home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



V

Между отцом и сыном установились холодные отношения. Иван донимал Митрия разными жалостными словами вроде того, например, что вот-де нынче как, — отцы стали пьяницы и дураки, а дети — умники, и т. д., а Митрий в свою очередь дулся и молчал, сторонясь от всех и не входя в семейные интересы. Это временное отчуждение его от семьи привело к тому, что он стал больше наблюдать и присматриваться, и то, чего прежде он не замечал, теперь стало бросаться ему в глаза и заставляло его задумываться. Митрий вдруг как-то понял, что Кирюха и его жена — глупы и невежественны, что отец часто бывает несправедлив и никто ему не смеет противоречить и что вообще все идет как-то нелепо, совсем не так, как бы следовало по-настоящему. Вот, например, замужние сестры; до замужества они были веселыми, бойкими и горластыми девками, а теперь стали желтыми, худыми и, приходя к ним в гости, постоянно чего-то шушукаются с матерью, жалуются и хнычут. Значит, им плохо жить замужем, а между тем никто не обращает внимания на это, Кирюха только хохочет, отец постоянно занят хозяйством, мать тоже какая-то равнодушная, все молчит, так что ее и не слышно никогда, и либо прядет, либо постукивает себе бердами. Пряжа и холсты были ее страстью, и хотя у нее все укладки ломились от них, она неустанно продолжала прясть и ткать, так что даже соседки удивлялись и говорили между собою: «И господи боже мой, и куда это она все готовит? И на что это ей? Диви бы, дочери — невесты были, а то ведь нет... а она все ткет, все ткет...» И предоставленный своим мыслям Митюха, слыша это беспрерывное жужжание прялки, мелочную кропотню отца, грубые шутки Кирилла и бессмысленный хохот его жены, начинал чувствовать тоску и глухое недовольство...

Между тем жизнь в доме шла своим порядком. Вставали до свету, топили печь, завтракали, убирались на дворе, молотили, обедали, ужинали, в свое время ложились спать. Новый Васька был весел, исправно ел и, по-видимому, был доволен своим новым помещением и хозяевами. Только Анисья все это время обнаруживала какое-то необычайное волнение и беспокойство. Встав утром, она раньше всех выбегала на двор, что-то там делала около Васьки и возвращалась в избу сумрачная и недовольная.

— Нету!.. — конфиденциально сообщала она Кирюхе. — Ничевошеньки нету...

— Нету? — озабоченно спрашивал и Кирюха.

— Ни звания... Вот беда-то, господи!..

Оба вздыхали и невеселые принимались за работу. А на следующий день повторялось опять то же самое.

Но однажды Анисья ворвалась в избу сияющая и торжественно объявила:

— Есть, есть!.. Слава тебе, господи!

— Есть! — воскликнул Кирюха и стал поспешно надевать шапку.

— Есть... Вся грива до капельки!.. Слышь, матушка? — обратилась она к свекрови. — Ваську-то нашего... прилюбил ведь хозяин-то!

— Ну?

— Вот-те Христос! Всю гриву заплел.., Ей-богу, правда. А я-то уж боялась... Ну, слава тебе, господи!

И она благоговейно крестилась на образ. Кирюха вернулся со двора тоже сияющий, и они с Анисьей принялись обсуждать радостное событие. Митюха сидел тут же и слушал. Он все еще дулся, но тут ему стало невтерпеж, и он решил вмешаться в разговор.

— Да нешто домовой-то есть? — сказал он насмешливо.

И Кирилл, и Анисья, и даже мать уставились на него с изумлением.

— А то нет, по-твоему? — спросил Кирюха и даже засмеялся, — до того ему чудно показалось, что можно сомневаться в существовании такого лица, как домовой.

— Конечно, нет, — не задумываясь, отвечал Митрий.

На лицах всех присутствующих изобразился ужас, а Анисья даже присела на пол, замахала обеими руками и заголосила.

— Батюшки, родимые мои! Да он сбесился!.. Глеко-ся, матушка-свекры, что он говорит-то!..

— Да вот и нет! — упрямо повторил Митрий. — Домовой, домовой... Ишь чего выдумали! Все это сказки бабьи... одно суеверие. Какой черт — домовой?

— Ну уж нет, — твердо и решительно сказал Кирюха, вначале ошеломленный заявлением Митрия, но теперь пришедший в себя и решившийся отстаивать домового изо всех сил. — Домового-то нет? Ну, уж это ты, брат, не говори... это дудки!

— Да где он? Кто его видал-то?

— Да я сам видал!.. — торжественно объявил Кирилл. —- Помнишь, Анисья? Я тебе сказывал... Пошел я к Чалому корму задавать, а он в углу сидит... Сам зеленый, а глаза красные... да лохматый, да в шерсти... однова дыхнуть!

— Пьян, должно, был... вот оно тебе и померещилось.

— Ой, батюшки! Ой, царица небесная! — запричитала Анисья. — Кирюха, да что же это он? Аль он оглашенный? Ничего уж и не боится...

— Да чего мне бояться? Домового-то твоего, что ль? Да тьфу я на него, вот тебе...

Анисья взвизгнула и присела, как будто ее ударили, а Кирюха в страхе огляделся по сторонам и замахал на брата руками.

— Да тише, ты, непутевый!.. Одурел, что ль? Услышит еще... да чего-нибудь сделает...

— Да ну вас!.. — сказал Митрий и пошел из избы,— Я с вами, с дурачьем, и говорить-то не хочу...

Приехал с мельницы Иван, и сели обедать. За обедом Анисью так что-то и подмывало. Она делала Кирюхе какие-то знаки, мигала, кивала, наконец не вытерпела и вдруг фыркнула.

— Батюшка, а батюшка!.. Чего у нас Митрий-то... говорит, домового не бывает...

Отец строго посмотрел на Митрия. Митрий молчал.

— Не быва-и-ить? — протянул Иван. — Это кто ж тебе сказал?

— В училище учили... — отвечал Митюха не совсем твердо. — Учитель сказывал... и батюшка тоже... и в законе божьем ничего нету...

Отец медленно прожевал кашу, положил ложку на стол и пристально поглядел на сына.

— А вот, ежели взять тебя и с учителем-то вместе,— сказал он, — да разложить, да всыпать лозанов с полсотни, вот ты и будешь тогда умничать...

Анисья торжествовала, и весь вечер в избе шли страшные рассказы про домовых, леших и кикимор, про бабушку Феклу, которую домовой так исщипал, что она целую неделю сесть не могла, про дядю Дементия, который свою смерть видел, и т.д. Шестилетний Ленька-братишка, прижавшись к матери, с замиранием сердца слушал все эти рассказы и шептал: «Ой, мамушка, боюсь!» — а Митюха лежал на полатях, и ему было скучно, скучно...

Пошли короткие зимние дни, длинные угрюмые ночи, и Митрий заскучал еще пуще. Его тянуло в училище; вспоминался покойный Петр Иванович, веселые вечера с ним, разговоры... Еще день кое-как проходил в домашней возне, ну, а уж вечером решительно некуда было деваться. На улицу ходить Митрий еще как-то не привык, заигрывать с девками стеснялся, да и девки смотрели на него как на подростка, гоняли от себя и дразнили «пискленком». Оставалось лежать на печи, дремать и слушать жужжанье материной прялки и нескончаемую трескотню Анисьи. Иногда в избу заходили соседки, и начинались пересуды, сообщались разные деревенские новости, вроде того, например, что в Лаврухи-не колдунья испортила молодых, что у Федотыча на гумне появился оборотень, весь белый и большущий, как копна, — и т.д. У мужиков разговоры были посерьезнее, но все одно и то же, — подати, недоимки, земли мало, хлеба мало, земский строг, снегу нет, зеленя плохи... Изредка, в виде развлечения, Кирюха садился с женой или с кем-нибудь из соседей играть в «носки», и вплоть до ужина в избе только и слышалось хлопанье картами по носу да раскатывался дружный хохот игроков. А там заваливались спать... и скука, кромешная скука висела над селом, и казалось, что ей конца краю нет.

Наконец Митрий не вытерпел и пошел к новому учителю за книжками. Андрей Сидорыч был совсем не похож на прежнего учителя. Ему было уже лет за 30, но он казался еще старше своих лет, Худенький, лысенький, подслеповатый, в морщинах, с сединой в жидких русых волосах — он производил впечатление человека, сильно помятого жизнью. И действительно, прошлое его было не очень веселое, хотя в настоящее время Андрей Сидорыч смотрел на него как на тяжелый, но неизбежный урок, подготовивший его к теперешней деятельности, которою он был доволен и лучшего ничего не желал. Учился он в реальном училище, но курса ему кончить не удалось, и он чуть не со школьной скамейки попал в солдаты.

Два года солдатчины сильно перевернули его, и он сделался совсем другим человеком. Прежде он любил комфорт, разные нежности, сладкую еду, красивую одежду и мечтал сделаться по крайней мере инженером, чтобы получить все это, — в солдатах его заставили жить в душной казарме, вставать по барабану в шесть часов утра, есть протухлые щи, носить грубое сукно. А главное, здесь, в казарме, он увидел и в первый раз понял, что на свете не одни только инженеры с их аппетитами, а существует еще огромное человеческое стадо, и это человеческое стадо живет в тесноте, темноте и грязи, потому что инженерам нужно сладко есть и мягко спать и что если не будет этого темного и дикого стада, то не будет и красивых, выхоленных инженеров. Многое по этому поводу передумал Андрей Сидорыч, лежа в казарме на своей койке или стоя на часах, и вся прежняя его жизнь, прежние его мечты показались ему подлыми, отвратительными. Тут подвернулся еще один человечек с неизданными сочинениями Толстого и довершил нравственный перелом молодого человека. Выйдя из солдатчины, Андрей Сидорыч сдал экзамен на сельского учителя и поступил на место в глухом уезде одной из средних губерний.

Здесь он зажил суровой деревенской жизнью, зимой — учил, Летом — работал в поле с мужиками, ел мужицкую еду, сам все для себя делал. Так как он не пил, не курил, его сначала считали за сектанта и сторонились, но потом привыкли, а после и полюбили. Главное, он в деревне оказался просто незаменимым человеком, и лечить умел, и прошение написать, и столяр, и маляр, и все, что ни попросишь, делает с охотой, с удовольствием, так что и просить его не страшно. Мужики бы ни за что не расстались с таким учителем, да не понравился он кому-то из начальства, и его перевели, а потом опять перевели... Не уживался Андрей Сидорыч долго на местах. Во время своих странствований он женился тоже на учительнице, и они начали странствовать вместе. Но или он сам устал и смирился, или времена стали другие, но его почему-то оставили в покое, и он вторую зиму благополучно учительствовал на месте покойного Петра Иваныча.

Когда Митюха пришел к нему за книжками, Андрей Сидорыч куда-то собирался и, видимо, спешил, потому что, выслушав просьбу Митюхи, мельком взглянул на него из-под очков и, сняв с полки две-три листовки, подал ему.

— Вот тебе, голубчик, книжки! — сказал он (голосочек у него тоже был жиденький, слабенький, не то что у Петра Иваныча!). — Прочтешь, приходи в другой раз, у меня много. А теперь мне некогда!

Митрий поблагодарил и вышел, вертя книжки в руках. Он был недоволен: во-первых, учитель ему не понравился, — хоть он был и ласковый, и все, а видно, какой-то уж очень серьезный! Во-вторых, размеры книжек его совсем разочаровали. «Чего тут читать-то? — думал он. — В один час небось сглотнешь. Нет, Петр Иваныч был лучше, и книжки у него все были здоровенные. А этот... чисто воробей!., и книжечки надавал какие-то тоненькие»...

Однако, вернувшись домой и напоив лошадей (кстати сказать, Васька при ближайшем знакомстве обнаружил множество всяких пороков и недостатков, но Иван никак не соглашался этого признать, сердился, когда ему об этом говорили, и уверял всех, что Потапычу-то уж лучше знать...), Митрий улучил минуту и, крадучись ото всех, набросился на книжки. Это были сказки Толстого и еще кое-какие издания Посредника, но Митюхе они не понравились. Он был избалован чтением, и сказки его уже не удовлетворяли. «Это бы вот Кирюхе! — думал он. — Он про чертей любит».

И на другой день он понес книжки обратно. На этот раз учитель сидел дома и что-то строгал, а жена, некрасивая, но замечательно свеженькая и беленькая блондинка, кормила кашкой ребенка. В крошечной комнатке, где, бывало, у Петра Иваныча стоял дым коромыслом, теперь было необыкновенно чисто, свежо и уютно. Над столом висел портрет какого-то бородатого старика, на стенах полки, а них пропасть книг, столы, табуретки — все это чистое, белое. Митюхе очень здесь понравилось, — век бы не ушел... Понравилась и учительница, и он засмотрелся на ее белое лицо с нежным румянцем и белые волосы.

Учитель сначала его не узнал, но когда Митрий подал ему книжки, он вспомнил и спросил, понравились ли ему они.

— Я не люблю сказок-то... — уклончиво отвечал Ми-тюха, не желая обидеть учителя. — Вы мне какую-нибудь другую дайте... Тургенева, что ль... а то нет ли истории какой... про Россию.

Учитель быстро переглянулся с женой, и оба они с любопытством посмотрели на Митрия. Митрий сконфузился; ему показалось, что он сказал какую-то глупость. Но учитель вежливо подвинул Митрию табуретку, пригласил его сесть и стал расспрашивать, когда он кончил курс, что читал, какие книжки ему больше нравятся. Митюха отвечал осторожно, не очень высказывался, боясь что-нибудь «ляпнуть» и осрамиться, но просидев около часу, несколько освоился, а под конец почувствовал себя так, будто он век был знаком с учителем, и, уходя, уносил совсем не такое впечатление, как вчера. «Нет, ты не гляди, что он эдакий... воробей! — думал он, шагая по пустынной улице и нежно прижимая к себе связку книг, полученных от Андрея Сидорыча. — Это далеко не родня Петру Иванычу... Тому, бывало, только бы погрохотать, да скажи чего почуднее, а этот — тихенький, не улыбнется, но уж зато говорит-то как!.. Прямо так бы сидел всю ночь да и слушал! Умный, страсть, и все, должно, знает. Э-эх!»

Последнее восклицание вырвалось у него уже вслух от избытка чувств и какой-то необычайной радости, наполнявшей его душу. И ему непременно захотелось поделиться с кем-нибудь этой радостью. Он вспомнил про Сеньку Латнева и пошел к нему.

Семен кончил курс на год позже Митюхи, и житье его теперь тоже было не сладкое. Отец его был человек тяжелый, мрачный и деспот по натуре. Иван Жилин — тот только в своей приверженности к старине пересаливал, вообще же по характеру он был мужик добродушный, даже мягкий, в хорошие минуты не прочь был и сам пошутить, посмеяться, попеть песни, А Прокофий Латнев и сам никогда не смеялся и терпеть не мог, когда другие при нем смеются. Он любил, чтобы все перед ним гнулись, трепетали, были тише воды, ниже травы. В избе у них всегда точно покойник был,— ни смеха, ни говору; даже малыши боялись пикнуть. Когда-то, в ранней своей молодости, Прокофий был первый на селе гуляка и буян, любил пофрантить и задать форсу, дебоширил по кабакам, участвовал во всех уличных боях и одно время даже сильно подозревался в конокрадстве. Но с тех пор, как его однажды до полусмерти исколотили мужики соседнего села, он сильно изменился. Долго прохворал он после побоев, чуть не помер, а когда встал — никто не мог узнать прежнего «Прошки-Оторвяги». Он замкнулся в себе, водку пить бросил, женился и зажил по-крестьянски. Но его тяжелый нрав, строптивость, желание властвовать дали себя знать в отношении к семье. Жену свою он заколотил до того, что бедная баба впала в идиотизм, при его входе терялась, мыкалась, как угорелая, несла всякий вздор, и все у нее валилось из рук. Дети от одного его взгляда прятались по углам, кто куда поспел. Один только Сенька удался не трусливого десятка и чуть не с пеленок повел с отцом войну. В детстве он был шустрый мальчуган, бойкий на слова, забияка и мастер на всякие выдумки. Бедняга-мать вечно тряслась за него и пугала его отцом, но на него это ничуть не действовало.

— Сенька, Сенька, отец идет! — кричала она, бывало, когда мальчуган чересчур расшалится.

— А пущай его идет! — отзывался Сенька.

— Да ведь прибьет он тебя, каторжный!

— А я сдачи дам! — не задумываясь, отвечал мальчишка.

— Ай, ай, ай! Батюшки! Это отца-то, отца-то? Ах ты, отчаянный! — в ужасе восклицала мать, озираясь по сторонам, как бы не услыхал Прокофий.

Прокофий, впрочем, и сам, неизвестно почему, угнетал Сеньку меньше, чем других детей, бил его редко, а иногда даже Сенькины выходки как будто забавляли его, и Сеньке часто сходило с рук то, за что другим не было спуску. Может быть, при взгляде на Сеньку ему вспоминалось собственное детство; может быть, он уловлял в сыне какие-нибудь родственные черты... кто его знает?

Но когда Сенька стал подрастать и в характере его начали резко обнаруживаться вспыльчивость, настойчивость, самостоятельность, — Прокофий как будто раскаялся в своей уступчивости и повел себя с сыном очень круто. Но было уже поздно: Сенька не уступал ему ни в чем, огрызался на каждом шагу, а когда однажды Прокофий вздумал было его постегать вожжами по старой памяти, — Сенька весь побледнел, оскалился и, схватив полено, так посмотрел на отца, что тот плюнул и, пробормотав что-то насчет волостного, отошел прочь. Он почувствовал в сыне силу, почти равную себе, и это в одно и то же время и испугало, и обозлило его. С этого дня между отцом и сыном началась ожесточенная борьба: отец хотел во что бы то ни стало сломить и подчинить себе непокорного сына, а сын не поддавался и стоял на своем. Вечная грызня пошла в доме Латневых, и запуганная жена Прокофия со дня на день обкидала неминучей беды.

По старой школьной дружбе Митюха с Семеном часто сходились вместе, делились впечатлениями и размышляли о своей горькой судьбе. В их положении было много общего, и это еще более сближало их, а задушевные беседы приносили им облегчение и удовольствие. Часто они принимались мечтать и заносились так высоко, что самим становилось смешно. С течением времени дружба их стала еще теснее и их все чаще и чаще тянуло друг к другу. Свидания их происходили — зимой где-нибудь на улице, подальше от народа, а летом — за латневским огородом, на берегу речки, под старой дуплистой ракитой. И много-таки пришлось наслушаться этой старой раките.

Так было и теперь. Приятели долго сидели на ветхом крылечке хлебного амбара и разговаривали о домашних дрязгах, об учителе и его книгах, о своих мыслях и мечтах. Семен заинтересовался учителем, и они решили в следующий раз пойти к нему вместе. На них тихо глядели звезды, холодное зимнее небо было торжественно и печально; с улицы доносились песни разгулявшейся деревенской молодежи. На душе у приятелей было тихо, хорошо и немножко грустно. И мечтательный, увлекающийся Митюха, глядя на звездное небо, вдруг воскликнул восторженно:

— Ах, Сенька, да ведь не пропадать же нам, а? Чай, мы тоже люди!..

Сенька помолчал, подумал, потом самоуверенно тряхнул головой и сказал:

— Небось, Митюха, не пропадем!..

Наивные деревенские парни не знали еще, что и посильнее их люди пропадали, добиваясь права мыслить и жить «по-человечески», и что не одних их ломала и коверкала страшная темная сила, именуемая бедностью и невежеством.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава