home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


XIII

— А, легок на помине! — воскликнула Анна. — Мы про волка, а волк во двор! Милости просим!

Семен сумрачно со всеми поздоровался.

— Ну что, как дела-то? — спросил Филипп.

— Да что... выпорют, должно быть, вот и все!

— Ходил жалиться?

— Ходил нынче... Ну пущай порют, все едино!

— Ну уж... — попробовал утешить Филипп. — А може, и нет?.. Разберут дело, може, и оправят. Тоже ноне зря-то не очень порют...

— Наплевать! — с напускным равнодушием сказал Семен. — Оно, говорят, ничего, не больно, мне Ми-кишка сказывал, — его летось пороли, хомутину украл... Ничего, говорит, так, стрекает маленько как крапива... только и всего...

Он засмеялся, но сейчас же поперхнулся и замолчал; на глазах его выступили слезы.

— Дурак он, Микишка-то, — сердито отозвался Филипп.

— Да-из чего у вас вышло-то? — спросил Митрий.

— Из чего... из чего?.. Нет, ни из чего, — проглотив слезы, отвечал Семен, стараясь говорить как можно грубее и отрывистее, чтобы скрыть свое волнение.— Гуляли... Я пьян был... он тоже... я и выпил-то с горя; уж больно он меня донял... Ну, стал при гостях бахвалиться... я не я... мое слово — закон... люблю почет, то да се... а я спьяну и посмейся... Он ругаться — я ответствую; он кричит — вон пошел из моего дома, ты мне не сын!., а я: паспорт, мол, подайте, — с великим моим удовольствием... Он взял бадик да меня по спине; вот, говорит, тебе паспорт!.. Ну тут уж я пополовел, ничего не помню, кинулся куда зря, стол свалил, его в дверь высадил, — чисто ополоумел! Вон что вышло-то! — докончил он и криво улыбнулся.

Наступило тяжелое молчание. Мужики свернули по цигарке и закурили; Анна стояла у дверей в раздумье, вздыхала и покачивала головой. Ее изворотливый бабий ум работал.

— А знаешь, Сеня, вон чего я тебе скажу! — заговорила она вдруг, подходя к Семену и ласково заглядывая ему в лицо. — Поди ты к старику, поклонись ему в ноги, — все-таки он тебе родитель... Так, мол, и так, виноват, — прости!.. Что ж, серчай не серчай, а уж это правда, — виноват ты перед ним. На родителя руку подымать — грех большой! Вот и повинись— поди... размякнет старик-то, и не будет ничего... А? Сеня?

Семен сделал нетерпеливое движение.

— Еще хуже будет... — проговорил он сквозь зубы.

— И ничего не хуже! Чай, он не зверь, старик-то! А ты по-божьи сделаешь... Ну, ежели и не простит — тебе-то что? Ты свое дело сделал! Повинись, Семенушка, послушай моего бабьего ума-разума!

Семен поглядел на присутствующих. Филипп молчал, но по лицу его видно было, что он одобряет совет жены; Митрий глядел в землю и что думал — неизвестно. Семен колебался.

— Ну, ладно... — вымолвил он, видимо, сдаваясь.— Там дело видно будет...

— Чего там видно! Иди да и все. Ох, батюшки, а масло-то у меня!.. И забыла с вами про него... побегу, допахтаю...

Она ушла. Семен обратился к Митрию:

— Ну, а ты, Митюха, как? Что ж про город-то не расскажешь?

— Да чего рассказывать-то? Пошел ни пошто, принес ничего... Нечего нам там делать, в городе-то, вот что!

— Как так нечего?

— Да так и нечего... С чем ты туда пойдешь-то? Чего знаешь? Как есть ничего... темный ты есть человек, такая тебе и цена. Вот что!

— Это верно! — поддакнул Филипп. — В городе-то, брат, ходи да ножку отрясай!

— Ну так что ж? — возразил Семен. — Так уж, значит, нам и добиваться ничего не надо, сиди, значит, дома на печи да не суйся с свиным рылом в калашный ряд? Эдак, что ли?

— Да чего добиваться-то?

— Чего-чего!.. Что ж, вот, так вот, по-твоему, все и жить?

— А нетто по-другому хочется?

— Известно, по-другому...

— Ну так я тебе скажу, ты сам сперва другой сделайся... — воодушевляясь, перебил его Митрий. — А коли так вот пойдешь, как есть, то и будешь самый последний из последних. Вот живешь ты в деревне, и всякий тебя знает, что ты — Семен Латнев; куда ни пришел — ты свой человек, везде тебя приветят, за стол посадят, вот как, примерно, Филипп нас привечает... Ну-ка, а пойди ты туда, что будет? Ты думаешь, им там что нужно от нас? Вот что... (Митрий протянул вперед свои корявые руки и потряс ими в воздухе.) Да еще вот что!.. (Он указал себе на шею.) Потому ты для них все равно, что ломовая лошадь, и такая тебе и цена. Работаешь — покормят, не работаешь —* в загривок накладут, вот тебе и все. И верно — потому ты ни к чему...

— Как так ни к чему? — спросил озадаченный Семей.

— Так и ни к чему... Говорю, темнота, темнота нас одолела... землей мы обросли, как пни лесные, да и не чувствуем ничего... Эх, Сеня, надоумил меня город... как треснул по темной-то, по глупой башке, аж тошно стало мне на себя глядеть...

И Митрий с чувством и жаром, хотя не совсем складно и связно, принялся рассказывать все свои дорожные встречи, впечатления и мысли.

Семен и Филипп слушали его внимательно; у Семена глаза разгорелись, и он часто прерывал товарища энергичными восклицаниями; вошла Анна и тоже присоседилась слушать.

Когда Митрий кончил свой рассказ, между слушателями начался оживленный обмен мнений. Филипп продолжал утверждать, что «без мужика все-таки все подохнут»; Анна ему возражала и соглашалась с Митрием, что мужик оттого и беден, что глуп, а глуп оттого, что ничего не знает. Больше всех горячился Семен; на него рассказ Митрия произвел совсем не такое впечатление, какого Митрий ожидал, и он доказывал, что если захочешь, то всего добьешься, да еще и нос утрешь кому следует...

— А ну, ну, попробуй! — подзадоривала его Анна.

— А что ж такое? И попробую!

— Ну, ну, вот поглядим на тебя,—больно ты прыток!

— Погляди, погляди... Эх, раззадорил ты меня, Митюха, смерть хочется свет божий посмотреть... Уйду и я в город! — весело крикнул он и ударил кулаком по столу.

— Город, город... Дался им этот город! Ну уж молодежь нынче пошла, — не сидится ей на месте! — говорила Анна.

И долго еще в избе Филиппа слышался шум и спор, так что соседи решили, что, должно быть, «праздничное допивают...». Анна сгоряча даже про корову позабыла и долго бранилась и плевалась, когда вспомнила, что ведь ее давно уже пора доить...

Уже свечерело, когда приятели вышли из избы Филиппа на улицу, над которой висел густой запах парного молока. Все оживление их разом исчезло: Семен задумался о предстоящей ему порке, а Митрию вспомнился вчерашний вечер на кладбище. И, глядя на тихо мерцающие звезды, которые и вчера так же глядели на него, прислушиваясь к замирающим голосам деревенской жизни, Митрий мысленно перенесся туда... «Жизнь бесприютная, жизнь одинокая...»

— Эх, тоска какая! — воскликнул он вдруг, будучи не в силах побороть в себе скорбное чувство, которого он не мог ни понять, ни высказать.

Семен вздрогнул и очнулся от своей задумчивости.

— Да, уж житье... А что, Митрий, как ты думаешь насчет этого дела-то, а? — спросил он неуверенно и как будто конфузясь.

— Да что думать-то? — мрачно вымолвил Митрий.

— Ежели и вправду пойтить повиниться... А? Посоветуешь аль нет?

— Известно, посоветую, — еще мрачнее сказал Митрий.

— Ведь уж больно скверно, Митя, а? — продолжал Семен, точно оправдываясь, и в его голосе зазвучали жалобные детские ноты. — Ведь при всем народе... срамота, обида! Да лучше бы меня ножами резали, чем эдак... Не вытерплю я, Митюха, наделаю беды!..

Митрий молчал; замолчал и Семен. Но через минуту он заговорил снова.

— Ну, вот что, Митюха! — сказал он решительно. — Пойду, поклонюсь... виноват — не виноват, ударюсь лбом об пол, — на! (Он захохотал громко и злобно.) Только вот что... иди и ты со мной... невмоготу одному!.. Все полегче с товарищем...

Они молча пошли вперед. Народ еще не совсем угомонился; кое-где скрипели ворота, мелькали огоньки; запоздавшая с ужином баба скликала с улицы своих детей. Вот и латневская изба... Не спят еще. В избе коптит лампочка; собираются ужинать. В окна видна мятущаяся тень Семеновой матери, и на улице слышно, как она то и дело роняет на пол то ухваты, то ножик. Парни остановились, и Митрий слышал, как у Семена шибко-шибко билось сердце.

— Ну, постой... Дай дух перевести... — сказал Семен, силясь подавить свое волнение. — Пойдем к окнам, посмотрим... здесь он, что ли...

Они подошли к избе и, став коленками на завалинку, прильнули к окошкам. Старик Латнев сидел на лавке у стола, сумрачно опустив косматую седую голову на грудь. Глазами он исподлобья следил за женой и кривил губы каждый раз, как она что-нибудь роняла. В углу у печки робко жались девочки-подростки, сестры Семена. Ни говору, ни смеху...

— Вот у нас всегда так... — лихорадочно шепнул Семен. — Чисто каторжные...

В эту минуту старик вдруг поднял голову и ударил кулаком по столу. Даже Митрий с Семеном вздрогнули за окошком.

— Что же ты, скоро, что ль? — закричал он сварливо. — До утра, что ль, сидеть? Поворачивайся!..

Запуганная баба как раз в это время ставила на стол горшок со щами. Грозный окрик мужа заставил ее вздрогнуть; горшок покачнулся в ее ослабевших руках, и часть щей полилась на пол.

— У-у, дьявол неповоротливый!.. — проворчал старик и, поднявшись с лавки, ударил жену по голове половником.

Семен, весь трясясь и стуча зубами, отскочил от окошка.

— Нет, не могу, не хочу... — выговорил он, задыхаясь. — Родитель... родитель... вот он, родитель-то... Не пойду!.. Не стану!.. Пущай уж лучше порет...

Они перелезли через забор и, путаясь ногами в высокой жирной крапиве, побежали вниз, огородом и к речке. За ними точно гнались... Только под своей любимой старой ракитой они остановились, поглядели друг на друга и передохнули. Семен хрипло засмеялся.

— Ну что, видал? — сказал он. — Вот ему, такому, и кланяйся... Нет уж, пущай кто другой кланяется, а не я... так и Анне скажи. Родитель! Добрая она баба, а по-бабьи судит. Простит он, эдакий, как же!..

— Уж и лют, и лют же! — проговорил Митрий, содрогаясь от мысли, что если бы при его мягком, податливом характере у него был такой же отец, — так он, Митрий, дурачком бы был, непременно дурачком... вроде несчастной Семеновой матери...

— То-то! — отозвался Семен, раскуривая цигарку. — Вот и говори теперь, что делать... Порки, видно, никаким родом не миновать.

— А знаешь что, Семен? — сказал Митрий. — Сходи-ка ты к Андрею Сидорычу... може, он что посоветует? Как там насчет законов и прочего... Может, отвертеться как ни на есть можно?

— Не отвертишься... потому — родитель!.. Ничего не сделаешь. Нет уж, я сам по себе все обдумал... Я знаю, что сделаю!..

— А что? — с некоторым испугом спросил Митрий.

— Ходу дам, вот что! Как только, господи благослови, на суд позовут, меня и след простынет... Удеру. Пущай они там бородами-то потрясут!..

Семен злорадно захохотал, представляя себе, как судьи будут трясти бородами.

— А паспорт где?

— Без паспорта удеру! Эка, не живут, что ли, бес-паспортные! Только ты молчок, Митюха! Чтобы им и не помстилось! Я им покажу, как лягушки прыгают! Ха-ха-ха! Где Сенька? А Сенька — фю-ю-ю!

— Отчаянная твоя башка! — воскликнул Митрий.

Когда приятели разошлись и Митрий вернулся домой, все село уже спало глубоким сном; только Домна не спала, дожидалась мужа и плакала. Митрий осторожно пробрался в клеть, нащупал впотьмах постель и стал укладываться. Домна заплакала еще пуще и громко стала сморкаться.

— Никак ты не спишь? — с удивлением спросил Митрий, поднимаясь и вглядываясь в темноту. — Домна! А Домна!

Домна молчала и всхлипывала. Митрию стало ее жаль.

— Ну... что же ты молчишь? Подь-ка сюда... Дома-ха! — ласково позвал он жену. Но Домна решила дуться и не откликалась. Тогда Митрий встал и, ощупью разыскав ее в углу, на коробе, присел с ней рядом.

— Ну... чего же ты ревешь? А?

— А ты чего шляешься?.. — отозвалась наконец Домна. — Пришел... и не поглядел путем... словно уж я и не жена... идол ты, вот что!

— Ну вот, лаяться опять! — с горечью сказал Митрий. — Жена — не жена... Да какая ты жена, когда с тобой ни поговорить, ни что...

— Да об чем говорить-то?.. — затихая, спросила Домна.

— Мало ли об чем! Что ж мы, скоты, что ли, какие, что нам и говорить не об чем?.. И так бо-знать как живем... день-деньской колготня, да брех, да шум, а из чего — и сам не знаешь... Чистые дикари.

Слово «дикари» показалось Домне очень обидным, и она снова заплакала.

— Ну, вот, вот! — нетерпеливо воскликнул Митрий. — С ней по-людски хочешь, а она ревом донимает... Об чем ревешь-то, хоть бы сказала?

— Ты меня не любишь... опостыла я тебе... — прошептала Домна.

— Все это одни бабьи глупости! Тебе дело говорят, а ты все свое... Эх, Домна, Домна!.. Сказал бы я тебе слово, да толку не выйдет из этого. Скверно мы живем, вот что... а мне как получше хочется... Вот я тебя тогда ударил... ты думаешь, сладко мне было, что ль? Мучился, мучился и не знал, как на людей глянуть. А тебе что? Сама ты меня довела до эдакой срамоты, да еще на улицу раскосматкой выбегла, народ скликать зачала, наболтала, наврала невесть чего...

— Да ведь это все бабы... да Аниська! — вымолвила Домна. — Зудели-зудели в уши — он, мол, тебя, знать, не любит... Ну, я и...

— А ты слухай больше! Аль у тебя своего ума-то нету? Вот за это за самое и не люблю я тебя! Чего тебе ни набрешут, все ты веришь, а меня хоть бы раз послухала... Ребенка тогда уморила... вспомнить этого не могу! Так ажно тошно сделается, как вспомню...

— Так ведь кто ж его знал!.. Ведь все кубыть думается, люди-то больше нашего знают...

— Да кто люди-то? Кто люди-то? Анисья, что ль, аль эта ведьма старая? Нашла тоже людей! Нет, ты кого поумнее себя слухай, а энтих мы сами поучим. Так, что ль, Домаша?

С этими словами Митрий ласково потрепал жену по плечу. Домна размякла, но ей вдруг захотелось немножко поломаться, чтобы уж не сразу признать себя побежденной, и она отодвинулась от мужа...

— Кого поумнее-то?.. — проговорила она. — Учительшу, что ль?..

Митрий рассердился.

— Опять свое! — резко сказал он и встал. — Нет, видно, из волка овцу не сделаешь... И я-то дурак...

Он пошел к постели. Домна испугалась и бросилась за ним.

— Прости, Митюша... не стану, вот-те крест, не стану... И не чаяла, не гадала, как с языка сорвалось...— бормотала она.

— Завиляла хвостом-то! Ох, бабы, бабы... — ворчал Митрий. — Ты к ней с лаской, она бычится, а отойдешь — опять лезет... Ну уж бабы!..

Но Домна ластилась к нему и всеми святыми клялась, что теперь словечка насупротив не скажет. Митрий и верил, и не верил... но ему надоело «канителиться», и супруги примирились.

На следующий день рано утром они были разбужены обычным деревенским гомоном, и Иван давно уже стучал к ним в дверь, крича, что пора подыматься. Работа на дворе кипела; ребята поили лошадей, Кирилл подмазывал телегу, Анисья доила коров, Николавна топила печь и готовила завтракать. Митюхе тоже сейчас же нашлось дело, а Домна пошла помогать Анисье, и через минуту Митрий слышал уже, как она звонко переругивалась с невесткой. Все пошло по-старому... колесо деревенской жизни вертелось заведенным порядком... и скоро Митрию стало казаться, что все его путешествие в город, встреча, думы на кладбище — все это было не более, как сон.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава







Loading...