home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ямщицкий дед

Как-то прослышали мужики — в Иркутском городе икона чудотворная объявилась: с кого хошь любые грехи разом сымет, коли помолиться перед нею усердно да свечку поставить. Подумали мужики и с поклоном к Еремею:

— Поезжай-ка, дедушка, помолись за себя да за нас… Грехов-то за жись нашу темную — о-хо-хо сколь накопилось! А за старухой твоей приглядим, дровишек али еще чего — все будет.

Еремей и кивнул согласно. Собрали мужики со всей деревня деньжат на дорогу, по гривеннику с каждого, и отправили старика. Приехал он в Иркутск, нашел церковь, где икона была чудотворная, свечу алтынную перед ней поставил, отбил поклоны с крестом: за мужиков, за их чад и за себя со старухою; через месяц возвернулся, объявил мужикам:

— Отмолил за всех, как положено. Пущай, души ваши будут спокойные.

Ну, а те, недовольные, в воскресенье к Еремею заявились — обстоятельно, дескать, поведай: как ехал, город Иркутский каков из себя, ну, и чудотворная какова?

Старик в это время зипунишко осматривал, углядел на заплате дырку и крякнул с досады:

— Ах ты, елова шишка, и здесь проносился!

Потом отбросил его, стал рассказывать про икону — как слёзы у богородицы из очей текли; город Иркутск описал — большой город-то, не чета деревушке нашей, и вдруг просиял, будто приятное вспомнил:

— А и хороша, чугунка-то… Ране сколь месяцев добираться на лошадях приходилось, а нонче в тридцать ден обернулся. Молодым-то меня купцы нанимали обозы стеречь, а потом и сам я извозом занялся. Страху, бывало, натерпишься, пока груз до места доставить: то пурга, то конокрады, то чаерезы-разбойники; одно спасенье — удаль, винтовка, да кони быстрые, ну, ещё Дед Ямщицкий когда выручит. Меня-то не пришлось, а кой-кого наших из беды вызволил…

Тут поперхнулся старик, заморгал.

— Эвон как… не туда меня повело, не об этом ведь надо…

Но мужики руками замахали:

— Ну-у-у, дед, коль начал, досказывай! — У мужиков глаза загорелись, к Еремею ближе подсели. Старик опять зипунишко в руки взял, чтоб дырку чинить, и продолжил…

В деревне Уськино, что у Московского тракта, Ерофей Клюкин жил. Смолоду не женился — девка обманула: парень к ней всем сердцем, а она покрутила да за другого пошла. Он больше ни к кому и не сватался, один хозяйствовал: землю пахал, овёс для лошадей почтовых растил — станции-то от самой Москвы по всему тракту стояли.

Как-то зимой случилось Ерофею в город ночью поехать. Дорога сначала лесом шла, потом по степи побежала, он вожжи-то и опустил, дескать, Гнедко сам по тракту довезёт.

Лежит в санях, в звездное небо глядит. Вдруг лошадь стала, и будто из-под земли бородатых двое. Кистенем Ерофея .по темечку, да хорошо — скользом прошло, не до смерти ушибли…

Очнулся — ночь на исходе, в голове шумит. Все ж приподнялся, по сторонам поглядел — лежит он на тракте в санях, а лошади нет, увели. Заплакал было Ерофей с горя, да услышал звон колокольчика. Подъехала тройка: один конь белый, другой вороной, третий рыжий, будто огонь. Кучер — старик бородатый — с облучка крикнул:

— Впрягайся вместо коня, Ерофей, да волоки, по моему следу.

Дернул вожжами, и полетели саночки, только пыль снежная столбом закрутилась, и хохот удалой послышался. А пыль шибче крутит, словно иглами лицо колет, ветер шапку сбивает. Ерофей не знает, как быть, а тут над головой опять крикнул кто-то:

— Впрягайся, не то замёрзнешь лежа-то!

Почесал Ерофей темечко ушибленное, впрягся и потащил сани. Во все глаза глядит, на сажень ничего не видит. Вскоре взмок, из сил выбился. Присел на снежный холмик. «Пропал», — думает. Вдруг морда лошадиная из темноты высунулась.

— Свят! Свят! Свят! — закрестился Ерофей, а морда к нему губами тянется. «Да это ж Гнедко мой!» — обрадовался он, вскочил, за шею коня обнял.

Вскоре снег реже пошел, светлее стало. Запряг Ерофей коня, хотел ехать, но увидел; из сугробчика, на котором сидел, нога торчит. Разгреб снег, а там бородатых двое лежат, скорченные. «Замерзли, поди»,— подумал Ерофей, да заметил: у обоих армяки на груди в крови свежей. Ерофей с перепугу в сани прыгнул и погнал в город. Приехал на постоялый двор, знакомого ямщика — Кузьму Дерюгина встретил, с их деревни родом, тот и повёл Ерофея в трактир. Выпили по маленькой, Ерофей рассказал, что с ним приключилось, шишку на голове показал. Ямщик подумал, сказал серьезно:

— Это, Ероха, ты Ямщицкого Деда встретил, гуляет он по дороге нонче: то юродивым нищим прикинется, то ямщиком удалым, то стариком кучером. Для нас он прямо спаситель — в округе давно разбойники безобразят. Всё норовят в пургу да в метель, чтоб следов не было. Управы на них нет, только Дедка Ямщицкий и гоняет их. А появился он вот как. Один из наших собрался груз ценный и срочный везти. Отец ему и говорит: «Солнце средь бела дня за тучи скрылось — быть метели». Тот не послушал: «Чего мне метели бояться?! Не впервой, да и ехать-то недалече».

Старик и успокоился, сына отправил, а через час такая вихритень поднялась, два дня бушевала. Как поутихла, люди с почтой отправились. В двух верстах от городка у дороги сугробчик увидели. Разрыли, а там парень сидит скрюченный, а лошадь и груз пропали. Сначала думали — замёрз, но потом в затылке дырочку обнаружили от пули. Отец-то, как увидел сына погибшего, так будто умом тронулся — всё продал, дочерям на приданое лишь малость оставил и сам исчез, будто в воду канул.

Вот с тех пор дух его и гуляет в метель, на тройке по степи разъезжает с гиканьем. Мы, ямщики, зовём его Ямщицкий Дедушка — потому как добрым людям худа не делает, говорят, даже конём аль деньгами одаривал. А с татем встретится — живьём не отпустит. Видать, он тебя спас от разбойников, а их порешил…

Помолчал ямщик, потом наклонился и Ерофею, сказал шёпотом:

— Говорят, он на постоялые дворы заезжает, в трактиры заглядывает. Выпьет, рюмочку и слушает — кто о чём говорит.

Посидели Ероха с Кузьмой ещё немного, выпили по последней. Ямщик вскоре ушёл, Ерофей один остался, сидит притихший, людей разглядывает. Глядит — в углу парни гуляют, подле них старик в тулупе чай пьёт. Пригляделся Ерофей: старик на того кучера, что в степи тройкой правил, шибко похожий. Подошёл он к старику, рукой за плечо тронул, но тот исчез сразу, будто не было. Ерофей глазами заморгал. А старик среди парней уж сидит, рассказывает что-то весёлое — те хохочут, закатываются. Ерофей к ним подошел, старика схватил за плечо. Парни на него уставились:

— Ты чего, мужик?

Но старик улыбнулся, встал, отвёл Ерофея в дальний угол и подал руку. Только тот взял её — старик опять исчез, а Ерофей почувствовал в руке что-то, глянул, а это кошель, денег полный. Стоит Ерофей, покачивается, понять ничего не может. Парни про старика, видать, сразу забыли, над Ерофеем подсмеиваются:

— Ишь, как набрался — земля не держит!

А трактирщик крикнул ему из-за стойки:

— Эй, мужичок, чего по углам шарашишься? Шёл бы спать.

Хотел Ерофей из трактира идти, да услышал вдруг — плачет кто-то. Оглянулся, а это трактирщица служанку — татарку молодую — у стойки грязной тряпкой хлещет. Он и вступился:

— Пошто девку забижаешь?!

Та в ответ:

— Будет знать, как посуду хозяйскую бить.

Ерофей тряпку выхватил:

— Сколь черепки стоят?

Трактирщик-то и подсказал сразу:

— Три целковых плочено!

Достал Ерофей трешницу, кинул ему, а тот увидел у него кошель, деньгами набитый, глазами заморгал и говорит:

— Посидел бы ещё, водочки выпил.

Ерофей и не знает, что делать: «Может, и вправду остаться? Денег привалило много — погуляю всласть».

Сел на лавку, но девушка вскоре закуску поднесла, зашептала:

— Не пей, дяденька, споят тебя хозяин и деньги возьмёт. Уходи отсюда, а я выйду следом и тебя доведу до двора постоялого.

У Ерофея хмель-то поубавился сразу. Вышел из трактира, за ним девушка. До постоялого двора проводила.

В это время луна яркая из-за туч выглянула, лицо девушки осветила. Тени от ресниц на щёки пали, глаза будто звезды. Ерофей стоит, любуется, а девушка за бороду ласково его потрепала.

— Молодой вроде мужик, а бороду вон каку отпустил.

У того душа будто отмякла, спросил тихо:

— Как зовут тебя, черноглазая?

— Фаридой мать нарекла. — И вздохнула, по щеке слеза покатилась. Увидел Ерофей слёзы её — сердце забилось, спросил:

— Чего ж ты у этого борова служишь, али другой нет работы?

Фарида и рассказала:

— Родители год как померли, я с дедом осталась. А отец перед смертью в долг муку брал, а как помер, хозяин в деревню нашу приезжал, распиской над головой тряс, на деда криком кричал, будто мы его ограбили. Вот я и отрабатываю.

Выслушал девушку Ерофей, помолчал и сказал твёрдо:

— Хватит тебе мытариться. Завтра жди меня.

…Утром пришел в трактир. Хозяин за стойкой выручку пересчитывает, в дальнем углу компания тех же парней гуляет, Фарида полы метёт. Ерофей кивнул на неё трактирщику:

— Сколь должна тебе?

Тот прищурился:

— Семь рублёв.

— То год назад было, — нахмурился Ерофей, — а сейчас сколько же?

Трактирщик и загундел:

— Я её кормил, поил, посуды уйму побила. Семь рублёв, и все тут.

Вынул Ерофей деньги, кинул трактирщику. Фариде велел собираться. Та убежала и вернулась скоренько — пожитков-то всего узелок махонький, на самой шубейка драненькая. Ерофей и решил конфет да пряников ей на дорогу купить. Подошли к стойке, а трактирщик бабе своей приказал, конфеты отвешивать. Сам подсел к парням. Те притихли, зашептались, на Ерофея поглядывают. Девушка это заметила, Ерофея из трактира за рукав потянула, ничего не говорит, а глазами так и молит: «Быстрее!»

Пожал Ерофей плечами, пошел за ней. Сели в сани. Побежал Гнедко резво, да только от города чуть отъехали, так и увидели: вслед за ними санки гонятся, двумя рысаками запряжённые.

Фарида к Ерофею прижалась, заплакала:

— Хозяин это за нами гонится, с дружками на путников нападают.

Ерофей коню ходу прибавил, те тоже; Ерофей шибко погнал, да только Гнедко, хоть и добрый конь, всё ж для крестьянской работы более схожий. Вскоре топот рысаков сзади послышался. Оглянулся Ерофей, а в санях те парни, что в трактире гуляли, а средь них трактирщик из ружья в Ерофея целятся. Стрельнул, да попал в Гнедко. Упал конь, сани на бок, Ерофей с Фаридой в снег вывалились. Разбойники из саней повыскакивали, к ним было кинулись, да вдруг, откуда ни возьмись, тройка коней вылетела: одни конь белый, другой чёрный, третий рыжий, будто огонь. В санях старик сидит бородатый, давай вокруг разбойников крутить с гиканьем. За санями пыль снежная вихрями. Разбойников уж и не видно, не слышно, а тройка всё по кругу, и будто гром по небу раскатывается.

Вдруг тройка стала, и стихло всё. На том месте, где разбойники из саней выскочили, огромный сугроб образовался, а рысаки их поодаль стоят, похрапывают, на сугроб пугливо косятся. Ерофей на Гнедко убитого поглядел, заморгал глазами:

— Как без коня-то в хозяйстве?

Тут старик на тройке подъехал, слез с облучка, подал Ерофею вожжи, сказал:

— Владей, парень, тройкой, кони не простые: от дурного глаза, от лихой руки заговоренные, и в работе будут хорошие.

Ерофей старику в пояс поклонился:

— От смерти второй раз спасаешь. В трактире деньгами одарил, а сейчас вот коней…

Но не договорил, поперхнулся, на колени перед стариком упал, Фарида рядом встала. Старик на неё кивнул, сказал ласково:

— Сироту от мытарств избавил — доброе дело, а добро должно быть оплачено!

И на сугроб поглядел грозно:

— Ну, а злодеям — смерть злодейская!

И вздохнул тяжело:

— Андрюху мово ведь это они погубили.

Сказал так, взял из саней дробовик, пошёл к рысакам разбойничьим. Гикнул, свистнул и погнал в степь, только пыль снежная столбом закрутилась. Долго глядели Ерофей с Фаридой ему вслед, покуда из виду не скрылся. Потом сели в сани, и повёз Ерофей Фариду в родную деревню под веселый звон колокольчика.


Дарьины ухажёры | Чудные зерна: сибирские сказы | Заговорённая тройка