home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Раздел 7

1

Григорий вышел из машины, одолел три ступеньки, ведущие во двор к Огневым, и отворил калитку. Татьяна ждать не стала — и себе пошла следом. По возвращении из Киева она не отставала от мужа ни на шаг, — не учитывая, конечно, его работы, — будто была связана с ним одной веревкой.

Борис Павлович, привезший их сюда на своих стареньких «Жигулях», сначала хотел остаться в машине и подождать, пока они там договорятся с травницей, а когда увидел, как Огневы хорошо устроились в брошенном доме, не сдержал любопытства и тоже пошел во двор.

Григорий вошел в дом без стука, как свой, отодвинув тяжелые портьеры, поверх москитной сетки прикрывающие вход в веранду, которая благодаря размеру летом служила хозяевам кухней и столовой. Здесь Любовь Петровна готовила завтрак.

— Проходите, — пригласила гостей. — Вы снова попали на мой выходной.

— Я умышленно так подбирал день, — сознался Григорий. — Извините. Но хочу, чтобы вы не торопились, осматривая мою жену.

— А где она? — спросила хозяйка. — Чего не заходит?

— На дворе осталась, — буркнул Григорий. — Сейчас.

Он выглянул во двор. Там Татьяна и Борис Павлович уже устроились на скамейке в холодке и с любопытством осматривали усадьбу, обсуждая виданное. Григорий без слов махнул своей жене рукой, чтобы она шла в дом.

Та неловко сдвинула плечами, словно извинялась перед собеседником, что покидает его, чуть задержалась, как спортсменка перед прыжком в воду, а потом медленно прошла к порогу, неуверенно переступила его. Она чувствовала сильное сердцебиение. И не могла понять его причину. То ли это неловкость, так как в последнее время она доказала, что довольно бодра для болящей, то ли неверие в способности этой женщины… будто решение приехать сюда было попыткой угодить мужу за его внимание к ней. А может, она просто по-женски стесняется своих красных рубцов, обрамляющих лицо? Резонно, конечно.

Но было здесь и другое. В здешнем пространстве разливалось нечто приятно будоражащее ее, что-то знакомое и желанное, перед чем она готова была благоговеть. Ей захотелось стать маленькой, глупой, беспомощной и кому-то слепо довериться, зная, что ошибки в этом нет. Здесь воздух был иным. Иными были запахи. И звук, лежащий в основе бытия, неулавливаемый ухом, был как давно забытая музыка. Здешние вибрации, возможно, только ею ощутимые, ласкали ее кожу, ввергая ее в ощущение беспредельного и беспричинного счастья.

Татьяна вошла и молчала.

Любовь Петровна, словно ее что-то толкнуло, на миг оторвалась от приготовления завтрака и пристально посмотрела на больную, которую ей предстояло лечить. Она безотчетно прижала руки к груди и замерла. Так прошла минута.

Потом Любовь Петровна очнулась, повернулась к своему делу и ускорила движения, засуетилась, ловко прибирая со стола очистки овощей и использованную кухонную утварь.

— Пожалуйста, посидите во дворе, — вдруг предложила она. — Сейчас я накормлю мужчину и выйду к вам.

— Мы прогуляемся к реке, — предупредил Григорий.

Втроем приезжие вышли со двора и пошли в сторону Днепра. Борис Павлович глазом заботливого хозяина осматривал покинутые усадьбы и вздыхал, покачивая головой.

— Такие огороды пропадают, вот возле этого дома соток двадцать будет, — сожалел он. — И полив приспособить недолго. Почему же люди отсюда уехали?

— Понятно почему, потому что работы здесь нет, — сказал Григорий.

— Так продали бы, передали в другие руки! Сколько есть пенсионеров, желающих жить в селе, на природе! Разве можно землю без ухода оставлять? Это непростительный грех, все равно, что малого ребенка бросить на произвол судьбы. Ой, — застонал он, — душенька моя не выдерживает такой разрухи. Кто это все делает, кто уничтожает нас?

— Что-то эта женщина очень молодая для бабки, — сказала Татьяна, скосив взгляд на Бориса Павловича, и было видно, что она умышленно перевела разговор на другое, чтобы этот славный человек не побивался. — Может, вернемся? Там у тетушки-травницы можно на тылах посидеть. А то еще нас здесь собаки порвут.

— У нас тылы называют куриными двориками, — поправил жену Григорий. — И пускать туда чужих не принято.

Борис Павлович понял тактичность и чуткость Татьяны. Он сначала приумолк, а потом предложил:

— Вы, в самом деле, возвращайтесь назад, чтобы тетка вас не ждала. А я еще поброжу здесь, — он с благодарностью посмотрел на Татьяну: — Ты не волнуйся, это хорошо, что она молодая. Значит, грамотная, не убитая жизнью, энергичная.

Вдруг закуковала кукушка и пролетела мимо них, почти над головами. Борис Павлович остановился, поднял голову и провел ее взглядом. Все его движения были такими естественными и обычными, что, не зная почему, Татьяна прониклась к нему симпатией — в конце концов, может, в как раз потому, что он во всем был живым и искренним, а не лукавым человеком, которых теперь развелось много. Вот переживает о земле, понимая, конечно, что тут бросили не просто клочок суши, а оголили часть Родины, будто убежали с дежурства на ее рубежах те, кому она доверялась.

Татьяна оглянулась в сторону Днепра, куда они не пошли. По обеим сторонам улицы вниз до берега тянулись живые изгороди, только изредка они были ухоженные, а то большей частью превратившиеся в сплошные зеленые стены. Кое-где за ними, в глубине усадеб, стояли неразрушенные дома — из-за деревьев выглядывали верхушки крыш.

Вдоль огородов, с тыльной стороны той шеренги усадеб, в которой стоял дом Огневых, прямо от бывшего причала, так же теперь брошенного, вилась дорожка, а от нее были протоптаны тропинки на огороды и дальше во дворы.

На противоположной стороне улицы за огородами виднелся склон в небольшую ложбинку, где протекала мелкая речушка. Тот склон весь порос густым подлеском, хотя еще угадывалось, что когда-то там был луг и пастбище для домашнего скота.

Григорий наблюдал за женой, не мешая ей отдыхать от трудных впечатлений, которых в последнее время почему-то не уменьшалось. Она только вчера вечером вернулась из поездки и не успела ничего ему рассказать, а он не хотел расспрашивать — видел, что у нее не лучшее для этого настроение.

Вчера и позавчера здесь шли густые дожди, а этот день обещал быть солнечным и знойным, благо, что от воды повевал свежий ветерок. Земля оставалась еще влажной, поэтому дорожки, по которым они ходили, казались убранными и подметенными.

— Как ты, не устала? — нарушил молчание Григорий, когда они с Татьяной остались вдвоем.

— Вообще или сейчас? — засмеялась девушка.

— Ты молчишь, а я не знаю, что и думать, — буркнул Григорий. — У нас же были какие-то планы. Ты, кажется, собиралась покупать машину, потом мы хотели ехать на море. Так как теперь, что-то меняется или нет?

— Все у нас, Гриша, чудесно, — с этими словами Татьяна взяла его за руку. — Планы наши ничто не нарушит. Я вот поговорю с твоей целительницей, а потом ближайшими днями мы поедем и купим новую машину — я заходила в банк и договорилась о кредите. И немного сбережений у меня есть. В конце концов, можно мой дом продать. На какую-то «шевроле», думаю, хватит.

— А как же Давид?

— Твоего Давида… — она не готова была сказать мужу правду, но не знала, как и чем заменить ее. — Гриша, Давид погиб. Это произошло на моих глазах.

— Как!? — ахнул Григорий.

— Он шел на встречу со мной, очевидно, волновался и торопился. Ему оставалось перейти трамвайную колею. Но он не увидел встречного трамвая, который выходил из-за поворота, и попал под него. Это было ужасно.

— Ты говорила, что собираешься нейтрализовать его…

— Да, я хотела посадить его в каталажку. Не волнуйся, его было за что хорошенько проучить. Или ты так не считаешь?

— Он был не ангел, ты права, — согласился Григорий, все еще не опомнившись от неприятной вести.

— Далеко не ангел, не сомневайся, я кое-что о нем узнала. Но теперь об этом нет смысла говорить. Пусть покоится с миром.

Григорий перекрестился, что-то неслышно прошептав.

— У меня, если разрешишь, на твой дом есть другие планы, — вдруг сказал он.

— Даже так?

— Я сказал, если разрешишь.

— Кардинальные?

— Не очень. Пусть пока что стоит, он есть не просит. А позже я тебе скажу о своих планах.

Любовь Петровна уже ждала пациентов. Рядом с ней на скамейке сидел Игорь Свиридович. Сейчас он был без очков и имел вид человека, который чудесно видит, разве что немного непривычным было то, что он на всяческие звуки поворачивал главу, направляя в ту сторону ухо. Его глаза оказались замечательными — были большими и имели на редкость чистый темно-синий цвет.

Рядом с хозяевами уже стояло три стула, приготовленные для гостей.

Осмотр больной продлился недолго. Потом был разговор, в котором вспоминалась автоавария и операции, перенесенные Татьяной после нее.

— Чем тебя лечили? — спросила Любовь Петровна, и Татьяна подала ей бумажку, куда тщательно записала названия лекарств, которым лечилась в стационаре. Женщина прочитала и подняла на Татьяну глаза: — А твой муж говорил, что ты до этого делала еще и пластическую операцию. Как она протекала, без осложнений?

Татьяна недовольно нахмурилась — вот не смолчал ее старательный Григорий. Но он придает большое значение той операции, так как считает себя ее виновником. О, отметила Татьяна, посмотрев в его сторону, — снова навострил ушки.

— Я о ней и думать забыла. Там все было хорошо.

— Не было таких рубцов?

— Нет, конечно. Мне же тогда не сдирали кожу торцом трубы, а аккуратно резали скальпелем, — Татьяна засмеялась. — Если вы мне поможете, то я больше не буду делать операций. А в ином случае буду вынуждена еще раз обращаться к хирургам.

— Пошли, посмотришь наше хозяйство, — вдруг предложила хозяйка. — Я, дочка, не волшебница, — вздохнула Любовь Петровна, когда они уже стояли на огороде и рассматривали овощные грядки. — И чем могу тебе помочь? А вот чем: сейчас твои раны еще не зарубцевались, они только затянулись на коже. Я залечу тебе их на всю глубину, укреплю иммунитет, проведу превентивное лечение против аллергии, нормализую давление. Ну и если есть проблемы с нервами, то помогу успокоиться. Подходит? Психика, вижу, у тебя нормальная.

— Да у меня и с нервами все обстоит благополучно, — засмеялась Татьяна. — А как долго мы будем лечиться? И где?

— Я за то, чтобы забрать тебя к себе недели на две. Сможешь? Мы тебе выделим отдельную комнату.

— У меня медовый месяц…

— О, поздравляю! Тогда что же… Ну, будешь приезжать ко мне через день на процедуры, а лекарство для питья будешь делать сама, я дам тебе травяные смеси, научу готовить отвары. Такое подходит? Только при таком режиме лечиться придется вдвое дольше.

— Подходит! — согласилась Татьяна.

— Но ликвидировать красные шрамы консервативным лечением нам едва ли удастся. Хотя мы их значительно смягчим, но на вид они останутся по-прежнему чрезвычайно широкими и объемными. Если ты озабочена этим, то тебе все равно придется ехать к пластическим хирургам.

— Поеду, я на позднюю осень уже договорилась, — она развела руками и всем корпусом повернулась с одного стороны на другого, будто охватывая окружающее пространство. — Когда вы сама-одна успеваете еще и за огородом присматривать? Здесь так много работы!

— Привычки выручают. Ох, дочка, на воле никакая работа не страшна. Мне бы только мужа немного поддержать.

Татьяна отметила это «на воле», которое ей резануло слух, но расспрашивать дальше воздержалась. Ей почему-то очень нравилась эта женщина — довольно интеллигентная, грамотная, аккуратная, мягкая в разговоре, работящая. И мужественная. Может, оттого того, что и у Татьяны этих черт было немного в характере, показалось, что она хорошо ее знает, просто они долго не виделись.

— Григорий говорил, что вашему мужу помогла бы операция?

— Да, у него, к счастью, зрительный нерв живой, нужна лишь небольшая операция на хрусталике. Главная трудность даже не в деньгах. Но как я сама с ним найду, куда ехать, как и чем ехать? Вся организация этого дела мне кажется неподъемным делом. Хотя, правда, с попутными тратами для нас это пока что из области мечтаний.

— Мошенники больше не наведываются? — спросила Татьяна, припомнив о приключениях, пережитых этими людьми вместе с Григорием.

— Спасибо вашему мужу, выручил, — сказала Любовь Петровна. — Вот я вам молодого лучку на салат вырву и щавеля на зеленый борщ. Возьмете? Вам нужны витамины.

— Это так кстати, — откликнулась Татьяна. — Спасибо. Вы знаете, я осенью, как уже говорила вам, буду в Москве, так заодно узнаю о хорошей офтальмологической клинике. Или вы уже определились с больницей?

— Нет, — махнула рукой женщина. — Какое там? Я только деньги коплю.

С пучком молодой зелени женщины снова зашли во двор. Пока их не было, Борис Павлович воротился с прогулки к Днепру, и сейчас здесь кипел разговор о политике.

— Европейский суд по правам человека в Страсбурге обязал Россию выплатить компенсацию родственникам тех, кто пропал и погиб в Чечне в период 2001–2002 годов, — возмущенно говорил Григорий. — А почему тогда этот самый «умный» суд не обяжет возвратить деньги тем россиянам, которых чеченцы брали в заложники и вымогали из них выкупы, забирали последнюю копейку у их родных? Что это за однобокая справедливость? Вот я этого не понимаю.

— Тем более, и это теперь уже все знают, что к этому бизнесу имел непосредственное отношение Борис Березовский, — сказал Борис Павлович. — Ведь он в то время был почти на вершине власти. Знают и его приспешников из чеченских боевиков. Вот пусть в дополнение еще и он уплатит моральный ущерб.

— Ой, там был не только моральный ущерб, — тихо прибавил Игорь Свиридович. — Хорошо, что вы не знаете, но можете мне поверить: люди, возвратившиеся из чеченского плена, навсегда потеряли здоровье, как и некоторые их родные.

— Ага, — горячился дальше Григорий. — В первом случае, который рассмотрел Страсбургский суд, речь шла о чеченской женщине, пропавшей в 2000 году в Грозном. А в 2001 году ее тело нашли в массовом погребении. Экспертиза установила, что смерть женщины наступила в результате черепных травм, нанесенных тупым предметом.

— Кто это перерывал все могилы и массовые погребения, чтобы найти ее? Такого не могло быть! Значит, кто-то конкретно знал, где она захоронена, и подсказал место поиска, — сказал Борис Павлович.

— Конечно. Обычная подстава, — вздохнул Игорь Свиридович. — Ее умышленно убили, чтобы потом поднять крик. Известный еще с ветхозаветных времен прием.

— Европейский суд считает, что ответственность за смерть этой женщины лежит на русской власти, и потому Россия обязана выплатить ее родственникам 70 тысяч евро, — продолжал Григорий.

— А что я говорил? — подскочил Игорь Свиридович. — Кто убил, за что — это страсбургским справедливцам безразлично. Виновата Россия и все. Разве это не двойные стандарты?

— В сорок третьем году немцы пришли во двор к родителям моей жены и на глазах многих свидетелей убили ее дедушку, а также отца и мать. Убитые были старили людьми, вполне мирными, они не могли никому навредить, — отклонился от темы Борис Павлович. — На то время наша территория находилась под немецкой оккупацией, под властью Германии. И что? Германия хотя как-то ответила за это?

— Я скажу больше, — дополнил эту мысль Григорий. — Тем, кто работал в немецком рабстве, теперь заплатили деньги. Как говорят, хоть поздно, зато справедливо. А осиротевшим детям мирных жителей, которых немцы замордовали из-за ненависти к славянам, ничем не компенсировали потерю родителей. Ведь здесь аналогичная ситуация! Чем же наши дети хуже чеченцев, что их потери в свое время игнорировали, а чеченские ныне — принуждают оплачивать? Ведь Германия была признана агрессором, ее руководителей судили и казнили на законных основаниях — почему же не компенсировали потери, нанесенные их злодеяниями?

— Так ведь и обстоятельства событий никто же не рассматривал! — сказал Борис Павлович. — Может, в самом деле, найденную в общей могиле женщину убили сами террористы. Если вспомнить Гонгадзе или Анну Политковскую, то очень на то похоже.

— А вот еще лучше, — продолжал Григорий. — Какая-то чеченка подала иск об исчезновении в 2000–2002 годах сына и мужа. По этому делу Страсбургский суд также вынес решение об ответственности России за возможную — обратите внимание, всего лишь возможную — гибель сына и временное незаконное заключение под стражу его отца представителями власти и постановил выплатить этой женщине 90 тысяч евро. Дальше, в июле этот суд вынес постановление об ответственности русской власти за нарушение права на жизнь молодого чеченца Хаджимурата Яндиева. Кто это такой, почему им озабочен такой высокий орган, откуда о нем стало известно, почему говорят о нем одном на фоне многих других потерь? Одни вопросы.

— Не одни вопросы, — возразил Игорь Свиридович. — Есть и ответы: это заранее запланированные жертвы, как Старовойтова, Холод, Политковская, которую вы здесь вспоминали. Этих ангажированных врагами России беспринципных людей пустили на пушечное мясо те, кому они служили. Они стали не нужными и их использовали для провокации. Точно так же теперь избавляются от своих чеченских информаторов или провокаторов, да еще поворачивают дело таким образом, чтобы с этого получить политические выгоды, а то и денежки.

Интересно, что трое мужчин оказались единомышленниками, но излагали друг другу свои мысли экспрессивно, с криками, с жестикуляцией, подскакивая со стульев. Как ни удивительно, ослепший Игорь Свиридович хорошо знал дела не только в собственном государстве, но и в России, особенно что касалось военных конфликтов на Кавказе. Если Григорий и Борис Павлович получали информацию из газет и передач телевидения и в их суждениях преобладал схоластический момент, то в свидетельствах Игоря Свиридовича ощущался основательный практический опыт. Он четко помнил мельчайшие конфликты, произошедшие в этом регионе даже не теперь, а еще раньше, знал фамилии причастных к ним людей — пострадавших, свидетелей, военных, представителей лиц местной власти. Вообще, когда человек, как говорят, находится в материале, то трудно сказать, за счет чего именно это ощущается.

— …предъявляют обвинение Евгению Кульману, — слышался дальше голос Игоря Свиридовича. — А за что? На самом деле никакого приказа о расстреле он не отдавал, как и не получал. А стреляли его… словом, те, кто помогал ему по месту. А если сказать точнее, это освобожденные им рабы расправились со своими мучителями, которые бросились бежать, узнав, что их преступление раскрыто. Поэтому Кульман не должен и не может быть признан виновным по уголовному обвинению. И не только потому что в части первой 42-й статьи Уголовного Кодекса РФ написано: «Не является преступлением причинение вреда … лицом, которое действует, выполняя обязательный для него приказ»— а потому, что он и его непосредственные подчиненные принципиально не имеют отношения к этим убитым.

— А как он там оказался со своими людьми? — мимоходом спросил Григорий.

— Очень просто. Стало известно, что там будет передвигаться отряд боевиков с целью совершения злодейского нападения. И вот Кульману поступил приказ организовать засаду. Иначе говоря, им приказали тайно расположиться на путях передвижения неприятеля для нападения с целью его уничтожения, пленения и тому подобное. Приказ был выполнен. Засаду устроили на окраине села Дай, при дороге, по которой регулярно передвигался транспорт. Во-первых, ежу понятно, что исполнение подобного приказа предусматривало возникновение возможных жертв. В результате была остановлена гражданская машина, пассажиров которой со временем нашли убитыми. В чем дело? Дело в том, что спецназовцам, только что высадившимся из вертолета в далекий горный Шатойский район, этот регион Чечни казался мирным и безопасным, не как, например, равнинный Курчалоевский. А здесь, что во-вторых, вдруг оказались русские граждане, томящиеся в рабстве у чеченцев свыше десяти лет! Представляете? Этих несчастных кульмановцы, конечно, освободили. Ну и как освобожденные реагировали, когда увидели, что их мучители стараются убежать? Понятно, что они расправились с ними. А спецназовцы что? Они не полностью владели ситуацией и не понимали, что вокруг них происходит. А… — рассказчик махнул рукой. — Всего не расскажешь.

Любовь Петровна тихо кашлянула, а когда ее муж среагировал на этот звук, сказала, обращаясь к нему:

— Следи за своим рассказом, очень прошу.

Затем взяла Татьяну под руку, и они снова покинули спорщиков, вышли на улицу. Там хозяйка показывала Татьяне цветниковые куртины, разбитые вдоль забора, и кусты недавно посаженного здесь жасмина.

— Вот скоро он зацветет, так не захочешь на ночь домой возвращаться, запросишься у нас ночевать, — пошутила Любовь Петровна. — А розы? Гляньте, какие бутоны они выбросили. О, — обрадовавшаяся она. — Сейчас я вам пионов нарежу.

— Ни в каком случае! — остановила ее Татьяна. — Пусть растут. Я не люблю срывать цветы. Меня мама в детстве учила не срывать цветы, — извиняясь, объяснила она. — Извините, просто я все время помню эти ее слова.

Любовь Петровна застыла в потрясении — среди людей редко встречаются лица, сознание которых простирается так глубоко. Но она сама такая! Собирает лекарственные растения и плачет, просит у них прощения, заклинает помочь больным людям. А когда сушит, то разговаривает с ними как с живыми, рассказывает, с какими болезнями им придется сражаться, какие недуги побеждать, благодарит за послушание и снова извиняется. То же происходит и при приготовлении отваров или настоек, при наложении примочек и компрессов. Обо всем этом она доверчиво рассказала Татьяне.

— Мне пришлось очень много лечить изможденных или раненных людей, таких больных, которыми никто не занимался, и я обходилась только растениями. Вот так уговаривала и просила их помочь страдальцам, называла им имена больных людей.

— Вы и сейчас так делаете?

— Теперь я уже верю, что делаю правильно, — созналась Любовь Петровна. — С годами у меня появилось убеждение, что этот метод дает результаты. А тогда я это делала из отчаяния, так как кроме своего слова больше ничего не имела под рукой. Иногда приходилось просто разжевывать травы и прикладывать их к ранам или пораженным местам. Можно обращаться к вам на «ты»? — вдруг спросила она.

— Конечно, — согласилась Татьяна. — Даже нужно. Я считаю, что врач непременно должен обращаться к пациенту на «ты». Лично у меня тогда остается впечатление, что я нахожусь рядом с мудрым и намного старшим человеком, и он мне обязательно поможет, как в детстве помогали родители.

— Извини, дочка, — смутилась целительница, — а твой муж говорил, что ты сирота.

— Да. Но у сирот тоже когда-то были родители.

— Ты помнишь своих?

Татьяна ощутила, что этот вопрос беспокоит женщину, скорее всего, она потеряла своего ребенка и сейчас думает, помнит он ее или нет. Качание головой, вздохи, грусть на лице, холодные глаза… Так делают люди, когда у них не хватает слов, чтобы передать свое состояние или свои чувства.

— Конечно, помню, — ответила она, и увидела, что правильно сделала, так как глаза женщины потеплели и грусть с ее лица немного отступил.

— Какие блюда ты любишь?

— Очень простые: жаренный картофель и борщ.

— Причем картофель желательно пожарен вместе с яйцом, да?

— Да, — изумленно подняла глаза Татьяна, а потом поняла: ведь в течение месяца ей придется через день обедать здесь, поэтому женщина и расспрашивает о пристрастиях будущей пациентки.

В конце концов голоса во дворе немного стихли, и женщины вернулись к компании. Увидев их, Борис Павлович поднялся первым.

— Жара наступает, — обратился к Григорию. — Может, пора ехать?

— Вы закончили? — спросил Григорий у Любови Петровны и, когда она кивнула, шутливо прибавил: — Тогда по машинам.

Наблюдая, как приезжие собирались и выходили со двора, целительница продолжала легко покачивать головой. В ее взгляде читалось много всего, и выделить что-то одно было тяжело: грусть, смирение, кроткая симпатия, нежелание расставаться — вот что преобладало в нем.

— Значит, начинаем лечение через три дня? — уточнил Григорий. — Может, вам что-то предварительно привезти?

— Если у кого-то найдется свежий майский мед, то возьмите литровую банку, — попросила Любовь Петровна. — Здесь никто пасеку не держит. А из города пациенты привозят некачественный.

— Мед для нас не проблема, — сказал Григорий. — Привезем, на все хватит.

— Не грустите, мы скоро приедем, — зачем-то пообещала на прощание Татьяна.

2

В автосалоне ассортимент автомобилей был не большой — «Таврии», «ланоси», несколько моделей «шевроле» среднего класса, правда, стояла одна «такума», и разные «опели». Так как Татьяна уже была настроена купить «авиа шевроле», то на другие марки они с Григорием не смотрели. Смущал цвет, к их услугам был такой выбор: ярко-красный, померанцевый и светлый маренго. Померанцевый отвергли сразу по понятной причине — не хотели ассоциаций с недавним майданом. Ярко-красный был красивым, но… весьма несолидным, он больше годился для небольших спортивных машин или модных мотоциклов. А светлый маренго хоть и казался совсем бледным, неброским, зато напоминал разогретое морское мелководье. Его и выбрали. Через три часа после оплаты покупки Татьяне и Григорию выкатили машину с полным набором нужных документов — регистрация в милиции, техосмотр, страховка и всякое разное.

— Я впервые еду в абсолютно новой машине, — признался Григорий, когда они выехали за город и ощутили себя свободнее.

— За рулем?

— Нет, вообще.

— Я тоже, — сказала Татьяна.

— Я, оказывается, счастливый. Когда-то впервые поселился в новом доме, где вкусно пахло свежей краской и глиной, и по сей день живу в нем. Теперь вот машина… И у меня есть ты.

— А я в новостройке не жила. Разве твой дом глиняный?

— Нет, кирпичный, но внутри тогда мазали глиной, перемешанной с конским навозом.

— И так он стоит до сих пор?

— Так и стоит. Только сверху я поклеил обои. А что? За счет этого дом теплый.

— Я просто спросила.

На следующий день Григорий на заре отвез Татьяну на лечение с тем, чтобы забрать от целительницы после работы. Как позже вспоминала Татьяна, первый день был тяжелейший. Любовь Петровна сначала напоила ее отварами и накормила творогом, перетертым с сахаром и заправленным сметаной. Потом поручила измельчать и дозировать с помощью взвешивания травы, делать смеси и упаковывать их, прикрепляя к упаковке ярлыки с названиями. Для этого дала Татьяне пучки сухих трав, пустые емкости, специальный измельчитель, похожий на мясорубку, весы, рецепты смесей и бумажные кульки. А сама готовила завтрак, кормила и лечила Игоря Свиридовича, варила обед и даже успела прополоть часть огорода.

Днем кое-что повторилось: лечение целебными отварами, питание. После этого шли аппликации на область швов из распаренных в кипятке трав, маски, протирания, смазывание и массаж и еще множество разных процедур. Затем Любовь Петровна работала с другими больными, а у Татьяны был отдых и сон. Вечером снова предстояло пить отвары, только уже дома, так как через полчаса после их приема полагалось ужинать.

Вообще Татьяне такое оздоровление понравилось. Во-первых, она погрузилась в мир первозданной флоры, окутанной тайнами о ее лечебных свойствах, и, как не удивительно, создаваемая этим миром атмосфера положительно влияла на нее. Она видела, где растут травы, когда собираются, как сушатся, и дальше наблюдала всю цепочку их преобразований в лекарство и понимала, что такое лекарство в самом деле должно помогать. Во-вторых, Любовь Петровна чудесно владела навыками медсестры, дар у нее был особый — при выполнении процедур она использовала и точное слово, и какие-то прибаутки, и дельные советы, и успокоительные пассы, и даже стихи классиков, прочитанные монотонным голосом, который по действию походил на магические мантры, о чем в народе говорят: «Бабка пошептала». Кое-кто во время процедур сладко спал. В-третьих, сам ритм жизни Огневых, насыщенный трудом и искренними заботами о здоровье пациентов, их подход к своему делу — это было настолько духовным и настолько из этой ауры не выпадали мелочи быта, что Татьяна впервые поняла, как сильно все ипостаси человека связаны между собой и настолько любые старания притеснить тело ради поднятия духа — бессмысленны, точно так же абсолютно гадким и губительным является развращение плоти при ошибочной уверенности, что дух при этом находится на высоком уровне.

Как-то случился такой день, что Татьяне пришлось приехать сюда раньше обычного. К началу рабочего дня Григорий спешил на главное предприятие в Днепропетровск, и по дороге завез ее к Огневым. Не выспавшись по причине раннего подъема, Татьяна чувствовала вялость и разбитость, даже отказалась от прогулок. Вот так и получилось, что после утренних процедур она была предоставлена сама себе, а Любовь Петровна повела мужа на берег Днепра подышать мягким воздухом да походить босиком по прогретой на мелководье водичке, пока не поднялась жара. Оставшись дома осталась одна, Татьяна решила понаслаждаться тишиной, почитать, а может и подремать незаметно. Для этого устроилась в прихожей на диванчике, где было достаточно света. Скоро щелкнула щеколда на калитке, извещая, что хозяева покинули усадьбу, и она, подложив руки под голову, блаженно закрыла глаза.

Прошло минут десять. Вдруг у открытого окна гостиной послышался шорох. Татьяна крепче закрыла глаза, подумав, что ночью не выспалась и сейчас мало-помалу засыпает с промельками сновидений. Странный шорох повторился, сделался более громким. Вот из него выделился конкретный звук — кто-то засопел от натуги. Татьяна открыла глаза — звук не исчез. Значит, она не спала и чье-то присутствие здесь ей не приснилась. Наоборот, стало понятно, что кто-то залезает в дом через окно.

Осторожно, чтобы не скрипнуть пружиной, Татьяна поднялась с дивана и замерла у двери гостиной, спрятавшись за портьеру. Выбранная позиция позволяла видеть уголок гостиной и окно, через которое просовывалась рука, чтобы шире открыть внутренние створки. За рукой показалась голова девушки, а потом и вся девушка, взобравшаяся на подоконник в согнутом положении. С минуту она из стороны в сторону водила головой — прослушивала пространство комнаты, а потом по-кошачьи мягко спрыгнула на пол. Девушка не оглянулась в окно и никакой знак никому не подала, из чего вытекало, что по крайней мере в дом она должна была проникнуть одна. Если ее и прикрывали извне, то только для того, чтобы своевременно известить о приближении хозяев.

Так, — поняла Татьяна, — значит, за домом и хозяевами следят воры, и, видимо, не первый день. А здесь как на зло без конца людно: то консультируются больные, то лечатся, а то просто хозяева дома сами отдыхают. Только сегодня, в конце концов, наблюдателям показалось, что в доме никого нет. И они решились на преступление. Вон оно что! Татьяна посмотрела, как девушка подошла к платяному шкафу, отворила его и уверенными движениями начала что-то искать, выворачивая содержимое прямо на пол. Ага, Григорий рассказывал, что уже однажды поймал здесь мошенницу, которая выдавала себя за контролера электросети и будто должна была проверить квитанции по уплате за потребляемую энергию. Тогда они довольно мирно расстались. Значит, девушке тот урок на пользу не пошел, и она решила еще раз испытать счастье. А обещала же не повторять своего поступка! Вот что значит верить подонкам, — сделала для себя вывод Татьяна.

Она неслышно потянула с дивана плед, примерилась и, одним ловким прыжком оказавшись возле воровки, набросила на нее эту ловчую сеть. Как и должно было быть — та потеряла ориентацию и начала сопротивляться наугад. Но Татьяна — не Григорий. Она воспитывалась в детдоме, и такие штучки делала не впервые. Поймав воровку, она тут же ограничила ее возможности размахивать руками, для чего быстро и умело закрутила вокруг нее концы пледа и связала их. А уже потом сбила ее на пол, нашла еще какие-то тряпки и связала ноги.

— Ой, задыхаюсь, откройте мне дыхало! — хрипела пойманная, выгибаясь всем телом и извиваясь ужом среди разбросанных вещей.

Но Татьяна понимала, что легкий летний плед пропускает достаточно воздуха, чтобы выжить, поэтому выполнять требования воровки не спешила.

— Не крутись, дольше проживешь, — посоветовала она ледяным голосом, и воровка быстро ощутила, что теперь с ней шутить не настроены. — Тебя просто отхлестать или передать в руки правосудия, как пойманную на горячем?

— Эта тетка тоже лечит людей незаконно! Я все в милиции расскажу. Пусти!

— А кто эту женщину недавно благодарил и обещал, что больше не будет воровать ее вещи? Что ты здесь искала?

— Пошла ты… При тебе я ей ничего не обещала. Где ты взялась?

— На метле прилетела.

— Кто ты такая? А, сама по нектар прилетела, сидела здесь в засаде. Вот так я тебе и сказала, где цветы растут.

— Вижу, добро не идет тебе на пользу. Значит, больше ты его от меня не увидишь.

Татьяна несколько раз с силой саданула лежачую ногой по ребрам.

— Забью до смерти, а ночью с кручи выброшу в Днепр! Никто о твоей дурной смерти не узнает, — пообещала она, и это, кажется, подействовало.

— Узнают! Мой парень сидит в кустах. Он меня не бросит.

— Вот именно здесь ты сильно ошибаешься. Хочешь услышать, как он будет признаваться мне в любви над твоим трупом, посиневшим от недостатка кислорода?

— Пусти, уродка!!

— Как звать твоего подельщика? Отвечай, пока спрашиваю по-хорошему.

— Андрей.

Татьяна высунулась в окно, посмотрела в ту сторону, где вдоль забора виднелся ухоженный и подстриженный кустарничек. Нет, и здесь отбросы логово устроили! — со злостью подумала она, хорошо представляя, каких трудов стоило Любови Петровне избавить от запустения этот уголок.

— Андрей! — позвала почти кротко, как лучшего друга.

Кусты зашевелились, и спустя мгновение из них показалась наглая морда коренастого и довольно уже немолодого бандита.

— Если ты ждешь свою девушку, то можешь отдыхать. Она задержится здесь на несколько лет. Нет, если желаешь составить ей компанию, то подбирайся ближе. Но зачем?

Бандит от неожиданности проворно выскочил из кустов и остановился на открытом пространстве, переминаясь, будто с него вдруг содрали штаны. Поняв, что задуманное преступление не удалось и что девушку задержали, он осмотрелся, оценивая свои возможности броситься ей на выручку.

— Ой, не советую! — засмеялась Татьяна. — Даже не комбинируй!

Удостоверившись, что имеет дело с рецидивистом, который будет идти до конца, Татьяна решила не увеличивать свой риск и нырнула назад в комнату, прыгнула к своей сумке и вынула пистолет. Хорошо, что он у нее такой удобный, новейшей модели — для неслышной стрельбы, с почти незаметным глушителем. Интересно, Григорий тогда заметил, что она стреляла в его бывшего свояка по-настоящему, или нет. Или вообще подумал, что его милая жена блефует, так как о самых выстрелах ничего не сказал? Наверное, не заметил. Какое счастье, что сейчас она догадалась тайком от мужа взять пистолет с собой! Это то, что называют подсказкой подсознания. Выслушала рассказ об авантюристке с пособником, пытающейся обворовать Любовь Петровну, и как будто не среагировала на него, а вот ведь оружие прихватила — без определенного умысла, бездумно.

Татьяна снова выглянула в окно — бандит абсолютно по-хозяйски открывал калитку, чтобы зайти во двор, а затем и в дом.

— Стой! Не двигаться! — закричала она. — Еще шаг в моем направлении, и я стреляю на поражение, без предупреждения, — и Татьяна пустила пулю ему под ноги. — Прочь от калитки!

У ног бандита взвилось облачко пыли вместе с клочком травы. Это повлияло на его дальнейшие намерения, тем более, что, посмотрев на Татьяну, он, кажется, оценил ее оружие, ибо как-то недоуменно поднял брови, дескать, вон оно как все непросто.

— Назад, я сказала! Вон от усадьбы!

Бандит послушно пошел на попятный, тем не менее, оказавшись в паре метров от плетня, снова остановился.

— Отдай мою телку! — закричал он.

— Это ты нажила себе смерть, — прохрипела связанная девушка. — Он тебе никогда не простит, что ты его напугала.

— Слушай, — не отходя от окна и следя за маневрами бандита, сказала Татьяна, — неужели вы не поняли, что после первого вашего нападения тетка все деньги из дома вынесла?

— Да теперь-то уже поняли… — протянула девушка рассудительным тоном. — Но это не меняет дела.

— В каком смысле?

— А-а, вот ты и прокололась, что не такая крутая, как хочешь показаться! — с глуповатыми нотками хихикнула связанная. — Она должна нам бабло отстегивать, какое получает. Тогда будет жить спокойно, даже клиентов у нее прибавится. А иначе мы от нее всех людей разгоним, — умничала дальше воровка, произнося угрозы с абсолютно блатными интонациями.

— Ой, держите меня, а то умру! — расхохоталась Татьяна. — Это не я, а вы прокололись. И дураку понятно, что бабку уже давно мы крышуем, а вы лезете на чужой огород, как дурак в горячую печь. Я просто не могла представить, что вы такие тупые.

Татьяна высунулась в окно: мужик отошел еще дальше, но глаз от двора Огневых не сводил.

— Сейчас мы выйдем! — прокричала она ему. — Твоя девушка тебе кое-что объяснит. Не забывай, что ты у меня на мушке, придурок, — и еще раз выстрелила ему под ноги.

Затем помогла связанной воровке встать, удостоверилась, что та может продвигаться малыми прыжками. С пистолетом в руке вывела ее из дома. Подвела к калитке.

— Андрей, какой непрофессионализм! Кто же после этого будет воспринимать тебя всерьез? Ты позорно просчитался. Здесь место занято, — сказала она. — Уже давно. Теперь въехал? Уберешься по-хорошему или вынудишь нас отстреливать вас по одному?

Бандит по-бычьи что-то промычал, наверное, это был рев беспомощности.

— Тогда я начну с твоей крали, — продолжила Татьяна и подняла пистолет к виску воровки. — Кто ее здесь найдет? Ты же не пойдешь жаловаться, правильно?

— Отпуска ее, — глухо промолвил бандит.

— Э, нет. Не все так просто, — Татьяна засмеялась с ощущением собственного преимущества в этой ситуации. — Для порядка я сейчас продырявлю ей ладони, чтобы они к чужому не тянулись. Тебя тоже не обижу, какую-то отметку поставлю. И отпущу обоих только после того, как ты пообещаешь слинять с этой территории, — сказала Татьяна.

— Ты этого не сделаешь, ты же не самоубийца, — отпрыгнул еще дальше назад рецидивист.

— Я, кажется, кое-что предложила. Или как?

— Отпуска девушку.

— Вот не хотелось мне с трупами самой возиться, да, видно, придется, — и Татьяна выстрелила в сторону мужика, целясь мимо, но так, чтобы у него засвистело возле ушей.

И вдруг тот сорвался с места и побежал, петляя по дороге, на выезд из села. Он не остановился и не оглянулся, пока не скрылся за дальним поворотом.

— Вот ты и избавилась своего бугая, — сказала Татьяна девушке. — А то заладила: не бросит, не бросит.

— Убежал? — девушка заревела от горя. — Что теперь со мной будет…

— А что будет? — рассуждала Татьяна, высвобождая воровке голову. — Сейчас ты мне все расскажешь о себе и об Андрее, отдохнешь здесь в холодке, а на ночь пойдешь куда подальше.

— Раз он меня бросил, то расскажу, только отпусти сейчас, чтобы я успела до темна в город добраться.

Татьяна согласилась выслушать и отпустить воровку, которая очень обещала, что постарается уговорить своего сожителя оставить бабку-травницу в покое и никогда не наносить ущерб Татьяне и людям из ее окружения.

Когда возвратились с прогулки Любовь Петровна и Игорь Свиридович, Татьяна вышла к ним, будто только что проснулась. Она сказала, что хорошо отдохнула и может, например, приготовить ужин.

— Нет, мне неудобно, — сникла Любовь Петровна. — Ты, дочка, и так нам много помогаешь.

— Я из корыстных побуждений, — засмеялась Татьяна. — Давайте поужинаем сегодня все вместе, — предложила она.

— Тогда готовь, — согласилась хозяйка и пошла к клиентам, которые начали прибывать.

Когда вечером появился Григорий, Татьяна вдруг отказалась ехать домой.

— Вы же меня не прогоните? — спросила у Любови Петровны.

— Да кто же такую помощницу может прогнать?! — засмеялся Игорь Свиридович. — А уж цокотуха, так заслушаешься, — сказал он Григорию. — И голосок такой милый, как колокольчик. Кажется, слушал бы и слушал. Она мне, пока готовила ужин, немало нового рассказала, будто я в компании побывал.

— А что случилось? — водил Григорий глазами между собеседниками. — Вы от меня что-то скрываете.

— Ничего не случилось, — ответил Игорь Свиридович. — Разве, может, женщины о чем-то договорились.

— Ни о чем мы не договаривались, — ответила Татьяна. — У меня просто возникло такое желание. Мне приятно находиться с этими людьми.

— А уж как нам приятно, — повела плечом Любовь Петровна, — так и не сказать. Молодое существо в доме — это большая роскошь, настоящее счастье.

Татьяна провела Григория за ворота, излагая, что он должен ей привезти с продуктов, одежды и косметики и просила о ней не беспокоиться, а лучше каждый вечер приезжать на ужин.

3

Это была последняя ночь, которую Татьяна проводила у Огневых, завтра ее лечение заканчивалось и надо было ехать домой, а через два дня они с Григорием уже должны быть на море. Татьяна беспокоилась: как оставлять двух беспомощных пожилых людей здесь одних? Рассказывать о еще одной попытке их ограбить, которую она предотвратила, Татьяна не стала — не хотела пугать их. И помалкивать о еще одном возможном нападении было опасно, ибо предупрежден, значит, вооружен. Но как и чем они могли защитить себя, даже зная заранее об опасности? Разве что своевременно убежать, но и то — те бандиты их догонят. У нее, конечно, была одна идея, но весьма смелая для того, чтобы ее все одобрили.

Наконец Татьяна решила, что обсудить ту идею они с мужем могут и завтра, с тем успокоилась, не прекратив, тем не менее, взвешивать, смирились ли те двое бандитов со своим поражением здесь, или, может, замышляют что-то еще худшее. Татьяна все взвешивала, правильно ли сделала, что тогда отпустила девушку? А что ей оставалось? Ведь в ином случае она должна была б держать ее связанной или под пистолетом, пока не приедет Григорий и не вызовет милицию. А что потом говорить представителям власти о своем оружии? Садиться в тюрьму вместе с бандитами? Нет уж, обойдемся. Итак, все она сделала правильно.

С одной стороны, интуиция подсказывала, что доверять рецидивисту и воровке нельзя, их обещание ничего не стоит. Да они и сами доказали это повторным нападением на Огневых. В лучшем случае речь могла идти только о том, насколько впечатляюще она их напугала. И здесь Татьяна сомневалась — ее разговор с ними никак не был похож на бандитскую разборку — лексикон не тот и методы не те. Это же не Дыдык, который привык сидеть на шее у приличных дам и решился на преступление от крайнего отчаяния. Да и потом, какое-то время их может сдерживать страх, а потом они к нему привыкнут и возьмутся за старое ремесло.

В связи с этим ее беспокоил вопрос, продолжают ли те двое наблюдения за двором Огневых или нет? В течение всех следующих дней она старалась обнаружить поблизости чужой глаз, но его якобы не было. Хотя это впечатление могло быть и ошибочным — за ними могли следить издалека, и это заметить ей просто не удалось бы.

А с другой стороны, Татьяна чудесно понимала, что всю кашу неприятностей заварили именно они с Григорием. Вот если бы Григорий не помешал мошеннице украсть в Огневых деньги, когда приехал к ним впервые, и если бы преступники не напоролись на Татьяну при второй попытке ограбления, то сейчас обобранные люди тихо проклинали бы жизнь с потерянными надеждами на лечение Игоря Свиридовича и не имели бы других хлопот.

Э, нет, одернула себя Татьяна, просто кражей дело не завершилось бы, ведь преступники задумали взять под свой контроль доходный, по их мнению, траволечебный «бизнес» Любови Петровны и превратить жизнь двух беспомощных, беззащитных людей в каторгу, в сущий ад. Просто их с Григорием послано им на спасение. Значит, они не только по своей совести, а и по велению неба не имеют права оставлять Любовь Петровну и Игоря Свиридовича на произвол судьбы, а откровенно выражаясь — на смерть. Так как теперь назойливые бандиты, не рассчитывая, что им удастся превратить Любовь Петровну в постоянный источник доходов, просто распустят руки и отомстят на всю катушку за несостоявшиеся планы. Вполне могут убить.

Вдруг Татьяна поняла, что у нее есть возможность проверить свои подозрения относительно возможной угрозы для Огневых. А затем почему-то вспомнила слова Эдмонда Германовича о том, что ей послана свыше какая-то миссия и только ради нее она уцелела в аварии. Выходит, что так и есть — она должна помочь двум людям, страдающим от изолированности, бандитских посягательств и беспомощности.

— Я сегодня еду с тобой домой, — заявила она мужу после совместного ужина, как в последнее время у них повелось. — Грузи в машину мои вещи!

И она встала из-за стола и взялась подчеркнуто демонстративно выносить и складывать в салон машины все подряд.

— Чего это ты вскочила? — забеспокоилась Любовь Петровна. — Дочка, может, я тебя чем-то обидела? Так, кажется, нет. Ты же завтра собиралась домой.

Татьяна подошла к женщине ближе и тихо объяснила:

— Прощаемся нарочно, я к вам незаметно вернусь, только поддержите мою игру. Потом все объясню, — а вслух промолвила: — Все, все! Закончились мои мучения с отварами и примочками. Ура!

Бедный Игорь Свиридович ничего не понимал, ему никто не объяснял ситуацию, так как Любовь Петровна после Татьяниных слов только побледнела и примолкла. Она села рядом с мужем и поглаживала его по руке.

Татьяна носилась из дома к машине и назад, как вихорь, подгоняла Григория, приплясывала и напевала. Григорий, видя, что она сгребает все подряд — свое и чужое, — ни о чем жену не расспрашивал, привык, что она зря ничего не делает. Значит, так надо. Он только ненароком бросал хозяевам:

— Мы вас не грабим, не бойтесь. Татьяна что-то задумала.

В конце концов после почти часового демонстративного собирания Татьяна и Григорий зычно и сентиментально распрощались с хозяевами, с долгими поцелуями и громкими благодарностями, и поехали. Возле ближайшего затененного, но оживленного места, откуда нельзя было увидеть, куда девалась машина, Григорий остановился.

— Объясни, что произошло, — обратился он к жене.

И Татьяна кое-что рассказала ему, не вспоминая, конечно, об оружии и о рассказе задержанной преступницы. Сказала, что испугала воров и они убежали с угрозами расправы. Не преминула и своих выводов о том, что именно они с Григорием заострили отношения Огневых с бандитами и потому должны взять ответственность за безопасность беспомощных людей на себя.

— Ничего мы не заострили, — возразил Григорий. — Не накручивай себя. Тех отношений просто не существовало, мы подвернулись Огневым тогда, когда к ним пришла беда. Мы их дважды спасли. Значит, они — наши крестники и мы должны оберегать их дальше.

— Поэтому я сейчас вернусь к ним. Переночую там в последний раз, а дальше видно будет.

— А что видно? Ты после этого будешь спокойно отдыхать на море?

— Нет, конечно. Есть у меня одна мысль. Не знаю, как ты к ней отнесешься.

— Я почти знаю, что это за мысль.

— Что? — заиграла глазами Татьяна.

— О том, чтобы они пожили у нас, пока мы будем отдыхать.

— Немного не угадал, хотя и очень близко, — сказала Татьяна. — Но скажи, ты против такого варианта или не возражал бы?

— Никогда! Они мне очень симпатичные, честно. Но ты говоришь, что я не угадал.

— Да, я имела в виду мой дом. Пусть они туда заселяются и живут постоянно, не только на время нашего отсутствия.

— Чудесно! Я именно это и имел в виду, говоря, что относительно твоего дома у меня есть хорошая идея. Вот! Так чего тянуть? Давай сейчас им это предложим.

— Пойми, им будет неудобно принимать от абсолютно чужих людей такое внимание, или подарок, не знаю, как сказать. Их надо подготовить.

— Но мы скоро уезжаем, — напомнил Григорий.

— Поговорим с ними завтра, — сказала Татьяна. — Все, я пошла, здесь километров пять топать.

— Я утром наведаюсь, — пообещал Григорий.

4

На землю спускалась непроглядная ночь. Небо, как изношенное аспидное покрывало, пропускало в свои неисчислимые прорехи блеск звезд, тем не менее без луны их бесшабашного старания было мало для освещения земных пространств. И здесь, помаленьку бултыхаясь в купели мрака, смывая с себя усталость дня, все засыпало: замолкали щебетать птицы, травы клонили вниз свои гордые головки, унимались животные, и только благоухание, вырвавшись из раскаленных, растревоженных солнцем цветочных сердцевин, густо нависало над миром, проникало в сны людей и навевало им прекрасные чары.

Татьяна вышла из машины, сошла с дороги и пошла назад вдоль поросшего травой пологого склона, пробираясь к усадьбе Огневых напрямик. Она очень волновалась и торопилась оказаться там как можно быстрее. Вполне конкретное тревожное ощущение подгоняло вперед — к сожалению, для него были основания. Она теперь знала, что за Андреем и девушкой, которая осталась для нее безымянной, никакая иная сила не стоит. Просто один из многочисленных бандитов недавно вышел на волю, как водится, нашел себе подходящую «дурынду с хатой» и теперь старался взять под контроль деятельность бабки-целительницы — устроиться с постоянным доходом.

— И он, — рассказывала девушка в день ее задержанная Татьяной, — не отступит от своих намерений, хотя ты его убей.

— Только что ты обещала, что постараешься отвадить его от них, — напомнила тогда Татьяна.

— Постараюсь, но за успех не ручаюсь, у него нет другого выхода, — сказала она, будто под большим секретом.

— А пойти работать он не пробовал? — так же заговорщицки прошептала Татьяна.

— Он болен туберкулезом, и работать или как-то проникнуть в солидный бизнес не может.

— Подозреваю, что он будет переть напролом, — вслух сказала Татьяна, раздумывая, что ее может ждать в будущем.

— Да, — подтвердила задержанная. — Он никогда не смирится с поражением от какой-то шалавы. Как дурной.

— А как он вышел на бабку-целительницу? — спросила Татьяна.

— Через свою мать, — ответила девушка. — Она возила его к этой бабке лечиться. Из-за того, что бабка сразу узнала бы его, он и послал для начала меня. Ну, так сказать на разведку и заодно вынуть кубышку, которую он подметило во время визитов к бабке, — добыть деньжат на первое время.

— А как он дальше собирался действовать?

— Я должна была постоянно изводить бабку мелкими кражами, а потом появился бы он и предложил свою защиту, ну, на определенных условиях, конечно. И надавил бы на нее, если бы она начала сопротивляться. Сначала взял бы на испуг, что разрушит бизнес, а потом дожал бы тюрьмой за то, что она лечит людей незаконно.

— Приятный мужик, — сказала Татьяна. — Правда?

Девушка пожала плечом:

— Гнида, конечно. Но и самой не лучше на свете жить.

Монотонно одолевая расстояние, Татьяна устало вздохнула — долго и тяжело ей придется воевать. Правильно, что она за искренний рассказ отпустила девушку домой. Во-первых, та еще не совсем потерянная и ей рано идти за решетку. А во-вторых, теперь ей, Татьяне, известно, что для спокойной жизни Огневых надо сломать хребет одному чахоточному Андрею. А для этого достаточно набраться терпения и подождать — время играет на ее стороне. Пока она будет отбивать «наезды» рецидивиста на бабку, его болезнь сделает свое дело. Вот и придет сказочке конец. Ну сколько он еще протянет? Пусть год, пусть два. Да он и не будет трогать Любовь Петровну, если та переберется в Славгород и прекратит свой бизнес на траволечении. Но чем они будут жить тогда? Идти работать Любови Петровне уже поздно, да и нельзя оставлять на целый день без надзора слепого Игоря Свиридовича. А получать пенсию им еще рано. А может, они ее и не заработали. Неизвестно. Ой… Татьяна еще раз тяжело вздохнула, сознавая, что такое охваченный идеей-фикс бандит, — девушке, принявшей его к себе, не удастся отвернуть покушения на Огневых.

Сейчас ничто не отвлекало Татьяну от взятой на себя миссии: ни безлунная ночь, жутью окутывающая мир; ни тихая красота степи; ни разлитая вокруг суспензия мудрости, которая в такой час всегда погружает человека в размышления и побуждает обнаруживать там особенно глубокие истины, делать заключения или что-то планировать — все ее мысли работали на то, чтобы правильно поговорить с гостеприимными хозяевами и выстроить линию их защиты с наименьшими потерями.

Она взглянула на изрядно посеревшие в наступающей ночи холмы на противоположной стороне небольшого оврага: некоторые из них укрывала густая лесистая поросль. Слева виднелась разрушенная ферма, а рядом торчал остов бывшей ветряной мельницы — говорят, этот ветряк здесь стоит еще с тридцатых годов. Люди его берегли как реликвию, воспоминание о дедах-прадедах. А теперь «счастливым и свободным» потомкам не до того, как говорится, им: не до жиру — быть бы живу. Так вот он, замечательный пункт наблюдения! Если смотреть с ветряка, то все село лежит, как на ладони, особенно крайняя на противоположном склоне улица и дом Огневых на ней.

Татьяна взяла вправо, нырнула под защиту посадки, которая черной массой сопровождала тропу, пошла, не озираясь, чтобы не нагонять на себя страха. Она понимала, что ее ждет трудная ночь, она это ощущала нервами, и потому готовилась к ней, как внутренне, психологически, так и на физическом, материальном уровне: смотря под ноги, где валялись сбитые бурей ветки деревьев, подыскивала себе подходящую, сучковатую дубину. Такую чтобы килограммов пять-шесть весила и была удобной для замахивания. Ага, хорошо было пользоваться подобным оружием в Гришином дворе, где и места для хорошего размаха достаточно, и свидетелей не было. А здесь? Здесь что в комнате не развернешься, что хозяйку испугаешь до безумного крика — все не то. Нет. Но не бегать же перед ней с пистолетом в руках — бедная женщина потеряет представление о реальности, подумает, что на ее глазах воюют два мафии.

Супруги Огневы еще гуляли на дворе, когда Татьяна, тенью пройдя под стенами, нырнула к ним в дом.

— Я вас в доме подожду, — только и промолвила. — А вы еще погуляйте.

Не включая свет и не раздеваясь, зашла в свою комнату и села на кровать. Минут через несколько зашли и хозяева, покончив со всеми делами по хозяйству.

— Ой, — вдруг вспомнила Любовь Петровна, — забыла собачку отпустить, пусть побегает на воле, — и она выскочила из дома.

— Дочка, — позвал Татьяну Игорь Свиридович, включая телевизора. — Дитя мое, подойди быстро, пока мы одни.

Татьяна, скоро опамятовавшись от непривычной нежности, — никак не удавалось привыкнуть, что сельские люди часто так обращаются к младшим в доказательство своего доверия или приязненного отношения к ним — зашла в гостиную и села возле хозяина.

— Я рядом, — рассеянно предупредила она, все еще примеряясь к беседе с Огневыми, так как без них никак не находила решения задачи.

— Чувствую, что у нас назревают военные действия, — сказал Игорь Свиридович, положив руку на ее плечо. — Подожди, — остановил Татьяну, которая хотела на этих словах перебить его. — Некогда нам. Так вот, я, к сожалению, ненадежный помощник, скорее бремя. А ты знай вот что: там за печкой лежит сверток, в нем пистолет, кстати, военного образца и стреляет с сильным звуком, поэтому используй его в крайнем случае. Патроны тоже там лежат. И не бойся, в случае надобности я перед законом все возьму на себя. А под кроватью лежат пятикилограммовые гантели. Это тоже хорошее оружие, не пренебрегай им. Ты их сейчас забери оттуда и положи туда, где они могут тебе потребоваться. Так, что еще?

Видно было, что мужчина волновался, но искренне старался быть полезным. Даже в беспомощном состоянии он не перестал ощущать свою ответственность за безопасность женщин.

— Надо установить дежурство, — предложила Татьяна, понимая, что проницательного мужчину нельзя обмануть, ей не удастся усыпить его бдительность. Поэтому надо говорить откровенно, ну может, чуточку что-то смягчить.

В это время в дом вернулась Любовь Петровна. Озабоченность не сходила с ее миловидного лица, оставляя и снопик вертикальных морщин на переносице, и складки вокруг опущенных вниз уголков губ.

— Собаку я отпустила. Что еще делать? — спросила она, обращаясь к обоим, сидящим в доме. — Таня, дочка, ты же ничего не говоришь. Разве мы с мужем какие-то детективы? Сидим с ним, думаем, что случилось, чего ты переполошилась, что оно дальше будет. Прямо руки опускаются, ни к чему душа не лежит. В чем дело? Что происходит?

— Это все только мои подозрения, — сказала Татьяна. — На ваш бизнес, Любовь Петровна, положил глаз один бандит, которого вы когда-то лечили. Позавидовал вам. Теперь он старается терроризировать вас и этим заставить платить ему дань. Для исполнения задуманного нашел помощницу, которая для начала должна была украсть ваши сбережения. А когда нагрянул Григорий и не дал этого сделать, они повторили попытку — в тот день, когда вы ходили гулять на Днепр, а я оставалась отдыхать дома. Помните? — слушатели дружно кивнули головами. — Я едва отбилась от мужика, после того как поймала воровку на месте преступления. Он почти силой ломился в дом, чтобы освободить ее. Да, — Татьяна повернулась к Любови Петровны, — она залезла сюда через окно и снова рылась в вашем шкафу. Если я их прогнала недостаточно убедительно и они не отказались от своего намерения, то до сих пор следят за вами. А если так, то по нашей вечерней суете должны понять, что сегодня ночью вы остались одни, без защитников и можно еще раз попытаться ограбить вас. Вот я и готовлюсь к этому.

— Значит, война, я не ошибся, — сказал Игорь Свиридович.

— Не везет нам, как не то, так другое, все не как у людей, — задумчиво сказала Любовь Петровна. — Значит, надо продержаться до утра, а там еще что-то придумывать.

— Вы сейчас еще посидите, посмотрите телевизор, делайте все, как всегда, а потом ложитесь спать. А я буду дежурить. Вдруг что, я вас разбужу. Не полезут же они в окно нахрапом.

— Если мы будем спать, а ты нет, то это не называется дежурством, — сказала Любовь Петровна. — Давай договоримся иначе. Ты спи сейчас, а я посплю во второй половине ночи.

— Нет, Любовь Петровна, вам завтра больных принимать, вы должны быть свежей.

— Вы о мне не забыли? — отозвался Игорь Свиридович.

— Вы больной, вам вообще об этом деле неполезно знать. Но уж коли я где-то ошиблась и разрешила вам догадаться о происходящем, то хотя бы не проситесь на фронт, — сказала Татьяна.

— Эх, дочка, не дай Бог тебе что-то знать о настоящем фронте! — вздохнул мужчина. — Разберемся по сути. Кто из нас самый крепкий здоровьем и самый выносливый?

— Это я, — отозвалась Татьяна.

— Кому завтра более всего надо быть в форме?

— Любови Петровне.

— Ну, вот. Выходит, что лучшее время для дежурства мы отдадим Любови Петровне, а самое трудное — нашей Тане.

— Как это?

— С вечера будет дежурить Любовь Петровна, а мы поспим. Потом заступишь ты, Таня, а под утро я тебя сменю, и ты еще немного поспишь.

— Я согласна. Для меня заснуть или проснуться в любое время дня и ночи не составляет труда, — согласилась Татьяна.

Они еще обсудили детали и методы дежурства, поговорили о возможных вариантах действий со стороны настырного бандита и разошлись по своим «постам». Татьяна, имея некоторый опыт отражения бандитских нападений, думала, что она, передав смену после ночного дежурства, постарается уже не заснуть, так как это будет самое тяжелое время для старого человека — время перед утром, когда больше всего хочется спать. А разная нечисть в как раз в этот период и наносит удары. И хотя сейчас почти в половине четвертого начинает светать и можно думать, что при свете дня им ничего не будет угрожать, но это было эфемерное впечатление. Бандиты дважды лезли в дом именно среди дня. Кроме того, нельзя в опасной ситуации полагаться на не видящего человека, тем более что слепота у Игоря Свиридовича появилась недавно и не успела скорректировать в организме более тонкий слух.

Однако все Татьянины расчеты полетели кувырком. Ей показалось, что она только что заснула, хотя стрелка часов подбиралась к часу ночи, когда внутренний часовой забил тревогу, принудив резко раскрыть веки и неслышно вскочить на ноги. И все равно неприятности снова ее застали неожиданно.

А дело было так. Любовь Петровна немного успокоилась после вечерних разговоров, так как кругом было тихо и спокойно, даже песик помалкивал, честно дежурила и слегка подремывала перед экраном телевизора. В положенное время уже собиралась будить на смену Татьяну, как вдруг ощутила посторонний запах, который сразу не распознала. Потом поняла, что это пахнет дым — у нее что-то горело. Она, конечно, переполошилась — надо же сдать дежурство в порядке: проверила все розетки и выключатели, глянула на электрический чайник, пошла на веранду проверить газовую плитку. Все кругом было в порядке. Тогда она заподозрила, что забыла отключить газовый баллон в летной кухне, где вечером варила кашу собаке. Ну нет, чтобы перейти туда из дома — здесь был внутренний ход через амбар, — так не захотела тарахтеть и будить домочадцев, пошла со двора. Проверила все в летней кухне, заглянула даже в сарай и в погреб — нигде ничего не горело. Она постояла во дворе, присматриваясь и принюхиваясь, откуда может нести дымом, а потом направилась в дом.

На самом пороге ее обхватили сзади, заткнули рот кляпом, завязали глаза тряпкой, бросили на стул и прикрутили к нему.

Преступники насмотрелись дурацких фильмов о воровстве, подумала Любовь Петровна, где-то подожгли мусор, чтобы вызвать подозрение в пожаре, и наблюдали, куда она побежит деньги спасать. Видно, подсматривали в окно, как она металась по дому, потом следили за ней во дворе. А она их разочаровала, так как даже не подумала о стеклянной банке с деньгами, недавно закопанной на грядках с луком, — там ей никакой пожар не страшен.

— Где деньги? — услышала она вопрос, произнесенный сдавленным голосом прямо над своим ухом. — говоры, с…! Иначе изуродую! Убью!!

Любовь Петровна этот приглушенный голос истолковала не так, что бандиты боятся поднимать шум, а так, что они хотят остаться неузнанными, и она изо всех сил старалась вспомнить, кто это говорит, кого это она лечила от туберкулеза, но такого случая вообще не помнила. Да и не могла помнить. Хотя этот террорист в самом деле был туберкулезным и в самом деле узнал о целительнице по лечению у нее, но лечился здесь не он, а его мать и не от туберкулеза, а от рожи. Он просто привозил мать сюда и увидел здесь большую очередь. Тогда и подумал о бабкиных доходах и о том, чтобы добраться до них.

Но скоро бедная женщина поняла, что ошибалась, — бандиты выманили ее из дома не каким-то невинным огнем, а настоящим пожаром — она услышала, как загоготал вблизи от нее огонь, и ощутила горячий воздух, шедший с той стороны. И уже не думала о себе, а старалась подать знак тревоги оставшимся в доме. Как там ни тормошили ее, как ни допрашивали о деньгах, как не били, а она только извивалась всем телом, изо всех сил кричала, выдувая воздух через нос, била ногами об землю. В конце концов ей удалось перекинуть стул и вместе с ним упасть. В миг падения она поняла, что попадет головой на каменные ступени веранды, но что-то изменить уже не успевала.

Татьяна проснулась без видимых причин, но сразу сориентировалась в происходящем, хотя и почуяла, что немного опоздала. Мигом она была уже на ногах, выглянула со своей комнаты, убедилась, что хозяйки в доме нет и что ее терзают на улице, и решила применить уже испытанный метод — отвлечь внимание преступников на себя. Она вышла из комнаты и только вознамерилась как-то даты о себе знать, как услышала голос Игоря Свиридовича.

— Кто здесь? — коротко спросил он.

— Это я, не волнуйтесь, — сказала она. — Перейдите в мою комнату и ждите — я скоро освобожусь и выведу вас отсюда. А если сможете, то через окно выбирайтесь на улицу, бандиты стоят у порога и не увидят вас.

— Где Любовь Петровна?

— В безопасном месте, — сказала Татьяна, не уточнив, что там и как, ибо сама того не знала.

То, что она увидела, выглянув из двери, ее ужаснуло: Любовь Петровна неподвижно лежала на земле в какой-то странной позе. Во тьме Татьяна не поняла, что женщина была привязана к стулу, но увидела, что ее голова лежит на ступенях, а возле нее суетится Андрей, стараясь понять, жива его жертва или нет.

— Подай воды! — приказал он, и Татьяна увидела, что из темноты вышла знакомая уже девушка.

— Как я тебе ее подам? Тяни тетку под кран, — огрызнулась она.

— Ни с места! — закричала Татьяна. Она предположила, что у Любовь Петровны может быть черепная травма, тогда ее нельзя тормошить, не то что таскать по земле: — Отойди от женщины!

Бандиты изумленно переглянулись и вдруг оба прытко бросились к ней.

— Ах ты зараза! Как ты здесь оказалась?

Татьяна прошмыгнула назад в дом и ткнулась спрятаться за дверью гостиной, но там что-то стояло. Она осторожно тронула ногой этот предмет. Это оказался маленький стул, наподобие детского, на котором любила сидеть Любовь Петровна, когда перебирала травы. Татьяна тихо встала на него и подняла над головой пятикилограммовую гантель. Правда, проснувшись и удостоверившись в откровенном разбое, на который решились недавние более-менее безобидные воришки, она успела достать из-за печки пистолет, о котором говорил Игорь Свиридович, и сейчас это оружие было при ней.

— Ищи деда, — гулким в тишине шепотом произнес мужской голос. — И не церемонься с ним. А я займусь молодухой.

Судя по звукам, девушка пошла в комнату Игоря Свиридовича, и Татьяна похвалила себя за сообразительность, что посоветовала ему уйти оттуда.

Сам же главный бандит шагнул на порог гостиной и замер, взвешивая, где может быть Татьяна. Как ни удивительно, он уже совсем осмелел, поверил в собственную скорую и окончательную победу, поэтому подсвечивал себе фонариком. Вот он осторожно повел им за дверь гостиной, освещая пол и присматриваясь, не стоит ли там кто-то. У Татьяны сердце опустилось в пятки, ведь в свете фонаря она ничего не видела перед собой и не могла бы оказать сопротивление. Но бандит, заметив ножки стула, успокоился, начал осматривать другие участки комнаты. Казалось, он так стоит уже сто лет, а огонь тем временем проникал в дом, затягивал комнаты дымом, ухудшая и без того нулевую видимость в темноте, мешал дышать. В горле Татьяны появилось першение, что вот-вот могло послужить причиной кашля. Кроме того, надо было спасать от огня Игоря Свиридовича и отнести подальше от дома Любовь Петровну, находящуюся без сознания.

Татьяна не могла больше ждать, она сняла с пальца обручальное кольцо и бросила подальше от себя, чтобы сложилось впечатление, что она старается спастись бегством через окно. Бандит бросился на звук, и Татьяна, только что он сделал шаг и ответ в сторону луч фонаря, с размаху обрушила на его голову свою гантель.

Падение вырубленного из сознания рецидивиста сопровождалось страшным грохотом, на который сюда прибежала девушка. Видно, она подумала, что ее сожителю нужна помощь в том, чтобы связать поваленную на пол «молодуху».

— Как ты здесь? — спросила она.

Татьяна еще не успела оклематься от радости, что хоть на некоторое время обезвредила основного противника, как здесь налетела эта шавка. Татьяна автоматически выхватила из-за пояса пистолет и долбанула его рукоятью девушку по темени. Та беззвучно свалилась на пол, и Татьяна бросилась назад в прихожую.

— Игорь Свиридович! — громко позвала она. — Вы где? Можно выходить!

Но на ее крик никто не отозвался. Побеждая дым и языки пламени, уже вытанцовывающего в комнатах, особенно возле окон, она заскочила во все спальни, прошлась рукой по постелям и диванам — Игоря Свиридовича нигде не было. Татьяна старалась вспомнить, откуда звучали шаги девушки, которая должна была обезвредить хозяина, но ей показалось, что та его даже не нашла. Итак, он успел покинуть дом через окно, — подумала Татьяна и выскочила на улицу.

Любовь Петровна лежала так же неподвижно, как и раньше. Пришлось осторожно поднять ее за плечи и оттянуть на безопасное расстояние от пламени, уже охватившего почти весь дом. Только теперь Татьяна обнаружила, что та была с завязанными глазами и прикована к стулу, а в ее рот бандиты запихнули такую большую тряпку, что как только горемычная выдержала такое издевательство над собой и не задохнулась. Ощутив осторожные прикосновенья и поняв, что возле нее находится кто-то доброжелательный, женщина застонала. Спотыкаясь и размазывая по лицу пот и копоть, Татьяна побежала в кухню за ножом, затем вернулась к Любови Петровны и освободила ее от веревок, повязки на глазах и кляпа.

— Игорь… — сразу простонала женщина.

— Ему ничто не угрожает, — успокоительно сказала Татьяна, осматривая голову пострадавшей. Не обнаружив глубоких ран, она смелее потащила ее со двора.

— Документы, — снова едва слышно промолвила та. — В среднем ящике комода, там старый ридикюль. Спасите его.

— Сейчас, — Татьяна оттянула Любовь Петровну за ворота и оставила одну.

Во дворе, хорошо освещенном пламенем, она осмотрелась. Увидев простыню, что сушилось на веревке после стирки, сорвала ее, быстро намочила под краном и набросила на себя. В таком виде нырнула назад в дом. Там снова начала громко звать Игоря Свиридовича. Продолжая искать документы, заскочила в гостиную, наощупь нашла комод, пару раз ткнувшись мимо него, наконец открыла нужный ящик и нашла там подобие кожаной сумки. Сначала взяла этот предмет, а потом усомнилась, что это ридикюль с документами, порывисто вытянула весь ящик и с ним понеслась на улицу. Она была уже на пороге, продолжая звать Игоря Свиридовича, когда вдруг услышала отклик — ей показалось, что где-то в переходе между домом и летней кухней прозвучал задавленный кашель. Не выпуская из рук своей ноши, Татьяна побежала в направлении услышанного звука. В доме уже все полыхало, и, выбегая из него, приходилось преодолевать фронт огня. Но она об этом не думала.

В самом деле, сразу за дверью перехода Татьяна споткнулась о лежачего Игоря Свиридовича, который даже не старался двигаться. Она отставила ящик с документами, набросила на мужчину мокрую простыню, ловко закинула его себе на спину. И в таком положении, придерживая одной рукой спасенного хозяина, а другой подхватив ящик с документами, через летнюю кухню — здесь было безопаснее — вывались на свежий воздух. В конце концов все они оказались в безопасности, расположившись лагерем за воротами.

С обеих концов улицы к ним уже бежали люди. Кое-кто был с ведром, другие несли аптечки, кто-то бежал с лопатами или просто так.

И здесь Татьяна вспомнила, что в огне остались еще два человека. Не тратя времени, не ожидая ничьей помощи, она снова побежала в дом, обмотавшись мокрой тканью. Горели уже не только деревянные части окон и дверей, перекрытий и потолка, но и стены, не говоря о крыше, превратившейся на сплошной костер, в котором с потрескиванием и гоготаньем ярилась выпущенная на волю сокрушительная стихия.

Девушку она нашла быстро и подтянула ближе к выходу, потом принялась искать ее сожителя, которого та называла Андреем, но мужика на том месте, где он упал от Татьяниного удара, не было. Зато слышался его кашель дальше возле окон. Татьяна, убедившись, что он очнулся и сам пытается выпрыгнуть в окно, вернулась к девушке и ползком выволокла ее на улицу. Оттаскивать дальше к воротам не стала — не хотела терять время, а оставила возле колонки с водой. Огонь туда не доставал. Третий заход в огонь казался Татьяне закономерным и после двух первых, закончившихся успешно, почти безопасным. Остановить ее было некому, так как люди, прибежавшие на помощь погорельцам, хлопотали возле Огневых, видя, что дом они уже не спасут.

Татьяна подбежала к порогу, едва различая между длинными красными языками пасти, пожиравшей дом, дверной проем, когда стена пламени полыхнула еще сильнее, зашлась искрами и распласталась по земле, выбрасывая во все стороны совсем жирные дымы.

— Таня! — услышала она женский вопль, и вместе с этим ее фигуру, завернутую в белое, подмяло под себя горячей волной и отрезало от мира.

Но последним восприятием Татьяны был не этот вопль, а собственная мысль о том, что она не должна подставлять под удар Игоря Свиридовича, должна спрятать его пистолет до того, как здесь появятся официальные лица. Может, именно это и спасло ее, так как невероятным усилием воли, прижимаясь к влажной после ночи земле, она отползла от опасного места, вся охваченная танцующим огнем.

К ней уже спешили на помощь, кто-то сбивал пламя, кто-то срывал горящую тряпку, а кто-то просто плеснул на нее ведром воды. Чтобы там ни помогло, но Татьяна, пошатываясь, поднялась и побрела в сторону кустов, махнув рукой, чтобы за ней не шли, с таким видом, будто ее замутило. Она наклонилась под ветвями до самой земли и долго люди видели только ее согнутую спину. Затем уже более твердым шагом Татьяна возвратилась назад, вытирая лицо.

— Как здесь мои спасенные? — спросила она, видя, что все трое вынутых ею из пожара людей уже очнулись и сидят, опираясь спинами об забор и вытянув ноги в сторону улицы. — Скоро приедет Григорий и отвезет вас в больницу, — успокоила она их.

— Господи, да у тебя волосы обгорели! — простонала Любовь Петровна.

— Правда? — Татьяна провела рукой по мокрой голове. — Переживем, — сказала спокойно. — Мне бы одеться, я замерзла.

В это время девушка, пособница бандита, начала подавать признака беспокойства. Сначала она незаметно отодвинулась подальше от Любови Петровны и Игоря Свиридовича, потом смелее откатилась в сторону от них, в конце концов на четвереньках полезла в кусты, растущие вдоль забора с внешней стороны улицы, где собственное и собрались погорельцы и их спасатели. Суматошная толпа, не зная кто она и какую роль сыграла в этой трагедии, не мешала ей приходить в сознание, так как серьезных повреждений на ней не было, а шок каждый преодолевает по-своему. Скоро ее совсем не стало видно в ночной мгле, которая только начинала рассеиваться. Когда о девушке вспомнили, то найти ее уже не удалось.

— Кто была эта девушка? — спросил кто-то из соседей у Татьяны.

— Не знаю, пришла поздно вечером, сказала, что ей нужны какие-то редкие травы. Любовь Петровна уже отдыхала, поэтому я предложила ей остаться здесь на ночь.

Любовь Петровна, услышав те слова, облегченно вздохнула — не надо будет разбираться с поджогом, давать кому-то объяснение, кому-то предъявлять обвинение. Она мало верила в действенность следственных органов и вообще в справедливость судебной системы. Так для чего затеваться? Ее больше всего беспокоило состояние здоровья Игоря Свиридовича, получившего немалые ожоги и нуждающегося в серьезном лечении. Народных методов здесь было недостаточно.

Побеждая боль от полученных от бандитов травм, Любовь Петровна поднялась и начала оказывать мужу первую помощь, причем обрабатывала ожоги и делала перевязки довольно профессионально — конечно, целительница должна уметь оказывать первую помощь при несчастных случаях. Ничего странного.

На рассвете, когда пожарище, все-таки залитое водой, лишь кое-где дымило, приехал Григорий и отвез пострадавших в больницу.

5

Об отдыхе на море можно было забыть — Татьяну снова госпитализировали, только на этот раз с ожогами лица и конечностей. Григорий оставил своих подопечных, пострадавших на пожаре, в приемном отделении, где их оформляли в стационар, и поднялся в кабинет дежурного врача, производившим осмотр. Тот уже сидел в кресле и разговаривал по телефону, и, как понял Григорий, именно о только что поступивших пациентах. Увидев посетителя, врач завершил беседу и приветливо показал Григорию на кресло у стены.

— Ваша жена задержится у нас недели на две-три, а потом долечится дома, — сообщил он Григорию. — И будет как новенькая.

— У вас же нет ожогового отделения, — сказал Григорий. — Дайте направление в область.

— Мы ее у себя оставим. Не волнуйтесь, наших возможностей хватит, чтобы справиться с ее травмами. А вот вашего отца придется везти в область, здесь вы правы.

— Это не отец, — недовольно буркнул Григорий.

— Ну тесть, какая разница? Ему нужна будет пересадка кожи, а там это сделают лучше.

Григорий только засопел, не прибегая к деталям, что жена пострадала в доме абсолютно чужих людей. Зачем? Еще прицепятся с вопросами, чего она там была ночью.

— А с пожилой женщиной что? То есть…. — Григорий замешался, — которую звать Любовь Петровна.

— С ней все обстоит благополучно. Сейчас этой больной окажут помощь, обработают и перевяжут раны, и забирайте ее домой. Она, как говорится, отделалась испугом. Правда, где-то получила травмы, не типичные для пожара.

— Что за травмы?

— В основном счесанная кожа, ссадины, ушибы и синяки по телу.

— Как же не типичные? Падала, наверное, когда от огня убегала, — сказал Григорий.

— Кстати, здесь не было криминала?

— С чего вы взяли? — с убедительной искренностью посмотрел на врача Григорий, предупрежденный Татьяной, что о поджоге лучше помалкивать; а последние детали она ему вообще не успела рассказать.

— Да у нее синяки такие, вроде ее связывали веревками. Тут, — сказал врач, показывая на запястье, щиколотки и верхнюю часть туловища. — Кроме того, у нее есть рана на голове и отмечаются признаки сотрясения мозга.

— Так, — не зная, как реагировать на сказанное, протянул Григорий. — Безусловно, спасая мужа и имущество, она тащила на себе что-то тяжелое, наверное, и падала, ушибалась, царапала себя. Старая женщина, что вы хотите.

— Может, — согласился врач. — Но это все у нее заживет в домашних условиях. Здесь нужны только время и чуткий уход. Пусть недельки с две побольше спит, хорошо питается и гуляет на свежем воздухе.

В кабинет заглянула женщина в белом халате.

— Можно?

— Заходите, — разрешил врач и встал из-за стола, протягивая Григорию руку для прощания. — Извините, у нас здесь спешные дела. Еще вопросы есть?

— Есть, — заторопился Григорий. — Кто отвезет… Игоря Свиридовича в область?

— Как раз, когда вы зашли, я договаривался c ожоговым центром областной больницы. Они согласны его принять.

— Спасибо. А кто отвезет его?

— А, — врач ударил себя по лбу. — Мы, конечно. Извините, я не понял вопроса. Уже сегодня он будет там, вечером можете посетить его. До свидания.

Любовь Петровна сидела на лавочке у входа в больницу. Вид у нее был жалкий: прежде всего бросался в глаза накинутый поверх бинтов, намотанных вокруг головы, грязный от копоти платок; сравнительно чистая одежда была ужасно измята, на руках и ногах виднелись многочисленные бинты, пластыри и места, просто обработанные зеленкой, ступни ног — босые.

Честно говоря, Григория просто мало била жизнь, или полученные уроки не шли ему в прок. Вот вчера вечером рассказала Татьяна, что на них может быть осуществлено нападение, сказала, что готовится к отпору бандитам, а он слушал и не представлял, что это на самом деле может произойти. Будто она ему сказку читала. А когда увидел утром, что у них произошло, — растерялся, как последний слюнтяй. Сколько же еще можно его учить?

Или вот с Огневыми. Сам же сказал, что они ему нравятся, что он хотел бы им помочь, что беспокоится о них, так как они напоминают ему родителей, а когда случилось несчастье, — обо всем забыл. Хорошо, что хотя бы вспомнил теперь слова, сказанные недавно Татьяной: «Та поговорка, что человек должен родить ребенка, выстроить дом и посадить дерево, является неполной. А от этого усечения — почти аморальной». «Почему?» — спросил удивленный Григорий, который не привык подвергать сомнениям и обдумывать общеизвестные истины, ибо фактически не владел привычкой размышлять о жизни. «Потому что человек еще должен досмотреть своих родителей, и, может, это — первейшая и главнейшая обязанность, так как именно она делает его человеком». Да! И прибавила задумчиво: «А у меня родителей нет. Значит, мне суждено кого-то другого досмотреть. Так почему бы не их?». Он еще тогда радовался, что она решила пригласить Огневых пожить в ее доме. А теперь ни о чем не позаботился бы, если бы не увидел Любовь Петровну в таком плачевном состоянии. Ну куда она, выйдя отсюда, подалась бы, бедная? Ужас! Григория аж в пот бросило от собственного тупоумия.

— А чего мы загрустили? — обратился он к Любови Петровне на манер врача, касаясь ее руки. — Садитесь быстро в машину и поехали домой.

— Какой дом? — заплакала женщина. — Там даже сарая не осталось. Все сожгли, изверги. Даже мои травы. А я ж их так тщательно собирала и сушила, так старалась! Что же я теперь буду делать…

— Поехали, поехали! Забудьте о том селе. У нас, слава Бог, есть для вас запасной вариант. С сегодняшнего дня будете жить в Славгороде, в Танином доме. Мы с ней вам удобства там устроим. И будет все, как в лучших домах, — с легким сердцем говорил Григорий, радуясь, что у него такая замечательная жена и что он может выручить из беды таких прекрасных людей, как эти Огневы. — Сейчас мы заедем к нам, просмотрим всю одежду, что осталась от моих родителей. Может, вам что-то на первой поре подойдет, так возьмете. А потом все, что надо, наживем. К счастью, все живы остались. Это главное.

— Спасибо, — откликнулась женщина. — Мы в долгу не останемся. Мне бы только Игоря на ноги поставить. А там мы вас не будем стеснять.

— Даже не думайте об этом! Вот живите, как возле своих людей, и все. Да вам об этом лучше моя Татьяна объяснит. У нее целая теория есть о судьбе, человеческом назначении и все такое. Я в этих материях не разбираюсь. Но от себя мы вас никуда не отпустим. Это наше окончательное решение.

— А ты же чей будешь, Гриша? — вдруг спросила Любовь Петровна.

— Я? — Григорий из неожиданности оглянулся на собеседницу, что сидела сзади. — Моя фамилия Летюк, это отцова, а мамина девичья — Куропат.

— Летюк… — повторила Любовь Петровна. — Не знаю… Может, он нездешний?

— Ага, — Григорий улыбнулся. — Мама с ним познакомилась, когда он был солдатом срочной службы. Их присылали в наш колхоз на сбор урожая. А родом он с запада.

— А мама твоя в девичестве очень красивой была, веселой, подельчивой. Все возле дома новые сорта цветов разводила и с людьми семенами и корешками делилась. Тогда это здесь было новинкой, и все удивлялись, откуда оно у нее.

— Разве вы ее знали? Вы же приезжие.

— Нет, не знала, — уже суше ответила Любовь Петровна. — Люди рассказывали.


Раздел 6 | Побег аферистки | Раздел 8







Loading...