home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА 34

Решетников в это время находился на берегу Пахры в сорока трех километрах от Москвы, в революционном городке Подольске.

Дом, где жила Люсьена Воронова, он нашел достаточно быстро, но хозяйку не застал. Соседка Вороновой сказала, что она в церкви, и это немало удивило Решетникова. Он не знал жертву Богдановича в лицо, иначе бы встретил ее после службы, а потому отправился колесить по Подольску, не столько рассматривая достопримечательности, сколько (в который уже раз!) вслушиваясь в допрос, учиненный Кокориным директору «Моспродуктсервиса»; голоса их почти беспрестанно звучали из магнитофона в салоне «Жигулей»: ГОЛОС КОКОРИНА: «Поезда — это ваша слабость?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Нет, моя слабость — самолеты. А поезда — моя сила». ГОЛОС КОКОРИНА: «Поясните». ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Я не понял вопрос». ГОЛОС КОКОРИНА: «Почему вы не полетели самолетом? Поезд в Архангельск отправляется в двенадцать часов десять минут. Таким образом, у вас выпадал целый день. Вы же деловой человек, Леонтий Борисович. Экономили на билете?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Во-первых, поездка в спальном вагоне действительно доставляет мне удовольствие. Во-вторых, в самолете меня укачивает…»

«Но назад ты вернулся самолетом, — подумал Решетников, объезжая по кругу главный корпус механического завода имени Калинина. — Хотя, получив известие о смерти жены, не мог поступить иначе».

«…То есть не то, что я не летаю вовсе, но потом целые сутки требуются, чтобы прийти в себя. В-третьих, в случае задержки рейса я мог потерять больше».

Отношения торгаша с транспортом более всего занимали Викентия. И поезд-самолет, на что Кокорин обратил пристальное внимание, и автомобили: два автомобиля на семью, а на вокзал его отвозил водитель… ГОЛОС КОКОРИНА: «В среду двадцать второго вы поехали на вокзал в служебной машине?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «А как же иначе?..»

«Как же иначе, как же иначе», — мысленно передразнил его Решетников. Дальше он слушать не стал — все помнил наизусть, даже номер вагона поезда Москва — Архангельск, которым торгаш отправлялся в командировку.

Чем дольше он слушал допрос, тем больше убеждался, что Кокорин — следователь-ас; многие вопросы, поначалу казавшиеся Решетникову лишними, вовсе таковыми не являлись. По всему, Алексей Михайлович готовился к встрече основательно и выстраивал допрос, проверяя вполне определившуюся версию. Вот и саженцы, о которых Кира говорила знакомой, не ускользнули от него, и визит Богдановичей на дачу накануне отъезда, и какие-то мелкие хозяйственные работы, о которых рассказал сосед по даче Ребров.

Викентий посмотрел на часы, развернулся у дома, в котором, судя по мемориальной доске, жила мать Ленина, и помчал в сторону квартала завода тяжелого машиностроения. Люсьена Воронова заведовала там столовой.

Солнце уже садилось, окрашивая кровью перистые облака на горизонте. Если верить приметам, это обещало ветреную погоду, но в приметы Решетников не очень-то и верил. Он верил в то, что человек создан для работы, что зло должно быть наказано, что свобода должна быть завоевана, что, сколько ни замаливай грехи, — зла на земле меньше не станет, а душевные травмы остаются, и порок никуда не денется. К сожалению.

Обе сестры Вороновы были уже дома и приняли Решетникова не сказать чтобы радушно, но, во всяком случае, согласились выслушать. Смятение на их лицах детектив прочитал, когда попросил Эльзу Вячеславовну оставить их с Люсьеной наедине и, не отреагировав на задиристую реплику: «У нас с Люсьеночкой нет секретов друг от друга!», выдержал

паузу такой долготы, какая понадобилась, чтобы Эльза, фыркнув, удалилась в соседнюю комнату. Решетников усмехнулся, представив ее прильнувшей к замочной скважине, и начал:

— Я к вам, Люсьена Вячеславовна, по делу давнему и, как я понимаю, малоприятному. Полагаю, вы не забыли своего обидчика Леонтия Богдановича и даже знаете его адрес, так?

Тактика у Решетникова была отработана и еще ни разу его не подводила: прежде чем положить на лопатки, нанеси удар по жизненно важной точке, а то ведь не дастся противник, не позволит швырнуть себя, находясь в здравом уме и твердой памяти.

Люсьена — круглолицая, шестьдесят девятого года рождения, большеокая и пухлогубая особа в черно-белом одеянии, с гладко расчесанными на пробор и заколотыми гребнем волосами — сперва побледнела, потом, наоборот, покраснела и стала похожей на багровое уже солнце, видневшееся в окно между двумя девятиэтажками.

— При чем здесь Леонтий?.. Какой еще адрес, да и зачем мне все это? — беспомощно обводя углы маслянисто-черными глазами, залепетала она.

«Да, без старшей сестры — как без подпорки», — сразу сообразил Решетников.

— Ну как же зачем? — продолжал он наседать, впрочем, не повышая голоса. — А звонили вы ему зачем?

— Кто звонил? — изумилась она и покраснела еще больше. — Я звонила? Да что вы такое говорите?

— Я говорю то, что знаю, Люсьена Вячеславовна. К нам обратилась жена Леонтия Борисовича Кира Михайловна Богданович. Ваши звонки достаточно долго омрачали и ее существование, и их семейную жизнь. Зачем же шантажировать, Люсьена Вячеславовна, ведь Богданович свое отсидел, не правда ли?

— Никого я не шантажировала! — вскричала младшая Воронова так, чтобы крик ее прозвучал призывом старшей на помощь.

Помощь не замедлила сказаться.

— А ну, Люська, гони этого сыщика к чертовой матери! — приказала она зло, представ в дверном проеме широко распахнутой двери. — Нет у него никаких доказательств! Пшел отсюдова!..

Решетников не двинулся с места:

— Каких доказательств нет, Эльза Вячеславовна? Доказательств чего?.. Того, что звонили? Доказательств не нужно. Кира Михайловна, не выдержав шантажа, покончила жизнь самоубийством. Она застрелилась двадцать второго апреля у себя на даче в Малаховке.

Люсьена ойкнула и перекрестилась; хватив воздух ртом, не сумела скрыть испуга и старшая сестра, похожая на младшую лицом, но в два раза превосходившая ее массой.

— Значится, так! — пришла она в себя первой. — Никуда и никому мы не звонили, после суда с Богдановичем не виделись и видеться не хотим и до жены его никакого касательства не имели! А вы идите, откуда пришли, и оставьте нас в покое!

Эльза пыхнула и, прошипев: «Ах так? Ну, щас!» — удалилась на кухню, и Решетников слышал, как она по телефону вызывает какого-то Петра, нещадно бранясь и лживо уверяя, что к Люське явился какой-то хмырь и угрожает.

— Я не звонила, — божилась Люсьена, глядя на Решетникова расширенными от испуга глазами. — Вот вам крест, не звонила! Ведь я и из Москвы уехала… понимаете? Подольск — мой родной город, в этой квартирке еще моя мать жила. Она умерла после того, что этот подонок, прости Господи, со мной сотворил. Не выдержала, заболела и через год умерла.

— А здесь вы живете вместе с сестрой?

— Нет, у нее своя квартира, хорошая трехкомнатная, на проспекте. Она с двумя детьми и мужем Петром живет, а я одна…

Потом они заголосили обе, Решетников поднял руку, прося слово, и, когда они замолчали, мягко произнес:

— Меня интересует Богданович Леонтий Борисович. И не только меня. Возможно, мы поговорим и разойдемся и больше никогда с вами не встретимся. А если вы отказываетесь разговаривать — воля ваша, тогда продолжите беседу с уже знакомым вам следователем Протопоповым. — При упоминании фамилии Протопопов Эльза, снова было открывшая пасть, захлопнула ее и насторожилась. — Или Донцом, — бесстрастно продолжал Решетников. — Правда, сейчас он аж заместитель министра юстиции, ему некогда, но мы подберем кого-нибудь из прокуратуры. Следователя Кокорина, например, которому дал показания Богданович о звонках.

— Вам русским языком говорят: мы не звонили! — с дрожью в голосе сказала старшая.

Викентий вздохнул и, беспомощно разведя руками, встал:

— Я догадывался, что у нас не получится разговора.

В квартиру вместе с разящим сивушным запахом ворвался небритый мужчина с бешеными глазами, залитыми, не иначе, томатным соусом:

— Х-хто?.. Эф-тот?! — ткнул толстым скрюченным пальцем Решетникова в грудь.

— Петя, не надо! — взмолилась младшая сестра.

— Дак мы его щас!.. — попытался он схватить Решетникова в охапку.

Викентий вынул из наплечной кобуры штурмовой «генц», длина которого вместе с глушителем составляла полметра, взял его за ствол и тюкнул мужика, будто молотком, по лбу.

Тот рухнул навзничь.

— Милиция!!! — возопила Эльза, бросившись к мужу. — Люська, воды! Ой, Господи, шишка! Ой, бандит! Ой, люди, что же это?! Петя! Петенька!..

Поднялась суматоха, соседи стали стучать по батарее парового отопления; переступив через Петра, бросилась на кухню Люсьена.

— Не буду вам мешать, — сказал Решетников и вышел из квартиры вон.

…Во дворе уже стемнело. Он поздоровался с бабушками на скамейке у подъезда, не спеша дошел до машины, оставленной на улице.

Ждать долго не пришлось: минут через пять из дома выбежала Люсьена в наспех наброшенном на плечи платке, оглянулась. Решетников посигналил и отворил дверцу.

— Ой, и натворили же вы делов; — испуганно проговорила она, плюхнувшись на сиденье.

Он включил магнитофон со встроенным микрофоном.

— Ну что вам надо-то? Ну зачем вы приехали? Узнать, кто звонил?

— Это я и без вас знаю, — усмехнулся Викентий, разминая сигарету. — Сестра ваша звонила, Эльза Вячеславовна. Я хочу узнать другое: почему в 1992 году вы изменили показания? Кто вас заставил?

Она закрыла ладонями лицо и вдруг тоненько и жалобно завыла, как над усопшим. Он прикурил, переждал истерику.

— Жизнь заставила, — всхлипнув, утерла слезы головным платком Люсьена. — Я тогда здесь с матерью жила в одной комнате, а Эльза с ребенком и этим алкоголиком — в другой. Больная мать, маленький ребенок и алкоголик. Ничего компания, да?.. Да и я была года полтора сама не своя — под наблюдением невропатолога состояла. А что делать-то? Куда деваться? На зарплату — я еще заведующей не была, посудомойкой работала — не прожить, не то что квартиру снять… И тут приехал адвокат.

— Рознер?

— Он.

— И что?

— И посоветовал…

На улицу выбежала разъяренная Эльза, распахнула дверцу.

— А ну вылазь! — приказала, дрожа от негодования. — Вылазь, кому говорю?!

— Пусти! Пусти меня! — поставив для упора ногу на тротуар, завизжала Люсьена. — Хватит, хватит командовать!.. Я у тебя не купленная!

Эльза хлестнула ее по щеке:

— Домой, сволочь!

— Ты сама сволочь! Сама меня сделала дурочкой! Сама! Убирайся отсюда к лешему! Я тебе говорила, не надо звонить! Не надо! Хватит с него пяти лет!.. Спекулянтка! Сколько ты на моей беде наживаться будешь?!

Эльза отступила на тротуар, уперла руки в жирные бока и закричала вдруг, работая на публику:

— Х-ха! Беда у нее! Нет, вы посмотрите: беда!.. Подумаешь, трахнули ее, разыгрывает тут из себя девственницу, можно подумать!..

Люсьена захлопнула дверцу, вцепилась Решетникову в рукав:

— Пожалуйста, давайте уедем отсюда, давайте уедем! Куда нибудь, скорее!..

Он послушно чиркнул стартером, рванул вдоль улицы до ближайшего угла, свернул. Видел в зеркальце, как Эльза размахивала кулаками, стоя посреди мостовой, и что-то гневно выкрикивала вслед.

У ближайшего киоска он остановился, купил большую бутылку минеральной воды и два пластиковых стаканчика. Она пила, проливая воду на юбку, потом вышла, ополоснула лицо; опершись о капот, дышала глубоко и часто. Викентий нашел валидол в аптечке, предложил ей положить под язык.

Очень не скоро, но она все же успокоилась.

— Что я вам наговорила-то? — прошептала, не в силах сосредоточиться.

— Вас нашел адвокат Рознер.

— Да… Он сказал, что дело направлено на пересмотр. Что теперь действует новый Уголовный кодекс и дело ведет другой следователь. Он и даже прокурор говорят, что есть возможность выпустить Леонтия на два года раньше из тюрьмы, что он, Леонтий, готов принести мне свои извинения, он раскаялся, изменился.

Она замолчала.

— А вы?

— Я?.. Я нет, я отказывалась. Тогда он намекнул, что нам всем тесно в этой квартире, а если я дам нужные показания, то он и клиент… то есть Леонтий, позаботятся о кооперативе. И чтобы на обстановку осталось. Для этого я должна признать, что Леонтий не угрожал мне убийством.

— А как же он предлагал мотивировать отказ от прежних показаний?

— Никак не предлагал. Говорил, что он все уладит, что в суде все сам устроит, мне даже идти туда не придется, нужно только дать письменные показания.

— То есть оговорить следователя Протопопова?

Она потупилась.

— Я не хотела, я никогда бы этого не сделала. Но сестра…

Ну и, в общем, взяла она адвоката в оборот, стали они меня вдвоем уговаривать, чтобы в клинику психиатрическую легла, мол, кошмары после того…

— Вы состоите на учете у психиатра?

— Нет. Они меня определили в частную клинику профессора Нечаева в Химках, «Утренняя заря» называется, хорошая клиника. Там вообще наркоманов лечат…

— Деньги он уже передал вам к тому времени?

— Часть. Остальные обещал отдать, когда выйдет Богданович.

— И что, отдал?

— Отдал. Не сразу, правда. Я даже подумать успела, что они меня обманули — чуть с ума не сошла. Но как-то в Москве случайно встретила Богдановича и увидела, что он на свободе. Сказала об этом Эльзе. Она поехала к этому Рознеру, стала угрожать, что разоблачит всех, мол, это не Протопопов, а они с Леонтием заставили меня дать показания, опоили чем-то в клинике… В общем, приехала она с деньгами. Купили мы квартиру трехкомнатную…

— Там теперь живет ваша сестра?

— Да… а теперь ее алкаш не работает, второй ребенок у них растет, вот она и решила еще поиграть с Богдановичами. Только ему не решилась звонить, стала ее пугать…

Она замолчала, Викентий подумал даже, что уснула — сидела с закрытыми глазами, не шевелясь и не дыша.

— Понимаете, Люсьена Владиславовна, какая цепочка получается, — прикурив новую сигарету, осторожно заговорил он. — Вы дали ложные показания. Преступник выпущен на свободу раньше положенного срока. Следователь Протопопов Юрий Федорович понижен в должности и звании. Ваша сестра звонила Кире Михайловне, в общем, не виновной в преступных деяниях мужа, женщине… И если мне не удастся доказать, что это было убийство — есть такие подозрения, — то действия вашей сестры могут быть расценены по статье сто семь УК «Доведение до самоубийства». Правомочность определит суд, конечно…

Она повернула к нему голову:

— И что… что мне теперь будет?

— Вам? Не знаю. Напишите все, как было. Все, о чем вы мне рассказали. Я частный детектив, вы можете отказаться, но поймите, это не в ваших интересах. Вы оговорили человека, получили за это взятку в особо крупных размерах, может быть, суд учтет, что вы пострадавшая, учтет ваше состояние — материальное и психическое…

— Ничего я писать не буду! — неожиданно твердым голосом заявила Воронова, она поняла наконец, к чему он ведет. — Ничего не буду! Вы из меня выташили показания!..

Решетников вздохнул, выключил магнитофон и, демонстративно вынув кассету, спрятал в карман.

— Ну что же, — сказал спокойно, — тогда придется не суду учитывать ваше состояние, а судебно-психиатрической экспертизе доказывать вашу вменяемость. Лично меня интересуете не вы, а Рознер, Донец и Шорников.

— Этих я не знаю! — заверила Воронова и взялась за ручку дверцы. — Вы обманули меня! Я вам не верю, вы хотите…

— Что?.. Что я хочу, Люсьена Вячеславовна? — с полуулыбкой посмотрел ей в глаза Решетников. — Ну, договаривайте! Изнасиловать вас, да?.. А вы порвите на себе одежду и скажите, что я хотел вас изнасиловать. Это же ваш метод. Вы так поступили с Богдановичем в восемьдесят седьмом году, разве нет?

— Нет! — не на шутку испугалась она. — Нет, как вы смеете так!.. Он пригласил меня к себе… к себе в квартиру… Пригласил, напился, а потом… потом стал меня раздевать. Я не хотела, я понимала, что он не женится на мне никогда, мне тогда только восемнадцать лет исполнилось. Я стала сопротивляться, но он озверел… Он вообще фашист, понимаете? Грязный фашист, садист!.. Для него человек, тем более женщина — ничто! Ничто!.. Он озверел и стал меня избивать. Потом достал пистолет, всунул мне в рот и… и…

Она снова заплакала, горько и безутешно, и Решетников почему-то подумал, что теперь ей станет легче жить. Даже если она сама еще об этом не знает.

— Сейчас Богдановичу предъявлено обвинение

в хранении оружия, — заговорил он с ней доверительно. — Но мы не исключаем, что он причастен к смерти своей жены. Возможно, он заказал ее убийство. Она была клиенткой нашего агентства. Рассказала, что незадолго до своего отъезда в Архангельск он ее избил. Он же пытается представить ее смерть как результат ваших с сестрой звонков и угроз. Она тоже показала, что ей неоднократно звонили. Ему с помощью Донца или Шорникова удалось изъять документы о судимости. Это, конечно, просто восстановить, такое не скроешь. Но он очень активно настаивает на том, что Кира была нервнобольной, что звонки подвели ее к самоубийству… — Решетников наклонился, достал кассету из «бардачка» и вставил в магнитофон. Промотав пленку до нужного места, прибавил звук: — Вот, послушайте… ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Причина — крайняя нервозность Киры. Скандал мог возникнуть на ровном месте. Я даже настоял, чтобы она показалась врачу». ГОЛОС КОКОРИНА: «Когда это началось?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Что началось?» ГОЛОС КОКОРИНА: «Нервозность когда стали замечать?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Полгода тому назад… Полгода тому назад она узнала, за что я сидел на самом деле». ГОЛОС КОКОРИНА: «Как узнала?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «От меня. Вернее, я бы ей никогда не рассказал об этом, но по телефону стала звонить какая-тоженщина. Она говорила, что жертва насилия — это ее слова, не мои — жива и ничего не забыла. В другой раз было что-то вроде угрозы: пусть он не думает, что отделался пятью годами… ну и прочее в таком духе. Звонков было три…» ГОЛОС КОКОРИНА: «Когда?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «В сентябре и начале октября, кажется… да, именно: незадолго до моего дня рождения десятого октября состоялось объяснение. Кира стала нервничать, смотреть на меня подозрительно, следить за мной. Плохо спала по ночам…»

Решетников промотал пленку. ГОЛОС КОКОРИНА: «Вы сказали, что вам известно, с чем она обращалась к детективу?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Я сказал, что догадываюсь…» ГОЛОС КОКОРИНА: «Отмотать кассету в магнитофоне?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Не надо. Я помню. Да, для меня не тайна ее поручение детективу. Проклятые звонки Люсьен Вороновой… это та женщина… в общем, как она представляется, «жертва изнасилования». Извините, не хотелось бы возвращаться…» ГОЛОС КОКОРИНА: «Вы с ней разговаривали?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Нет». ГОЛОС КОКОРИНА: «Но уверены, что звонила она?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Она или ее сестра. Звонки были всегда в мое отсутствие. Они действовали на Киру убийственно, она впадала в истерику и все время порывалась пойти в милицию». ГОЛОС КОКОРИНА «Вы говорили, было три звонка?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «До того, как я все рассказал Кире. Потом они повторялись еще и еще». ГОЛОС КОКОРИНА: «А почему вы не хотели подключить к этому милицию?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Это бессмысленно. Типичный шантаж, вымогательство. Вороновы знали, что я не «клюну» на это, а болезненная реакция Киры их обнадеживала. Они рассчитывали получить деньги с нее, а не с меня. И она собиралась встретиться с ними, но я категорически препятствовал этому. Я понес наказание. Пять лет каторги — вполне достаточно. Тем более что Люсьен оболгала меня, показала на суде, будто я угрожал убийством. О своих финансовых притязаниях она впрямую не говорила, если бы милиции стал известен абонент — хотя я уверен, что звонили из автомата».

Решетников выключил магнитофон:

— Дальше о другом. Узнали голос?

— Сволочь, прости Господи! Какая же все-таки сволочь! — с трудом пошевелила губами Люсьена.

Решетников достал из кармана визитную карточку с золотым тиснением «Шериф»:

— Можете мне позвонить или приехать. Даю вам слово, что не использую ваше признание против вас. Но я не исключаю, что Богданович через того же адвоката Рознера или кого-то еще постарается доказать, что ваши звонки довели Киру до самоубийства. Вы не докажете, что ложились в клинику по указанию Рознера, а он докажет, что вы вымогали у него деньги.

Она спрятала визитку в нагрудный карман на блузке, застегнула пуговичку и, забыв проститься, вышла из машины.

Вернувшись домой за полночь, Викентий напился крепкого чаю с лимоном и вареньем, сваренным Катей Илларионовой. На литровой банке было написано Катиной рукой: «Для Викентия». Банку принесла в офис Валерия и, хитро подмигнув Решетникову сказала: «А еще, Вик, мне велено поцеловать тебя». — «Еще чего!» — буркнул Викентий, пряча банку в свой стол.

Теперь он лег и стал думать о Кате и ее дочке Леночке, и о своем Ванечке тоже. Вот если бы он женился на Кате, то Леночка и Ванечка стали бы братом и сестрой. И не надо было бы отдавать его больше в детский дом. Потом мысль о Леночке постепенно отступила, он стал думать, что, когда вся эта галиматья кончится и они найдут Рудинскую, нужно встретиться с прежней своей женой Машей и уговорить ее отдать Ванечку насовсем… Все равно ведь не ходит к нему, только звонит воспитательнице интерната…

И с тем он уснул. Но сон был тревожным, с пробуждениями. Ему все грезился стакан на скатерти, продвигающийся сам по себе к краю стола. Как только стакан дополз до края и норовил упасть, Решетников просыпался.

В комнате висели настенные электронные часы. Тихонечко щелкала секундная стрелка. Она напоминала Решетникову о времени, которого оставалось все меньше и меньше, а звонки и визиты Рудинских участились. Ни Столетник, ни он, ни Валя Александров не могли сказать на все сто процентов, что исчезновение Рудинской связано с делом Богдановича. Связь эта просматривалась разве что в публикации о партии «Власть и порядок». Они с Каменевым узнали об этом, еще когда Женька был где-то в Австралии или Испании, на второй день работы по поручению Киры.

А Кира тогда уже лежала мертвой у себя на даче…

Он вспомнил день, когда обнаружил ее. Прошло немногим более недели, а казалось, это было так давно… Вспомнил свою первую встречу с Кокориным, Каменева, который примчался на подмогу, нервничал, курил, сидя в машине и наматывая на палец какую-то толстую леску…

Он снова прослушал пленку с допросом Богдановича — все, что касалось их с Кирой поездки на дачу в Малаховку двадцать первого апреля.

«А зачем ему понадобилось распиливать старую притворную планку? — задумался. — Старую… Какую старую-то, ежели даче всего четыре года? И зачем менять старую на новую? Планка, она чтоб щель прикрыть, так? Дверь открывается наружу, значит, планка — изнутри. А в пристройке полно дров. Сухих, смолистых…»

Он встал, прошлепал босыми ногами на кухню, закурил «Дымок». Попил водицы из-под крана. Что-то вдруг проскочило в глубине подсознания, что-то очень интересное, забавное даже и полезное, что могло бы сдвинуть это дело с мертвой точки. Но вот что — забыл. Пришло и ушло в одно мгновение.

Он курил, сидя на кухне в одних трусах. Восстанавливал всю цепочку событий (уже в который раз!): Богдановичи сидят у камина, горят обрезки планки, бумага, огонь… О чем они говорили-то, что делали там? Кира сказала Глаголевой, что должны привезти саженцы. А Богданович категорически это отверг на допросе у Кокорина. А может быть, кто-то позвонил ей домой и под предлогом разгрузки саженцев (ведь измеряла она что-то шагами, и сам Богданович этого не отрицает)… выманил ее на дачу?

Тогда убийца должен был поджидать уже там. Он или его сообщник… Стоп! Ведь о саженцах она знала за день или за два до того, как уехал Богданович? Не вдруг же ей предложили саженцы? Тогда… тогда она непременно должна была посоветоваться с ним. Почему же он говорит, что никогда не слышал от нее о саженцах. Значит, он врет? Врет, врет, определенно врет!

Викентий пошел в ванную, стал бриться, умываться, нисколько не думая о том, что делает — все машинально: оделся, спрятал в кобуру «генц», взял набор с отмычками, фонарь, ключи от машины, проверил в карманах деньги, удостоверение, права, не забыл заменить носовой платок на чистый, спустился по лестнице, так же автоматически, по привычке, выключив воду, газ и свет и заперев квартиру на два замка по два оборота каждый, потом сел в машину и поехал в Малаховку.

«А как же убийца сумел пройти на дачу, что его никто не видел? — думал он все это время. — Ни Глаголиха, которая живет там постоянно, ни Рябов, ближайший сосед. А может быть, неизвестный пробрался на дачу Богдановичей ночью?.. Стекло в мансарде было на месте, это уже я знаю — пришлось отковыривать замазку ножом, засохшую, старую; дверь отпирала своими ключами Кира — она тоже заметила бы, если бы кто-то сломал замки. И экспертиза подтвердила: никто не ломал. Тогда что же получается? Богданович отдал свои ключи убийце? Когда?.. Или, побывав накануне с Кирой, что-то подготовил для осуществления своего замысла? Что?.. Сосед Ребров сказал: пилил, стучал, дверь была открыта. Она ходила по лужайке перед фасадом и вымеряла шагами…»

Решетников выехал за Кольцевую и нажал на газ. Глаза уже слепило восходящее солнце. По обочинам стоял низенький парок от росы.

«Интересно, можно ли пройти на дачу Богдановичей незамеченным?» — вопрос этот выкристаллизовывался, пока Викентий не пришел к выводу, что именно в поиске ответа на него и выехал ни свет, ни заря.

Он понимал, что и Женька, и Валерия, и Валя Александров, и Протопопов Юра, и много-много других людей недосыпают, экономят каждую минуту, чтобы поскорее выйти на след Нины Рудинской; понимал, что каждая минута оплачивается теряющими здоровье Натальей Андреевной и Валентином Валентиновичем, и раз Женька пожертвовал им, детективом Решетниковым, поручив довести дело Богдановича до конца, раз на него сделал ставку следователь Кокорин, он просто не имеет права спать, не имеет права не отрабатывать шестидесяти долларов в час, а значит, доллара каждую минуту, поделить на всех сотрудников — по двадцать пять центов на каждого… Не имеет права не отрабатывать своих двадцать пять центов! Каждую минуту!.. Хотя дело было, конечно, не в деньгах, а в Рудинской, упаси Бог кому бы то ни было оказаться на месте ее родителей!


Он остановился у развилки; асфальтированная двухполосная дорога тянулась вдоль фасадов дач, а песчаная, поросшая травой, уходила вниз, к реке. Между берегом в низине и дачами наверху чернели свежевспаханные огороды. Перед тропинкой вдоль самой кромки берега росли кусты смородины, служившие изгородью со стороны реки. Если пойти по этой тропинке, то можно дойти до самой дачи Богдановичей. И даже никем не замеченным — не только потому, что был ранний час и дачники еще спали, но и потому, что на реку выходили глухие стены довольно однотипных домов, лишь кое-где окошки летних кухонь и жилых пристроек глядели на берег, да и то в большинстве сейчас (а тогда и подавно) были они закрыты ставнями или задернутыми занавесками.

Решетников шел по тропинке, инстинктивно пригибаясь, и думал о том, что, если бы ему выпало построить дачу в Малаховке, он непременно бы развернул ее к безликой улице задом, а к воде передом.

С востока пролетел набирающий высоту самолет.

Викентий дошел до того места, откуда виднелась дача Богдановичей. Строения слева и справа точно так же зияли окошками нежилых мансард, в которых отражалось солнце. Слышалось, как кто-то спозаранку качает рычаг колонки, набирая воду в гулкое ведро. Очень далеко прогремел товарный состав, ближе прошелестел легковой автомобиль. Решетников повернулся к реке спиной и начал стометровое восхождение к знакомой пристройке. Пока его никто не окликал и никто не попадал в его поле зрения. Приблизившись наконец к дому, он осмотрелся, обогнул его (в доме слева никто еще не жил, и ставни, так же, как в доме Богдановича, были закрыты).

На двери висел замок, над ним был другой — встроенный. Недолго думая (ну не зря же ехал столько!), Решетников достал набор отмычек, без труда справился с одним и другим замками, стараясь не стукнуть и не лязгнуть клямкой на шарнирах, открыл дверь и прошмыгнул вовнутрь.

Здесь было все, как прежде. Сенцы, крышка погреба, окошко на дом соседа Реброва, справа — дверь в комнаты, она тоже была заперта, но Решетникова комнаты не интересовали, он понимал, что все возможное уже подверглось детальному осмотру экспертов. Его интересовала притворная планка, он оглянулся, посветил фонариком…

Планки не было! На двери был засов, а на том месте, где должна была находиться планка, прямо напротив засова чернела привинченная мощными шурупами скоба, куда входила часть засова. Решетников достал из кармана платок, осторожно подтолкнул засов, и он легко, без шума и безо всяких усилий точно вошел в скобу. На платке осталась едва заметная полоска смазки. Решетников отодвинул засов, потом снова заперся и так проделал несколько раз. Погасил фонарик за ненадобностью: света в окошке было и без того достаточно. Из щели, которую прикрывала притворная планка, легонько тянуло холодком с улицы.

— Вот что ты здесь делал, — сказал он вслух. — Засов ты поставил. А раньше его здесь не было. Потому что раньше щель закрывала притворная планка, она не позволяла привинтить скобу.

Совсем близко проехала машина. Решетников заволновался; не хватало еще, чтобы сюда нагрянул Богданович! Шум мотора удалился и стих.

«Когда я спустился по этой лестнице, — стал вспоминать Решетников, — засов был заперт, и уже здесь было понятно, что в доме кто-то есть. А точнее — Кира, и она мертва. Ставни были, как сейчас, закрыты. Их нужно закрыть снаружи, просунув прутья с резьбой, а гайками завинтить изнутри. Все гайки были на месте, дверь заперта изнутри. Она вошла… заперлась… застрелилась… Отсюда никто не выходил: стекла-то вынуть можно тоже только снаружи, не повредив. Не проскользнул же убийца в дверную щель, куда и отвертку не просунуть. Разве что иголку, так и то — кривую… а нитку без иголки тоже… А что еще? Проволочку? Леску какую-нибудь?..

Решетников обомлел.

Леску?!.

Сердце подпрыгнуло в груди, застучала кровь в голове. Ему стало жарко. Он отодвинул засов, распахнул дверь. Дойдя до калитки, хотел выйти на улицу и дойти до того места, где стояла машина Каменева… вернее, Женькина машина «Рено»… Каменев сидел тогда на водительском сиденье и наматывал на палец леску, толстую леску… а потом он выбросил ее на обочину дороги. Решетников подумал, что если он выйдет сейчас на улицу, то на кого-нибудь нарвется, и этот кто-нибудь может позвонить Богдановичу и поинтересоваться, кто это у него на даче в такую рань.

«Нет, рано, рано засвечиваться! — подумал Решетников, возвращаясь в дом обратно. — Милицию, чего доброго, вызовут, и опять объясняй! А что я могу объяснить-то? Что некий убийца действовал по заказу и плану Богдановича?..»

Он достал из кармана картонное кольцо с намотанной леской, приготовленное для демонстрации «телекинеза» Каменеву, просунул в отверстие тыльной части засова и закрыл дверь, выведя оба конца лески наружу. Чуть прижав дверь коленом, потянул за леску, и засов поехал! Совершенно просто и легко! Доведя его до упора, Решетников взялся за один конец и вытащил скользкую леску наружу сквозь невидимую щель.

Все! Теперь дверь была заперта изнутри. Он понял, что уже не попадет обратно, но ему и не нужно было попадать. Заперев дверь на оба замка с помощью все тех же отмычек, Решетников с легким сердцем вышел через калитку на улицу.

Он дошел до того места, где стоял «Рено», и стал, согнувшись, высматривать ту самую леску, и очень скоро нашел ее, ржавую, мокрую, в колечках диаметром с каменевский палец.

«Вот тебе и «телекинез», Ванечка! — весело подумал он. — «Телекинез» и его практическое применение!»


ГЛАВА 33 | Личный убийца | ГЛАВА 35







Loading...