам впервые увидел изуродованное лицо отца, накрашенное и подмазанное, был поражен и стоял в немом оцепенении. Тогда императрица-мать обернулась к сыну и с выражением глубокого горя сказала: «Теперь вас поздравляю — вы император». При этих словах Александр, как сноп, упал без чувств, так что присутствовавшие на минуту подумали, что он мертв.

Императрица взглянула на сына без всякого волнения, взяла снова под руку Муханова и, поддерживаемая им и графиней Ливен, удалилась в свои апартаменты. Прошло еще несколько минут, пока Александр пришел в себя, после чего он немедленно последовал за своей матерью.

Вечером того же дня императрица снова вошла в комнату покойного, причем ее сопровождали только графиня Ливен и Муханов. Там, распростершись над телом убитого мужа, она лежала в горьких рыданиях, пока едва не лишилась чувств, невзирая на необыкновенную телесную крепость и нравственное мужество. Два верных спутника увели ее наконец, или, вернее, унесли обратно в ее апартаменты.

Посещения повторились, причем приезжал и Александр. После этого убитую горем вдовствующую императрицу перевезли в Зимний дворец, а тело покойного императора со всей торжественностью было выставлено для прощания.

Заговор против Павла, которым завершился век дворцовых переворотов, стал последним из удавшихся. Так Россия отметила вступление в новое столетие.

Сбылось предсказание преподобного Авеля, предвещавшего лютый конец императора Павла I. Все случилось так, как и предрек вещий монах: царь принял мученическую смерть в день памяти патриарха VII века Софрония Иерусалимского.


Заговорщики | Вещий Авель | Благодетельница