home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Адам без Евы

Крэйн знал, что тут должен быть берег моря. Об этом ему говорили как инстинкт, так и нечто большее: обрывки знания, липшие к его разгоряченному лихорадкой, истерзанному мозгу; звезды, все еще видимые по ночам в редких облачных прорехах; компас, чей дрожащий перст продолжал указывать на север. Вот это самое странное, подумал Крэйн. Вопреки разгулу хаоса Земля сохранила ориентацию полюсов.

Берега больше не было; моря тоже не было. Лишь блеклая полоска бывшей скалы тянулась к северу и югу на неисчислимые мили. Полоска серого пепла. Серый пепел и зола окружали его повсюду; серый пепел протянулся впереди, насколько хватало глаз. Мелкий, словно сквозь сито просеянный, пепел вздымался до колен, вихрился при каждом движении и мешал дышать. Под безумными порывами ветра зола скучивалась в плотные облака. Когда — часто — лили дожди, огарки обращались в вязкий ил.

В небе ярились вихри. Вздымались черные тучи, пронизываемые косыми лучами стремительно марширующего по земле солнечного света. Там, где луч ударял в бурю золы, танцевали и искрились мелкие частицы. Там, где сияние касалось дождя, возникали радужные арки. Шел дождь; задували бури золы; сверху вниз бил свет — вместе они слагали нескончаемые пазлы черно-белого насилия. Так проходили месяцы. Над каждой милей широкой Земли.

Крэйн миновал край усыпанных пеплом скал и пополз вниз, по ровному склону, бывшему некогда океанским дном. Он так долго странствовал, что потерял всякое ощущение боли. Он обдирал локти, подтягивая тело вперед. Потом подтягивал правое колено и снова отталкивался локтями. Локти, колено, локти, колено. Он забыл, что такое ходьба.

Жизнь, осоловело размышлял он, чудесна. Жизнь ко всему приспосабливается. Если нужно ползти, ползет. На коленях и локтях образуются мозоли. Шея и плечи укрепляются. Ноздри учатся высмаркивать пепел прежде, чем тот попадет в легкие. Раненая нога раздувается и опухает. Немеет, чтобы вскоре сгнить и отвалиться.

— Простите, — сказал Крэйн. — Я не до конца понимал, как…

Он уставился на высокую фигуру впереди и попытался осмыслить слова. Это был Холмайер. В запятнанном лабораторном халате, седой, всклокоченный, Холмайер сохранял равновесие на слое пепла, и Крэйн задумался, почему крутящиеся облачка золы видны сквозь его тело.

— Ну и как тебе нравится твой мир, Стивен? — спросил Холмайер. Крэйн жалко помотал головой.

— Не слишком красиво, э? — сказал Холмайер. — А ты оглянись. Пыль, и больше ничего. Прах и пыль. Ползи, Стивен, ползи. Ты не найдешь ничего, кроме пыли и праха…

Холмайер откуда-то извлек бокал воды. Холодной, чистой воды. Крэйн увидел, как формируется на поверхности легкий налет росы, и у него пересохшая глотка словно наждачкой покрылась.

— Холмайер! — вскричал он. Попытался подняться, дотянуться к воде, но вспышка боли в правой ноге остановила его. Он снова присел на корточки.

Холмайер отпил воды и плюнул ему в лицо. Влага была теплой.

— Продолжай ползти, — проговорил Холмайер горько. — Если хочешь, проползи вокруг света. Не найдешь ничего, кроме пыли и праха… — Он опорожнил бокал на землю переD. Диаметр около восьми тысяч…

Он исчез. Вместе с ним исчезли халат и бокал. Крэйн осознал, что дождь возобновился. Прижавшись лицом к теплой грязи, он раскрыл рот и попытался высосать влагу. Он застонал. Потом снова пополз. Его гнал инстинкт. Нужно было куда-то добраться. К чему-то, связанному с морем — с краем моря. На побережье его что-то ждет. Оно поможет понять все случившееся. Нужно достичь моря, если море еще сохранилось где-нибудь.


Гроза стегала его спину, словно тяжелыми бичами. Крэйн остановился, перетянул рюкзак на бок, чтобы можно было копаться в нем одной рукой. Рюкзак содержал ровно три предмета: револьвер, плитку шоколада и банку консервированных персиков. Все, что осталось от двухмесячного запаса. Шоколад набух и пошел плесневыми пятнами. Крэйн понимал, что лучше съесть его сейчас, пока в плитке сохраняется хоть какая-то питательная ценность. Но может случиться, что на следующий день ему уже не достанет сил вскрыть консервную банку. Он вытащил банку из рюкзака и накинулся на нее с открывашкой. Когда Крэйну удалось пробить жестяную крышку и отогнуть ее, дождь уже прекратился.

Жуя фрукты и потягивая сок, он наблюдал, как марширует по склону бывшего океанского берега дождевая стена впереди. Ил впитывал потоки воды и размякал. Уже возникли небольшие каналы, которым однажды суждено будет превратиться в реки. Но этого дня Крэйн не увидит. И ни одно живое существо в мире не увидит. Отшвырнув пустую банку в сторону, Крэйн подумал, что тем самым завершает последнюю трапезу последнего живого существа на Земле. Последняя метаболическая драма.

За дождем пришел ветер. Крэйн выучил эту закономерность за бесконечные недели перемещения ползком. Ветер явится через несколько минут, окутает его тучами золы и пепла. Он пополз вперед, слезящимися глазами изучая бесструктурные серые мили ландшафта в поисках укрытия.


Эвелин коснулась его плеча.


Крэйн еще не повернул головы, а уже понял, что это она. Она остановилась рядом с ним, веселая, ясная и свежая, в платье ярких цветов, но прекрасное лицо ее было омрачено тревогой.

— Стивен, — произнесла она, — поспеши!

Он мог лишь восторженно любоваться ее волнистыми медовыми волосами до плеч.

— Дорогой, тебе больно! — воскликнула она и быстрыми ласковыми движениями ощупала его спину и ноги.

Крэйн только кивнул.

— Я приземлился неудачно, — сказал он. — Не привык к парашюту, ни разу не пользовался им. Я всегда полагал, что приземление будет аккуратным, как на постель опуститься. Но серая земля ударила мне навстречу, точно кулак. А Умбрик вырывался у меня из рук… Я же не мог его выпустить, правда?

— Конечно же нет, дорогой, — сказала Эвелин.

— Поэтому я просто сжимал его и пытался убрать ноги под себя, — сказал Крэйн. — А потом что-то врезалось мне в ноги и бок…

Он помолчал, размышляя, как много о случившемся ей уже может быть известно. Не хотелось ее пугать.

— Эвелин, дорогая… — сказал он, пытаясь поднять руки.

— Нет, милый. — Она испуганно оглянулась. — Тебе нужно спешить. Озирайся!

— Чего мне бояться? — скорчил он гримасу. — Пылевых бурь? Я уже с ними сталкивался.

— Не бурь! — воскликнула Эвелин. — Чего-то еще. О Стивен…

Она исчезла, но Крэйн понимал, что сказанное ею было правдой. Его что-то догоняло — преследовало все эти недели. Краем сознания он чуял зловещее присутствие силы, надвигавшейся на него подобно савану. Он покачал головой, дивясь собственным мыслям. Он ведь последнее живое существо на Земле. Что может ему угрожать?

Ветер взревел у него за спиной и мгновением позже принес мощные облака пыли и золы. Они накатили на Крэйна, кожу засаднило. Помутившимися глазами он смотрел, как ил покрывается ровным тонким ковром пепла. Крэйн подогнул колени под себя и обхватил голову руками. Используя рюкзак вместо подушки, он приготовился переждать шторм. Ураган пройдет так же быстро, как до того — ливень.

Шторм взбудоражил его больную голову. Как ребенок, перебирал он фрагменты воспоминаний, пытался сложить их воедино. Почему Холмайер так холоден к нему? Ну ведь не из-за той же перепалки, правда?

Какой перепалки?

Ну этой, которая случилась еще до всего…

А, этой!

Внезапно фрагменты сложились в нужную комбинацию.


Крэйн стоял рядом с кораблем и наслаждался величественным зрелищем. Крышу ангара разобрали, и нос судна, покоившегося в земной своей колыбели, указывал теперь в небеса. Рабочий аккуратно начищал внутренние поверхности ракетных дюз.

Приглушенные звуки спора донеслись изнутри, за ними последовал тяжелый удар. Крэйн взбежал по короткому железному трапу и сунулся в люк. В нескольких футах под ним двое рабочих запихивали на предназначенные позиции удлиненные баки с раствором трехвалентной железистой соли.

— Эй, вы, поаккуратней! — окликнул их Крэйн. — Хотите мне корабль развалить?

Один из рабочих поднял голову и ухмыльнулся. Крэйн прочел его мысли. Корабль-де и сам развалится. Это все говорили. Все, кроме Эвелин. Она-то в него верила. Холмайер, кстати, отмалчивался, но тоже считал его безумцем, хотя и по иной причине. Спускаясь по трапу, Крэйн увидел, как Холмайер входит в ангар. Лабораторный халат развевался за его спиной.

— Адвокат дьявола, — пробормотал Крэйн.

Завидев Крэйна, Холмайер сей же миг перешел на крик.

— А теперь послушай!..

— Не начинай снова, — произнес Крэйн.

Холмайер выудил из кармана стопку листов и стал махать ими перед носом Крэйна.

— Я полночи не спал, все расчеты перепроверял, — сказал он. — И гарантирую, что я прав. Я абсолютно прав.

Крэйн пролистал исписанные плотными строчками уравнений листы и посмотрел в налитые кровью глаза Холмайера. Тот явно обезумел от ужаса.

— В последний раз предупреждаю тебя, — начал Холмайер. — Ты собираешься использовать новый катализатор в железосодержащем растворе. Отлично. Это поразительное открытие, чего спорить. Ты молодец.

Поразительное? Слабо сказано. Любой чести Крэйну будет за него мало, он это понял, как только наткнулся. А наткнуться на катализатор, индуцирующий атомную дезинтеграцию железа с выделением 10x1010 фут-фунтов[22] энергии из каждого грамма топлива, можно было лишь случайно. Человек недостаточно сообразителен, чтобы теоретически до такого додуматься.

— Думаешь, у меня не получится? — спросил Крэйн.

— К Луне долететь? Облететь Луну? Возможно. Твои шансы — пятьдесят на пятьдесят. — Холмайер взъерошил пальцами длинные тонкие волосы. — Но, Стивен, я же не за тебя тревожусь, ради бога… Если хочешь покончить с собой, ты в своем праве. Я за Землю переживаю…

— Чушь. Ступай домой и спи спокойно.

— Послушай… — Холмайер трясущейся рукой указал на расчеты. — Как бы эффективна ни была система смешивания и подачи, стопроцентного выхода добиться не получится.

— Потому и вероятность успеха пятьдесят на пятьдесят, — ответил Крэйн. — И что же тебя так беспокоит?

— Утечка катализатора из ракетных дюз. Ты хоть понимаешь, что случится, если хотя бы капля упадет на Землю? Запустится цепь распада атомов железа, которая охватит весь земной шар. В нее будет вовлечен каждый атом железа, а железо присутствует повсюду. Не останется Земли, куда ты бы мог возвратиться…

— Мы все это уже проходили, — устало перебил его Крэйн.

Он подвел Холмайера к основанию ракетной установки. Железная решетка перегораживала выложенную огнеупорным кирпичом яму глубиной двести футов и шириной пятьдесят.

— Это для стартового выхлопа. Если катализатор и просочится, то упадет в яму, и вторичные реакции о нем позаботятся. Ты доволен?

— Но в полете, — настаивал Холмайер, — ты все еще будешь представлять собой угрозу Земле, пока не покинешь ее предел Роша. Каждая капля еще не сработавшего катализатора в конце концов упадет обратно на почву, и…

— Я тебе в самый последний раз поясняю, — мрачно проговорил Крэйн, — что пламя ракетного выхлопа обо всем позаботится. Окутает любые просочившиеся частицы и уничтожит их. А теперь выметайся. Мне работать нужно.

Он подтолкнул Холмайера к выходу. Тот протестующе возопил и взмахнул руками.

— Я тебе не позволю! — повторял Холмайер снова и снова. — Я найду способ тебя остановить. Я тебе не дам…

Работа? Нет, безудержная интоксикация, обретаемая в трудах над кораблем. Корабль был утонченно прекрасен, как любое совершенное творение. Как сверкающие доспехи, сбалансированная рапира или пара подобранных пистолетов. Вытирая руки после завершающих штрихов, Крэйн не испытывал страха перед неудачей и смертью.

Ракета, готовая пронзить небеса, покоилась в своей колыбели. Пятьдесят футов стали слагали ее изящный стан, головки болтов сверкали, точно драгоценные камни. Тридцать футов займет топливо, предназначенное к сочетанию с катализатором. Большую часть переднего отсека — пружинный гамак, который, по плану Крэйна, должен был смягчить начальные перегрузки. Нос ракеты состоял из цельного естественного кварца и смотрел в небо, словно глаз циклопа.

Крэйн подумал, что корабль не переживет полета. Вернется на Землю в громовом и пламенном вихре, разобьется о ее поверхность, ибо методики безопасного возврата ракет пока не существует. Но оно того стоит. Одного величественного полета ему хватит. Одной дерзновенной вылазки в неведомое…

Запирая дверь мастерской, Крэйн услышал крик Холмайера от коттеджа через поле. В предвечернем сумраке он увидел, как яростно машет ему коллега. Торопясь к дому среди острых стеблей, он глубоко вдыхал холодный воздух и преисполнялся благодарности за то, что жив.

— Эвелин звонит, — сказал Холмайер.

Крэйн уставился на него. Холмайер вел себя как-то странно и ответного взгляда избегал.

— Что ты задумал? — спросил Крэйн. — Я думал, мы договорились, что она не станет звонить… не попытается добраться до меня прежде, чем ракета будет готова к старту? Это ты ее надоумил? Ты надеешься остановить меня таким образом?

Холмайер проронил:

— Нет.

И взялся увлеченно изучать индиговый горизонт.

Крэйн прошел к себе в кабинет и поднял трубку.

— А теперь послушай, дорогая, — сказал он без предисловий, — нет сейчас никакого смысла тревожиться, я тебе говорю. Я все распланировал очень тщательно. Незадолго до крушения я выброшусь на парашюте и спланирую на землю счастливо и легко, как пушинка. Я тебя очень люблю. Увидимся в среду, перед запуском. Так долго ждать…

— Пока, любимый, — сказал ясный голос Эвелин. — Ты за этим меня вызвал?

— Вызвал тебя?!

Коричневая туша отделилась от каминного коврика и привстала на сильных лапах. Умбрик, немецкий дог Крэйнов, принюхался к воздуху, скосил ухо и жалобно заскулил.

— Ты сказала, я тебя вызвал? — вскричал Крэйн.

Из пасти Умбрика вдруг донесся рык. Одним прыжком достигнув Крэйна, он заглянул в лицо хозяину и принялся стонать и рычать одновременно.

— Умолкни, чудовище! — воскликнул Крэйн и отпихнул Умбрика ногой.

— Дай Умбрику от меня пинка, — рассмеялась Эвелин. — Да, дорогой, кто-то позвонил и сказал, что ты хочешь со мной поговорить.

— А, э-э… Да, хорошо, милая, я тебе еще позвоню.

Крэйн повесил трубку, с подозрением приглядываясь к неуверенным движениям Умбрика. Через окна сочился слабый мерцающий оранжевый свет позднего вечера, плясали тени. Умбрик вгляделся в этот свет, снова принюхался и опять зарычал. Крэйн вдруг сообразил и подскочил к окну.

По ту сторону полей вознеслась к небу слитная огненная масса, пожирая стремительно рушащиеся стены ангара. Очерченные на фоне пламени тенями, кинулись врассыпную полдюжины человек.

— О боже! — возопил Крэйн.

Он вылетел из коттеджика и кинулся к ангару в сопровождении тыкавшегося под ноги Умбрика. На бегу он заметил, что грациозный нос звездолета все еще кажется холодным и нетронутым в жарком пламени. О, если бы только поспеть туда прежде, чем огонь размягчит металл и займется заклепками…

Подбежали рабочие, грязные и запыхавшиеся. Крэйн воззрился на них в ярости, смешанной с изумлением.

— Холмайер! — крикнул он. — Холмайер!

Холмайер протолкался к нему через толпу. Глаза его горели диким торжеством.

— Жаль, очень жаль, Стивен, — проговорил он. — Скверно вышло.

— Ах ты свинья! — заорал Крэйн. — Ты, трусливый старый подонок!

Он сгреб Холмайера за отвороты халата и один раз встряхнул. Потом отшвырнул и заторопился к ангару.

Холмайер что-то прокричал, и в следующее мгновение в Крэйна врезалось чье-то тело: ударило по щиколоткам и повалило наземь. Он тут же вскочил, сжав кулаки. Подлетел Умбрик и зарычал, заглушая рев пожара. Крэйн ударил нападавшего в лицо и увидел, как тот пошатнулся, на миг отключившись. Яростным пинком отправил на землю последнего из пытавшихся ему помешать, пригнулся и влетел в ангар.

Поначалу пламя показалось ему даже холодным, но, достигнув трапа и начав подъем к люку, он ощутил ожоги и завопил в агонии. Умбрик выл у подножия. Крэйн понял, что пес не сумеет увернуться от выхлопа, развернулся и поволок дога за собой на корабль.

Запирая люк, он корчился от боли, но сохранил сознание на срок, едва достаточный, чтобы устроиться в пружинном гамаке. Ведомый одними инстинктами, он потянулся к панели управления. Хотя нет, не только инстинктами: еще отчаянным нежеланием жертвовать прекрасную ракету пламени. Он потерпит неудачу? Пускай. Но он по крайней мере попытается.

Он щелкнул переключателями. Корабль содрогнулся и взревел. Опустилась тьма.


Как долго он валялся без сознания? Трудно сказать. Крэйн очнулся от ощущения, что к его лицу и телу прижимается источник холода; в ушах звучали перепуганные вопли. Подняв глаза, он увидел Умбрика, запутавшегося в ремнях и пружинных креплениях гамака. Первым импульсом Крэйна было рассмеяться, потом он вдруг понял. Он смотрел вверх! Он смотрел на гамак вверх.

Он лежал, свернувшись калачиком, на кварцевом носу звездолета. Корабль взлетел высоко — вероятно, почти до предела Роша, где переставало действовать притяжение Земли, но затем, в отсутствие пилота за штурвалом, полета не продолжил и начал заваливаться назад, к Земле. Крэйн глянул наружу через кристалл, и у него захватило дух.

Под ним висел земной шар, размером втрое больше Луны. И это… больше не был его земной шар. Его поглотило пламя, кое-где испещренное темными точками туч. На самом севере, у полюса, виднелся еще тонкий белый мазок, но под взглядом Крэйна и он вдруг налился размытыми оттенками красного, алого и багряного. Холмайер оказался прав.

Он лежал, застыв в неподвижности, на носу корабля в течение нескольких часов спуска. Пламя постепенно опадало, не оставляя после себя ничего, кроме плотного савана тьмы вокруг всей Земли. Крэйн был скован ужасом, бессильный понять… представить себе, как миллиард человек спалило и разнесло с пеплом, как прекрасная зеленая планета обгорела до головешки. Семья, дом, друзья, все, что было ему некогда дорого и близко… исчезли. Об Эвелин он не осмеливался и подумать.

Свист воздуха снаружи пробудил в нем какие-то инстинкты. Остатки рационального мышления подсказывали, что лучше грянуться о Землю вместе с кораблем, забыться в разрушении и громе, но инстинкты — жажда жизни — подгоняли встать. Он вскарабкался в кладовую и приготовился к посадке. Парашют, небольшой кислородный баллон и рюкзак с провиантом — всё, что при нем было. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, он облачился в приготовленную для спуска одежду, пристегнул парашют и открыл люк. Умбрик жалобно заскулил. Крэйн с трудом подхватил тяжелого дога на руки и шагнул в пустоту.

Однако прежде пустота эта не была так засорена, как сейчас. Тогда там было тяжело дышать из-за нехватки воздуха — теперь же оттого, что воздух наполнился сухими комковатыми частицами гари.


Каждый вдох давался ему с трудом, как если бы в легкие попадало измельченное стекло… или зола… или прах…


Фрагменты воспоминаний рассыпались. Внезапно Крэйн снова очутился в настоящем — под плотным черным одеялом, которое мягко давило на него сверху и мешало дышать. Он заворочался в слепой панике, но тут же расслабился. Это уже случалось с ним раньше. Он давно потерял счет случаям, когда вынужден был откапываться из-под слоя пепла. Когда это произошло впервые? Недели назад, или дни, или месяцы? Крэйн стал пробиваться наружу дюйм за дюймом, разгребая руками наваленную ветром кучу золы. Наконец он опять выбрался на свет. Ветер утих. Нужно было ползти дальше, к морю.

Яркие картины воспоминаний потускнели перед зрелищем мрачной равнины, уходившей вдаль. Крэйн презрительно фыркнул. Он слишком часто предавался воспоминаниям и слишком многое запомнил. Он питал слабую надежду, что, если постараться как следует, получится изменить какой-либо эпизод прошлого, совсем незначительный, но этого может хватить, чтобы и весь случившийся с ним мир сделался недействителен. Он полагал, что было бы проще, вспомни и пожелай этого все вместе… э, не осталось ведь никаких вместе. Я единственный, подумал он. Я последний хранитель памяти о Земле. Я последнее живое существо на Земле.


Он пополз. Локти, колено, локти, колено… Потом рядом с ним возник Холмайер и начал передразнивать, возиться в золе, с фырканьем разбрасывать ее, словно довольный жизнью морской лев.

— Но почему нам к морю нужно? — спросил у него Крэйн. Холмайер дунул на пепел.

— У нее спроси, — сказал он, указав на кого-то рядом с Крэйном, напротив.

Там оказалась Эвелин. Она ползла сосредоточенно, серьезно, подражая каждому движению Крэйна.

— Это из-за нашего дома, — проговорила она. — Помнишь его, любимый? Высоко на скале. Мы собирались жить там до конца наших дней, дышать озоном и нырять по утрам. Когда ты улетел, я была там. Теперь ты возвращаешься в свой дом на берегу моря. Твой прекрасный полет окончен, дорогой мой, и ты возвращаешься ко мне. Мы станем жить там вместе, только мы двое, как Адам и Ева…

— Это было бы неплохо, — сказал Крэйн.

Тогда Эвелин повернула голову и вскричала:

— Ой, Стивен, смотри!

Крэйн снова ощутил приближение угрозы. Продолжая ползти, он исхитрился оглянуться на серые пепельные равнины и ничего не увидел. Когда же обернулся к Эвелин, то от нее осталась только тень, резкая, черная. Потом растаяла и она в мелькнувшем косом солнечном луче.

Однако страх не покинул его. Эвелин дважды предостерегла его, а Эвелин никогда не ошибается. Крэйн остановился, развернулся и приготовился наблюдать. Если за ним и вправду кто-то гонится, нужно понять, кто это.


Болезненный миг ясности раскроил безумие и смятение его лихорадки, словно ударом остро отточенного мощного клинка.

Я схожу с ума, подумал он. Зараза, угнездившаяся в моей ноге, добралась до мозга. Нет никакой Эвелин, нет Холмайера, нет угрозы. На всей Земле нет никого живого, кроме меня. Наверное, даже духи и призраки подземного мира исчезли в вихре инферно, охватившем планету. Нет… нет здесь ничего, кроме меня самого и моей болезни. Я умираю, а со мной умрет все остальное. Останется безжизненная куча золы.

Тут он заметил движение.

Инстинкт сработал снова: Крэйн опустил голову и притворился мертвым. Прищурившись, он созерцал пепельные равнины и размышлял, не забавляется ли смерть с его зрением. Приблизился очередной дождевой занавес, и Крэйну следовало присмотреться лучше, пока видимость не обнулилась.

Да. Вон там.

В четверти мили от него скользила по серой поверхности серовато-коричневая фигура. Далекий шум дождя не помешал различить шорох трамбуемой золы; Крэйн видел, как вздымаются облачка. Подыскивая возможные объяснения и стараясь не паниковать, он осторожно полез в рюкзак за револьвером.

Существо приблизилось, и внезапно Крэйн, прищурясь, понял. Он вспомнил, как они с Умбриком спускались под парашютом на покрытую пеплом Землю, как пес в испуге стал брыкаться лапами, а потом убежал.

— Это же Умбрик, — пробормотал он и приподнялся. Пес замер.

— Ко мне, Умбрик! — весело захрипел Крэйн. — Ко мне, псина!

Его охватила неописуемая радость. Он вдруг осознал, как дотоле довлело над ним ужасающее чувство одиночества, затерянности в пустоте. Теперь он больше не одинок. Есть другое существо, дружелюбное, которому сможет он предложить свою любовь и поддержку. Надежда снова вспыхнула в нем.

— Ко мне, псина! — повторил он. — Иди сюда…

Спустя некоторое время он прекратил попытки щелкнуть пальцами. Дог опасливо сторонился его, скалил клыки и показывал язык трубочкой. Пес исхудал, как скелет, глаза его в сумраке светились жутким красным огнем. Крэйн еще раз, чисто механически, позвал его. Пес зарычал. Облачко пепла поднялось у него под ноздрями.

Он голоден, подумал Крэйн, вот и всё. Он полез в рюкзак, и при этом движении пес снова зарычал. Крэйн выудил из рюкзака шоколадку, с трудом ободрал ее от бумаги и серебристой фольги. Вяло бросил Умбрику. Шоколадка далеко не улетела. После минуты диковатых колебаний пес медленно приблизился и без особого энтузиазма заглотил еду. Морду его покрывал слой пепла. Он без устали облизывался и продолжал сближаться с Крэйном.

Паника охватила Крэйна. Это не друг, вмешался настойчивый внутренний голос. Он не испытывает к тебе любви и дружбы. Любовь и дружба давно покинули Землю вместе с жизнью. Не осталось ничего, кроме голода.

— Нет… — прошептал Крэйн. — Так нечестно. Мы последние живые существа на Земле. Не должны мы грызть друг друга в попытке пожрать…

Но Умбрик приближался скользящим косолапым шагом, а зубы его были острые, белые. Пока Крэйн смотрел на него, пес оскалился и прыгнул. Крэйн выбросил руку вперед, целясь псу под морду, но его отбросило назад. Он завопил в агонии, когда вся тяжесть собачьего тела пришлась на сломанную, распухшую ногу. Свободной правой рукой он вяло бил пса, снова и снова, едва ощущая, как гложут клыки его левую кисть. Потом почувствовал под собой что-то металлическое и осознал, что лежит на револьвере, который выронил.

Он схватился за оружие, молясь, чтобы зола не забила механизм. Умбрик выпустил его кисть и впился в горло. Крэйн вскинул оружие и слепо ткнул стволом в тело пса. Он стрелял и стрелял, пока не стих грохот, сменившись звонкими щелчками. Умбрик лежал на слое пепла перед Крэйном и трясся в предсмертных корчах: его практически разорвало надвое. Серую пыль расцветили широкие алые пятна.

Эвелин с Холмайером сочувственно взирали сверху вниз на убитое животное. Эвелин плакала, Холмайер знакомым жестом запустил нервные подвижные пальцы в седую шевелюру.

— Это финиш, Стивен, — сказал он. — Ты убил часть себя. Или, говоря точнее, ты продолжишь существовать, но не полностью. Лучше закопай труп, Стивен. Это труп твоей души.

— Не могу, — ответил Крэйн. — Ветер разнесет пепел.

— Тогда сожги…

Ему мерещилось, что они помогают ему запихнуть мертвого пса в рюкзак. Помогают раздеться и сложить одежду под ним. Прикрывают сложенными руками спички от ветра, пока ткань не загорится, и раздувают слабый костерок, пока огонь не распространится и не заполыхает. Крэйн скорчился у костра, охраняя его, пока не осталось ничего, кроме новой груды серого пепла. Потом он отвернулся и снова пополз по океанскому дну. Теперь — нагой. Ничего не осталось от прошлого, кроме мерцающего огонька его никчемной жизни.

Придавленный горем, он не замечал, как бичуют его яростные струи дождя, не чувствовал, как прокатываются по чернеющей плоти ноги вспышки боли. Он полз. Локти, колено, локти, колено… механически, отупело, равнодушный ко всему: к решетчатому от туч небу, унылым пепельным равнинам и даже слабо блестевшей впереди воде.

Он знал, что это море — остаток старого или зародыш нового. Море, обреченное на пустоту и безжизненность, море, которое однажды станет лизать сухой безжизненный берег. Планета скал и камней, металла, снега, воды и льда — и это всё. Жизни больше не будет. Он был одинок и бесполезен. Адам без Евы.

Эвелин приветственно помахала ему с берега. Она стояла у белого коттеджика, а ветер вздымал ее платье, обнажая стройную тонкую фигуру. Он еще немного приблизился к берегу, и тогда Эвелин выбежала ему навстречу — на помощь. Ничего не сказала, только поддержала его, взяв за плечи, помогла перенести груз отягченного болью тела. Наконец он достиг моря.

Море было настоящее, и он это понимал. Эвелин и коттеджик исчезли, но холодные воды омывали его лицо. Тихо… Безмятежно…

Вот оно, море, подумал Крэйн, и вот он, я. Адам без Евы. Безнадежное дело.

Он еще немного перекатился в волнах. Воды омывали его искалеченное тело. Тихо… Безмятежно…

Он лег лицом к небу, вгляделся в его высокий зловещий свод, и горечь наполнила его душу.

— Так нечестно! — вскричал он. — Неправильно, чтобы все это гибло. Жизнь слишком прекрасна, чтобы исчезнуть после безумного поступка одного-единственного безумца…

Воды баюкали его. Тихо… Безмятежно…

Море ласкало его, и даже ползущая к сердцу агония воспринималась чем-то приглушенным, словно бы касанием руки в перчатке. Внезапно небеса расчистились — впервые за все эти месяцы. Крэйн увидел звезды.

И он понял. Это не конец жизни. Конца жизни быть не может. В его теле, в гниющих тканях, которые ласково покачивало море, гнездятся десятки миллионов жизней. Клетки, ткани, бактерии, простейшие… Бесчисленные бесконечности жизни, которым суждено укорениться в этих водах и продолжать существование, когда его уже давным-давно не будет.

Они поселятся в его гниющих останках. Они станут кормиться друг на друге. Они приспособят себя к новой среде, усвоят минералы и осадочные слои, смытые в новое море. Они станут расти, процветать, эволюционировать. Настанет день, и жизнь снова выберется на сушу. Запустится тот самый древний цикл, какой, быть может, стартовал давным-давно на гниющих останках последнего выжившего члена экипажа межзвездного корабля. Вновь и вновь повторится он в будущем.

И он понял, что именно повлекло его назад к морю. Нет нужды в Адаме и Еве. Лишь в море, великом родителе всего живого. Море позвало его к себе, в глубины, где снова зародится жизнь, и принесло утешение.

Воды баюкали его. Тихо… Безмятежно… Великий родитель всего живого баюкал последнего отпрыска старого цикла, перворожденного в следующем цикле. Стекленеющие глаза Стивена Крэйна улыбались звездам: звездам, равномерно рассыпанным по небосводу. Звездам, которые пока не оформились в знакомые контуры созвездий — и не оформятся еще около сотни миллионов веков.


Феномен исчезновения | Тигр! Тигр! Сборник | От автора