home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Полночь в саду добра и зла"

Глава XXIII

ЛЕНЧ

Чтобы не приехать слишком рано на ленч к Бланш Уильямс, Миллисент Мурленд покружила по Монтрей-сквер, потом на медленной скорости проехала еще два квартала и обогнула Медисон-сквер. Время словно остановилось, и Миллисент продолжала двигаться по улицам.

Миссис Мурленд едва знала Бланш Уильямс. Они встречались только на Рождественских вечерах, но за восемь месяцев, прошедших с момента заключения Джима в тюрьму, Миллисент время от времени звонила миссис: Уильямс, чтобы узнать, как ей живется. В конце концов миссис Уильямс уже под восемьдесят, и она переехала в Мерсер-хауз одна – без семьи и друзей.

Бланш была до глубины души растрогана таким вниманием и по телефону сказала Джиму, что хотела бы; поблагодарить миссис Мурленд и других друзей за проявленную заботу.

– Почему бы тебе не пригласить их на ленч? – предложил Уильямс. Идея привела Бланш в ужас, но сын поспешил успокоить мать: – Тебе не придется ничего делать, я сам все устрою.

Из тюремной камеры Джим Уильямс организовал каждую мелочь предстоящего торжества. Он составил список гостей, договорился о печатании приглашений и написал для матери образец. Он позвонил Люсиль Райт и попросил ее приготовить ужин. Он лично составил меню: креветки, копченая свинина, жареная баранина, кабачки, сладкий картофель, рис, кукурузные хлебцы, печенье и торт. Джим дал указание Люсиль рассчитывать на двадцать гостей (потом он сам расширил список до сорока пяти человек) и сервировать ленч на фарфоровом сервизе герцогини Ричмондской, столовое серебро императрицы Александры Люсиль следовало взять в буфете в столовой. Нанял Уильямс и своего привычного бармена, убедив мать, которая в рот не брала спиртного, в том, что за полчаса до ленча надо подать коктейли.

– Гости должны немного расслабиться, – пояснил он, – а иначе все будут скованными и угрюмыми.

Последнее распоряжение касалось Барри Томаса – он должен украсить дом живыми цветами, а за несколько минут до прихода гостей выйти в сад и включить фонтан.

Миссис Мурленд не просто тянула время, разъезжая по улицам и площадям. Она всматривалась в парки и скверы с доселе не ведомым для себя чувством – внимательно разглядывала людей, которые сидели на скамейках в этих парках, пытаясь понять, что представляют из себя эти люди. Саму Миллисент поражало то, что она делает, но сопротивляться этому желанию была не в силах. Миссис Мурленд обуревали противоречивые эмоции. Все началось утром, когда она прочитала газетный заголовок: НОВЫЕ СВИДЕТЕЛИ ПО ДЕЛУ УИЛЬЯМСА. Действительно, нашлись два свидетеля, и оба выступили в защиту Уильямса. Это была очень хорошая новость! И как раз в день ленча у миссис Уильямс! Впервые почти за целый год для Джима Уильямса блеснул луч надежды. Миссис Мурленд бросилась наверх и поделилась своим открытием с мужем. Только после этого она вернулась на кухню и начала читать статью.

Оба свидетеля оказались молодыми людьми – один восемнадцати, другой двадцати семи лет. Они не были знакомы и выступили со своими признаниями независимо один от другого. Оба рассказали, что за несколько недель до смерти Дэнни Хэнсфорд подходил к ним предлагал свой план убийства Джима Уильямса с целью овладения наличными деньгами, которые, как то было известно Хэнсфорду, хранились в Мерсер-хауз. Оба молодых человека встретили Хэнсфорда, когда он болтался по улицам, предлагая свои услуги пассивным гомосексуалистам.

Дойдя до этих строк, миссис Мурленд густо покраснела, но продолжала читать.

Один из свидетелей лежал на излечении в реабилитационном наркологическом центре. Второй находился под следствием в Чатемской тюрьме по обвинению в угоне автомобилей. Частью плана убийства было вовлечение Уильямса в «сексуальную сцену». Оба отказались участвовать в деле. Позже, когда сам Хэнсфорд был убит, один из них подумал: не рой другому яму… Газета цитировала заявление Сонни Зейлера, который собирался использовать оба признания в своей апелляции.

Миссис Мурленд пришла в сильнейшее смятение. С одной стороны, она была счастлива за своего друга Уильямса, но с другой – это немыслимый шок! Миссис Мурленд никогда не интересовалась частной жизнью Уильямса, до тех пор, пока судебный процесс не вовлек ее в незнакомые сферы жизни. Ей пришлось сначала свыкнуться с этой реальностью, а потом что-то с ней делать. Она сделала – выбросив эту реальность, или во всяком случае большую ее часть, из головы. Но теперь незнакомая страшная жизнь снова напомнила о себе. А эти свидетели! Кто они? Мужские проститутки! Мошенники! Грабители! Воры! За завтраком миссис Мурленд вылила всю накопившуюся в ней горечь на своего мужа, который попытался растолковать жене положение вещей.

– Нельзя же ожидать, что этот Дэнни Хэнсфорд, этот отвратительный панк, будет обсуждать план убийства с Маком Беллом или Рюбеном Кларком.

Имена, упомянутые мистером Мурлендом, принадлежали двум наиболее уважаемым гражданам Саванны – президентам двух банков.

Да, пожалуй, в этом есть какой-то смысл, вынуждена была признать миссис Мурленд. Но все же ее ошеломили те гнусности, которые творились на площадях города. Продолжая ездить по улицам и вести свою робкую слежку, она задавала себе вопрос: может быть, вот этот? Миссис Мурленд посмотрела на парня с небрежной прической, развалившегося на скамейке в этот теплый майский день. Но Миллисент тут же пришло на ум, что это могут быть и вон те студенты Колледжа живописи и архитектуры. Как можно вообще что-нибудь сказать наверняка? Миссис Мурленд вздрогнула и посмотрела на часы. Пора было ехать в Мерсер-хауз, но миссис Мурленд все еще не решила главную проблему: что сказать миссис Уильямс? Вряд ли можно воскликнуть: «Разве это не чудесно!», ибо что может быть чудесного в заговоре, включающем содомию, убийство и воровство. В этой жуткой маленькой истории не содержалось ничего, что можно было бы обсудить на приятном вечере. Миллисент сказала мужу, что лучше всего ей разыграть незнание и притвориться, что она не читала утренних газет. Но мистер Мурленд возразил, что тогда миссис Уильямс придется самой говорить обо всем, а это неудобно. Лучше придерживаться другой тактики, посоветовал мистер Мурленд:

– Лучше сказать что-нибудь нейтральное, что-нибудь вроде: «Мы все держим пальцы крестом».

Миллисент так и поступила.

Впрочем, не одна она. Все гости так или иначе, с помощью иносказаний, поздравили миссис Уильямс с многообещающим поворотом в деле ее сына.

– Чувствуется, что лед тронулся, – произнесла миссис Гаррард Хейнс, целуя миссис Уильямс в щеку.

– Сегодня особенно солнечный день, – со значением проговорила Либ Ричардсон.

Александр Ярли высказался несколько по-иному:

– Надеюсь, недалек тот день, когда Джим снова будет среди нас.

Миссис Уильямс просияла.

– То же самое говорил мне и Джеймс: у нас обязательно все будет хорошо.

Двойные двери в конце центрального зала были широко открыты, сквозь них виднелась матовая зелень вечернего сада. Двор Мерсер-хауз разительно отличался от фасада, выстроенного в итальянском стиле. Задний подъезд был выдержан в довоенном[20] стиле – с мощными колоннами и широким портиком в тени разросшихся глициний. Несколько гостей миссис Уильямс с тарелками и бокалами в руках вышли в сад посидеть в плетеных креслах и полюбоваться засыпающим садом, рядами десятифутовых банановых кустов и заросшим лилиями прудом.

Бетти Коул Эшкрафт сидела рядом с Лайлой Мэйхью. Миссис Мэйхью с отсутствующим видом помешивала соломкой томатный сок.

– Мне кажется, что и следующее Рождество мы проведем без милого вечера Джима, – тоскливо произнесла она.

– Ну что ты в самом деле, Лайла, – укоризненно проговорила миссис Эшкрафт, – сейчас только май. До Рождества столько может произойти, да и, похоже, для Джима еще далеко не все кончено.

– Джим всегда устраивал свои вечера накануне бала дебютанток, – продолжала миссис Мэйхью. – Какой это был вечер. Я, право, не могу припомнить, чем мы занимались в эти вечера до того, как Джим начал устраивать свои праздники. Я пыталась вспомнить, но так и не смогла. Память иногда подводит меня, ты же знаешь.

– Не расстраивайся, Лайла, – успокоила миссис Эшкрафт. – Не успеешь оглянуться, как Джим выйдет на свободу и снова начнет устраивать праздники. Теперь-то его точно должны выпустить. Я чувствую это, особенно после того, как эти два подонка вынырнули откуда-то со своими признаниями, что действительно собирались его убить. Чудо, что Джим не застрелил всех троих – он имел полное право это сделать.

Миссис Мэйхью отложила вилку.

– Каждый год Ботина шила мне новое платье специально для вечера Уильямса. Ботина – это моя цветная портниха. Мне кажется, иногда она просто перешивает старое платье, и оно выглядит, как новое. Во всяком случае, мне так кажется. Но в последний раз, когда Джим был уже в тюрьме, я сказала: «Ботина, в этом году нам не о чем беспокоиться. В Саванне теперь нечего будет делать до самого «Котильона».

– Ну, успокойся же наконец, Лайла, – мягко произнесла миссис Эшкрафт. – И ты знаешь, что ответила мне Ботина? Она сказала: «Мисс Лайла, вам, может быть, и нечего делать, но ночь перед «Котильоном» – это ночь нашего бала дебютанток.

– Святые небеса! – простонала миссис Эшкрафт. – Ты не шутишь?

– Нет. У цветных девушек тоже есть бал дебютанток в ночь перед «Котильоном». Когда я услышала это от Ботины, я подумала, как хорошо, но тут же поняла, в этом году мне особенно остро будет не хватать Рождественского вечера Джима.

Миссис Мэйхью отхлебнула ледяного чая и вперила сад невидящий взор.

Обе леди замолчали, а я вдруг заметил, что мужчина и две женщины, сидевшие напротив меня на диване, ведут разговор sotto voce.[21] Они произносили фразы, словно чревовещатели, едва шевеля губами, чтобы их не подслушали. Я напрягся и, когда услышал, о чем они говорят, понял причину их конспирации.

– Это не сработает? – спросила одна из женщин мужчину. – Но почему?

– По нескольким причинам и одна из них заключается в том, что парни выглядят подкупленными Уильямсом.

– Неужели Джим и правда это сделал?

– Конечно, – ответил мужчина. – Я бы поступил точно так же, окажись на его месте. Сонни Зейлер попросил бывшего копа, но хорошего человека, Сэма Уэзерли проверить обоих парней. Сэм сделал вывод, что один из них, скорее всего, говорит правду. Второй – просто мерзавец; у него репутация платного лжесвидетеля, который за деньги выполняет заказы богатых клиентов.

– Но почему Сонни не может использовать только того, кто говорит правду?

– Потому что никакие присяжные не поверят уличному хулигану, да, к тому же, это и не существенно, Мотивы Дэнни Хэнсфорда не играют в этом деле никакой роли. Возможно, он и хотел убить Джима, но нет никаких доказательств, что он действительно пытался это сделать. Нет даже доказательств того, что он в ту ночь держал в руках оружие. Нет отпечатков пальцев и нет следов пороха на руках. Все дело в фактических уликах. Если бы Джим мог заплатить деньги за дискредитацию фактических улик, то такие деньги не пропали бы даром.

На крыльцо вышла миссис Уильямс с «поляроидом» в руках.

– Итак, – провозгласила она бодро, – все улыбаются!

Гости оторвались от тарелок, и Бланш щелкнула затвором. Камера издала жужжащий звук, и в прорези появился черный уголок отснятого кадра. Миссис Уильямс прошла на кухню и положила готовый снимок вместе с другими на буфет.

– Потом я пошлю эти снимки Джеймсу. Я знаю, когда он их увидит, у него создастся впечатление, что и он был на ленче. Я точно это знаю. Когда происходит что-то важное, я делаю фотографии и посылаю ему. Когда у входа зацвели глицинии, я сфотографировала их и послала снимки Джеймсу. Он позвонил мне и сказал: «Спасибо, мама, теперь и я знаю, что наступила весна».

На черном поле начали проявляться лица. Вот Эмма Келли, сидящая в гостиной между Джо Одомом и Мэнди. По приезде Эмма сказала, что вот уже восемь месяцев она начинает все свои концерты «Шепотом», потому что это любимая песня Джима. Джо с иронической улыбкой заметил, что если дела и дальше пойдут так же, то скоро они с Джимом поменяются местами.

Но вот на снимке появились еще два лица, которые заставили многих гостей протереть глаза в полном недоумении: Ли и Эмма Адлер.

– Теперь я, кажется, видела все, – проговорила Катрин Гор, когда чета Адлеров входила в зал.

Антагонизм между Ли Адлером и Джимом Уильямсом приобрел новое измерение после сближения Адлера со Спенсером Лоутоном. Недавно Лоутон заявил о намерении добиваться своего переизбрания, и Адлер взял в банке кредит в 10000 долларов для проведения избирательной кампании прокурора. Адлер не пытался скрыть их близость, наоборот, он повесил большой плакат «ПЕРЕИЗБРАТЬ СПЕНСЕРА ЛОУТОНА» на ограду своего дома, Улыбающаяся физиономия Лоутона была хорошо видна из окон Мерсер-хауз. Как бы то ни было, но Джим все же сумел посмеяться над своим врагом. Адлер выступал на вечере, посвященном сбору средств в фонд избирательной кампании Лоутона, и зачитал телеграмму от «горячего сторонника» окружного прокурора, который, к великому сожалению, не смог прибыть на торжество. Телеграмма оказалась шуткой и была подписана: «Джим Уильямс, тюрьма графства Чатем» В этом послании содержалось пожелание самой поганой удачи и полного невезения милому прокурору. Однако, телеграмма нисколько не рассмешила собравшихся. «Это провокация, – сделал заключение один из гостей. – Мы все почувствовали себя неудобно, особенно Спенсер Лоутон, который тоже присутствовал при этом».

Все знали, что, даже сидя в тюрьме, Уильямс продолжает вести войну против Спенсера Лоутона, ссужая деньгами его противников. В газетах Саванны появились большие статьи под такими заголовками, как: «ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР ЛОУТОН ОБВИНЯЕТСЯ В КОРРУПЦИИ И НАРУШЕНИИ ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ПРАВА». Газета напомнила избирателям, что Верховный суд Джорджии обвинил Лоутона в «нарушении функции уголовного процесса, которая заключается в установлении истины». Статья была написана и оплачена Джимом Уильямсом.

Со своей стороны, Адлеры недоумевали, с какой стати им было прислано приглашение. В книге для гостей они написали в скобках против своих имен слово «соседи», чтобы все знали, что их связь с хозяином дома – чисто географическая.

Миссис Уильямс сунула фотографию с Адлерами в середину стопки.

– Я уверена, что у Джеймса были веские причины, – произнесла она с обычным своим спокойствием, – но этот Адлер однажды ужасно меня разозлил, Я никогда не стану рассказывать об этом Джеймсу. Случилось это месяца три назад. Однажды Ли нанес мне визит вежливости, и я подумала: он прекрасно знает, что Джим сидит в тюрьме, значит, надо прийти и посмотреть, нельзя ли чем поживиться в его доме. Он, видимо, думал, что найдет здесь голые стены и пустые комнаты. Короче, он зашел, был очень вежлив и предупредителен. Но я видела его насквозь. Я знала, что он вовсе не любит Джеймса. Ли сказал мне: «Миссис Уильямс, я видел мистера такого-то с аукциона Сотби в Нью-Йорке и все такое прочее. Словом, если я могу что-то сделать для Джеймса, или если он захочет что-то продать, то скажите мне об этом». Вот так! Я была готова взорваться, но сдержалась и не произнесла ни одного грубого слова. Я мысленно успокоилась, а потом обратилась к Леопольду: «Я очень признательна вам, мистер Адлер, но даже там, где он сейчас находится, Джеймс сумел сохранить свои связи. Он может позвонить в Нью-Йорк. Он может позвонить в Лондон. Он может позвонить в Женеву». Я была с ним очень мила, но внутри у меня все кипело, потому что я знала – он пришел на разведку.

Было совершенно ясно, что Джим Уильямс пригласил Ли Адлера на ленч из-за близости последнего к Спенсеру Лоутону. По мнению Уильямса Адлер управлял Лоутоном, как марионеткой. «Леопольд – это невидимая сила, стоящая у трона, – говорил мне Джим. – Он похож на визиря при османском дворе – стоит за шелковой занавеской и нашептывает в ухо своему владыке. Лоутон не решится ни на один шаг без одобрения Адлера. Это делает Леопольда опасным, особенно для меня. У него достаточно оснований ненавидеть меня. Ведь это я добился его изгнания из правления Телфэйрского музея, когда был его президентом. Да я просто уверен, что это именно Адлер науськал Лоутона повесить на меня убийство первой степени вместо непредумышленного убийства, хотя он это и отрицает. Он опасен, это не подлежит никакому сомнению. Но я его понимаю. Я могу говорить на его языке, если потребуется. Никогда не поздно отработать задний ход и помахать оливковой ветвью. Мое дело вновь открыто после появления двух новых свидетелей. Я очень хорошо чувствую обстановку и не хочу, чтобы, когда мое дело станут пересматривать, Адлер вновь стоял за ширмой и дергал за веревочки».

У Уильямса наверняка было кое-что в запасе: подготовленная апелляция, новые свидетели и кандидат на место окружного прокурора, готовый свалить Лоутона. Ни одна из этих возможностей не казалась слишком многообещающей, но если Уильямс находил в них утешение, то что плохого? Конечно, трудно было рассчитывать, что приглашение на превосходный ленч привлечет Адлера на сторону Уильямса, но Джим сделал все возможное для этого: бесхитростное очарование матери деликатесы Люсиль, компания старых друзей и, не в последнюю очередь, присутствие Минервы. Она приехала специально для такого случая из Бофорта, одетая, как служанка. Первый час она стояла в столовой, невозмутимо глядя, как гости наливают себе напитки и накладывают еду в тарелки. Потом она расхаживала по дому, разнося чай со льдом. Налила она два стакана и Адлерам, жуя в это время корень и пристально разглядывая чету сквозь пурпурные стекла своих очков в тонкой металлической оправе.

Уильямс был осведомлен о ходе праздника, периодически звоня домой, пока продолжался ленч. Он напомнил, чтобы Барри Томас включил фонтан (о чем тот забыл) и на протяжении всего времени несколько раздавал указания матери и Люсиль. Когда ушел последний гость, миссис Уильямс и Барри Томас отрапортовали Джиму, что ленч имел большой успех, а мать пообещала сыну, что назавтра привезет ему в тюрьму фотографии.

Повесив трубку, миссис Уильямс некоторое время молча сидела возле стола, разглядывая утреннюю газету и о чем-то мучительно размышляя.

– Барри! – окликнула она Томаса. Тот остановился в дверях и обернулся.

– Что такое, миссис Уильямс?

Бланш в нерешительности замялась, ее что-то смущало. Она снова посмотрела в газету, на первой странице которой был материал о новых свидетелях.

– Я… Меня интересует одна вещь, – проговорила она наконец. – Тут вот все говорили о Джеймсе… что тот парень Хэнсфорд… и вот теперь эти двое тоже… – Миссис Уильямс ткнула пальцем в газету. – Я стараюсь не обращать на это внимания. Но у меня ничего не получается. Но вот я помню, что когда-то я слышала то же самое о короле Якове Английском. Ну, это тот самый Яков, который написал нашу Библию, знаете? Вы когда-нибудь слышали об этом? О том, что король Яков[22]… ну, вы понимаете.

– Я действительно слышал об этом, – поколебавшись, ответил Томас. – У короля Якова были фавориты-мужчины среди придворных. Они являлись, так сказать, особенными друзьями. Думаю, что их было Несколько.

В уголках рта миссис Уильямс появилось некое подобие улыбки.

– Ну ладно, – тихо произнесла она, – тогда все в порядке.



Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Полночь в саду добра и зла"

Полночь в саду добра и зла