home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 23

Парад домашней птицы

Той весной мы решили попробовать себя на поприще животноводства. Теперь у нас был целый гектар земли, и можно было завести животное или даже пару. Кроме того, я работал главным редактором журнала «Органическое садоводство», который пропагандировал содержание домашнего скота и использование навоза в цветущем гармоничном садике.

– Было бы здорово завести корову, – предложила Дженни.

– Корову? – переспросил я. – Ты в своем уме? У нас даже коровника нет, как же мы можем завести корову? И где ты предлагаешь ее держать? Уж не в гараже ли?

– Ну а как насчет овечки? – подумав, она умерила свой пыл. – Овечки очень милые.

Я посмотрел на нее взглядом практичного человека, который считает своего собеседника слабоумным.

– Ладно, давай заведем козу. Козы просто очаровательны!

В итоге мы остановили свой выбор на домашней птице. Любому садовнику, который отказался от применения пестицидов и удобрений, домашняя птица принесет только пользу. Птица недорогая и не требует больших средств на свое содержание. Для полного счастья достаточно маленького курятника и нескольких чашек зерна по утрам. Куры не только несут свежие яйца: когда хозяева выпускают их на прогулку, они старательно чистят их владения, поедая жучков и личинок. Склевывая клещей, они рыхлят землю, как маленькие эффективные почвофрезы, и удобряют ее, обогащая почву азотом. Каждый вечер с наступлением сумерек они сами возвращаются к своей кормушке. Что тут сложного? Курица – лучший друг садовника-органика. Куры приносят массу пользы. А кроме того, как подтвердила Дженни, они прошли тест на «симпатичность».

Итак, мы остановились на курах. Дженни подружилась с одной мамашей-фермершей из школы, которая сказала, что с удовольствием подарит нам несколько цыплят из следующего выводка. Я поделился нашими планами с Землекопом, и он тоже согласился, что несколько курочек нам не помешают. У Землекопа был большой курятник, где он выращивал кур – и несушек, и на мясо.

– Только запомните, – предостерег он, складывая на груди свои огромные ручищи. – Ни в коем случае не разрешайте детям давать курам имена. Стоит только назвать по имени, как они перестанут быть домашней птицей и превратятся для вас в домашних животных.

– Конечно, – согласился я.

При разведении птицы, как мне было известно, нет места для сентиментальности. Курица может прожить до 15 лет, но несется она только первые два года. Когда куры перестают давать яйца, приходится отправлять их в кастрюлю. И это лишь часть кодекса правил любого птицевода.

Землекоп пристально посмотрел мне в лицо, словно я пытался ему возразить, и добавил:

– Как только вы дадите им имена, пиши пропало.

– Заметано, – согласился я. – Никаких имен.

На следующий вечер, когда я вернулся с работы и припарковался на подъездной дорожке, вся троица выбежала из дома встречать меня, и каждый держал в руках новорожденного цыпленка. Дженни шла позади и держала четвертого. Ее подруга Донна завезла птичек днем. Цыплята только вылупились, и они, подняв головки, глядели на меня, словно спрашивая: «Это ты моя мама?»

Патрик был первым, кто сообщил новость:

– Я назвал своего Перышко, – сказал он.

– Моего зовут Чирик-Чирик, – подхватил Конор.

– Моя цыпа Фшистик, – прощебетала Колин.

Я вопросительно посмотрел на Дженни.

– Пушистик, – пояснила Дженни. – Она назвала своего цыпленка Пушистиком.

– Дженни, – забил я тревогу, – что нам говорил Землекоп? Это будущая курятина, а не домашние любимцы.

– О, будь реалистом, фермер Джон, – сказала она. – Ты не хуже меня знаешь, что никогда бы не смог причинить вред ни одному из них. Ты только взгляни, какие они симпатичные.

– Дженни! – взмолился я.

– Кстати, – сказала она, указав на четвертого цыпленка в ее руках. – Познакомься, это Ширли.

Перышко, Чирик, Пушистик и Ширли поселились на кухонном шкафу, в коробке, над которой висела электрическая лампочка, согревавшая их. Они ели и спали, потом еще немного ели и в результате росли с головокружительной скоростью. Через несколько недель после появления птичек в доме что-то разбудило меня на рассвете. Я сел на кровати и прислушался. Слабый крик доносился снизу. Он был скрипучим и грубым и напоминал кашель больного туберкулезом. Крик прозвучал снова: ку-ка-ре-ку! Через несколько секунд он раздался снова, такой же слабый, но звучал несколько иначе: рук-ру-рук-ру-ру!

Я потряс Дженни и, когда она открыла глаза, спросил:

– Когда Донна принесла цыплят, ты попросила ее еще раз проверить, все ли они курицы, верно?

– А ты что, можешь их отличить? – спросила она, перевернулась на другой бок и снова заснула.

Это называлось определение пола. Фермеры, знающие толк в своем деле, могут посмотреть на новорожденного цыпленка и с точностью до 80 процентов определить, мальчик это или девочка. На фермерском рынке птица определенного пола стоила дороже. Бюджетным вариантом считалось купить птиц неизвестного пола. В таком случае молодых петушков забивали на мясо, а курочек оставляли, чтобы они несли яйца. Но это требовало умения убивать, ощипывать и потрошить любых ненужных петушков, которые могли обнаружиться позже. Любому, кто хоть раз разводил кур, известно: два петуха в стае – это перебор.

Как выяснилось, Донна даже не удосужилась определить пол наших цыплят, и три из них оказались петухами. Коробка на кухне стала напоминать приют для мальчиков-сирот. Основная проблема содержания петухов заключается в том, что все они хотят быть вожаками и не желают уступать другому. Если у вас равное количество кур и петухов, вы можете подумать, что они разойдутся по парам. Это заблуждение. Петухи начнут нескончаемый бой, жестоко расцарапывая друг друга, чтобы выяснить, кто будет главным в курятнике. Победитель получит все.

Как только наши петушки подросли, они начали клювом отстаивать свой статус и кукарекали в честь победы. Учитывая, что они так и остались жить на кухне и именно там под действием тестостерона пускали в ход свои клювы, пока я на заднем дворе мастерил курятник, все это не доставляло мне никакой радости. Ширли, наша единственная пользующаяся спросом бедняжка, получала столько внимания, о чем могут мечтать самые похотливые женщины на свете.

Я думал, что постоянное пение наших петушков выведет Марли из себя. В годы его молодости хватало сладкого чириканья крошечной певчей птички в саду, чтобы он завелся до громкого лая и начал кидаться от одного окна к другому. Тем не менее эти кричащие в нескольких шагах от его миски петушки оставляли его равнодушным. Казалось, он даже не догадывался об их существовании. С каждым днем они кукарекали все громче, и в пять утра их крик эхом разносился по всему дому: ку-ка-ре-куууууу! Несмотря на переполох, Марли продолжал спать. И тогда мне впервые пришла в голову мысль: возможно, он не просто игнорирует шум, а не способен его услышать. Как-то раз, когда он дремал на кухне, я подошел к нему сзади и назвал по имени: «Марли?» Тишина. Я повысил голос: «Марли!» Нет реакции. Хлопнул в ладоши и крикнул: «МАРЛИ!» Тогда он поднял голову и уши и равнодушно огляделся, пытаясь понять, откуда доносится шум. Я повторил последнее действие – громко хлопнул и прокричал его имя. На этот раз он повернул голову настолько, чтобы краем глаза увидеть меня. А, это ты! Он вскочил, завилял хвостом от счастья, хотя, разумеется, не ожидал меня увидеть. Пес уткнулся мне в колени в знак приветствия и скромно посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ну и зачем ты подкрался ко мне как воришка?» Похоже, пес терял слух.

Такой оборот событий был вполне реальным и предсказуемым. В последние месяцы Марли, казалось, совсем не замечал меня, чего прежде за ним не водилось. Я звал его, а он даже не смотрел на меня. Я брал его с собой, чтобы выгулять перед сном; он принюхивался в саду, не реагируя на мой свист и призыв вернуться в дом. Пес засыпал в гостиной, лежа у моих ног, и, если кто-то звонил в дверь, даже не открывал глаз.

Уши доставляли Марли неприятности с самого раннего возраста. Как и многие лабрадоры, Марли был предрасположен к ушным инфекциям, и мы потратили немало денег на антибиотики, мази, антисептики, капли и визиты к ветеринару. Псу даже пришлось сделать операцию на наружных слуховых проходах, чтобы укоротить их и предотвратить развитие болезни. До того как мы принесли домой петухов, которых просто невозможно не услышать, мне и в голову не приходило, что за эти годы проблема обострилась и наша собака постепенно привыкала жить среди приглушенного и отдаленного шепота.

Казалось, сам Марли свыкся с болячками. Он отлично справлялся со своим пенсионным возрастом, и проблемы со слухом не влияли на его размеренный сельский образ жизни. На самом деле глухота служила веским оправданием его непослушания. В конце концов, как он мог реагировать на команду, если не слышал ее? Каким бы туповатым пес ни был, готов поклясться, он сообразил, что глухота ему пошла только на пользу. Положи ему кусок мяса в миску – он прибежит из соседней комнаты, ведь его способность улавливать глухой шлепок мяса о металл никуда не делась.

Но попробуй покричать ему, когда пес гуляет, то он, скорее всего, не отзовется, напротив, весело побежит дальше, даже не взглянув виноватым взглядом, как поступал прежде.

– Мне кажется, пес жульничает, – поделился я сомнениями с Дженни.

Она согласилась с тем, что слух у Марли проявлялся избирательно, но каждый раз, когда мы проверяли его – подкрадывались сзади, хлопали в ладоши и выкрикивали его имя, он не реагировал. Зато когда бросали в его миску еду, он тотчас прибегал. Казалось, он был глух к любым звукам, кроме одного, самого приятного его сердцу, а точнее, его желудку – сигнала к обеду.

Марли был вечно голодным псом. Мы не только ежедневно насыпали ему большие порции собачьего корма, которых хватило бы, чтобы прокормить целое семейство чихуа-хуа, но и стали добавлять в его рацион объедки со стола, вопреки мудрым советам в книгах о собаках. А в них говорилось следующее: поедание объедков приучает собак к человеческой еде, и животные начинают отказываться от собачьего корма. И кто станет их винить, если им приходится выбирать между остатками бифштекса и сухим кормом? Объедки способствовали ожирению собак. Лабрадоры, в частности, имеют склонность к полноте в области скул, особенно когда достигают среднего или старшего возраста. Некоторые лабрадоры, особенно английские, вырастая, становились толстыми и раздувались, как воздушные шары.

Хотя у Марли было много проблем со здоровьем, ожирение в этом списке не значилось. Неважно, сколько калорий он потреблял, он всегда сжигал больше. Вся его необузданность и возбудимость требовали огромных затрат энергии. Он напоминал высоковольтный электрический провод, который за мгновение способен превратить каждый грамм топлива в чистую энергию. Марли был необычным экземпляром – той собакой, на какую заглядывались прохожие. Он был значительно крупнее среднестатистического лабрадора, который весит 32–40 килограммов. Даже когда Марли состарился, в его массе преобладали именно мышцы, 48 килограммов подтянутых мускулов, почти без жира. Его грудная клетка напоминала маленький бочонок пива, но в области ребер под кожей не было жировой прослойки. И мы беспокоились не из-за ожирения, нас тревожила его худоба. Во время наших частых визитов к доктору Джею, когда жили во Флориде, мы с Дженни высказывали одинаковые опасения: Марли поглощал чудовищное количество еды, но при этом оставался значительно более тощим, чем большинство других лабрадоров. Причем нам казалось, что он постоянно умирал от голода, даже проглотив целое ведро корма, которого, судя по всему, хватило бы даже лошади. Неужели мы морили его голодом? Доктор Джей всегда давал мне один и тот же ответ. Он проводил руками по гладким бокам Марли, после чего тот от невероятного счастья начинал плясать в тесном кабинете. А потом доктор говорил, что по физическим показателям у Марли все идеально.

– Продолжайте в том же духе, – советовал он.

А потом, когда Марли просовывал голову между его коленями или слизывал ватный тампон с тумбочки, добавлял:

– Очевидно, мне не нужно вам снова объяснять, как много он расходует нервной энергии.

Каждый вечер после ужина приходило время покормить Марли, и я наполнял его миску собачьим кормом, а потом подкладывал ему вкусные объедки с нашего стола. С тремя маленькими детьми объедки оставались каждый день. Хлебные корки, мясная подливка, крошки, остатки супа, куриная кожа, соус, рис, морковь, пюре из чернослива, сэндвичи, макароны трехдневной давности – все это отправлялось в миску Марли. Может, наш питомец и вел себя словно придворный шут, но рацион у него был как у принца Уэльского. Мы прятали от него только наиболее вредную для собак еду – молочные продукты, сладости, картошку и шоколад. Случалось, я спорил с людьми, которые покупали для своих питомцев человеческую еду, но когда сам добавлял в рацион Марли продукты, которые в противном случае пришлось бы выбросить, то чувствовал себя бережливым и милосердным благодетелем. Я вносил разнообразие в меню своего любимца, и он всегда оценивал это по достоинству.

Когда Марли еще не дорос до должности нашей семейной мусорной корзины, на него были возложены обязанности уборщика. Ни одно пятно не было для нашей собаки слишком большим. Если кто-то из детей опрокидывал на пол тарелку, полную макарон с фрикадельками, все, что требовалось сделать, это свистнуть и подождать, пока Старый Моющий Пылесос всосет в себя все до последней крошки, а потом вылижет пол до блеска. Выскользнувшие из рук горошины, упавший сельдерей, вывалившиеся из кастрюли макароны, пролитое яблочное пюре – неважно, что это было. Стоило еде попасть на пол, она мгновенно уничтожалась. К изумлению наших друзей, Марли поедал даже листья салата.

Пища попадала в желудок Марли разными путями, и порой еде было совсем необязательно падать со стола. Он был изворотливым воришкой, которого никогда не мучили угрызения совести. Чаще всего жертвами его проказ становились ничего не подозревающие дети, если только он знал, что ни я, ни Дженни не наблюдаем за ним. Дни рождения были и для него настоящим пиршеством. Он протискивался сквозь толпу пятилетних малышей, беззастенчиво выхватывая из их ручонок хот-доги. А во время одной из вечеринок он кусок за куском воровал десерт с бумажных тарелок, которые дети держали на коленях, и, как мы оценили позднее, ему перепало около двух третей торта.

Неважно, сколько еды ему доставалось во время кормления и в перерывах. Ему всегда хотелось еще. Вот почему, когда Марли стал терять слух, мы не удивились, что он по-прежнему прекрасно улавливал сладостный, такой притягательный звук еды в своей миске.

Однажды я приехал с работы, когда в доме никого не было. Дженни где-то гуляла с детьми. Я позвал Марли – он не ответил. Поднялся наверх, туда, где он часто дремал, оставаясь в одиночестве, но пса нигде не было. Переодевшись, снова спустился и застал Марли на кухне в позе, которая не сулила ничего хорошего. Он находился спиной ко мне, стоял на задних лапах (передние лежали на кухонном столе) и подъедал остатки тоста с сыром. Первым моим порывом было желание громко отчитать его. Но вместо этого решил проверить, как близко смогу подкрасться, прежде чем до него дойдет, что не один в кухне. Я на цыпочках приблизился – настолько, что мог дотянуться до него рукой. Пока поедал корочки, он держал под прицелом дверь, которая ведет в гараж, так как знал, что Дженни с детьми вернутся и войдут именно отсюда. Как только дверь откроется, он упадет под стол и сделает вид, что спит. Очевидно, ему не пришло в голову, что папочка тоже должен вернуться домой и он вполне может войти через входную дверь.

– Эй, Марли? – сказал я спокойно. – Ну и что ты тут делаешь?

Он продолжал поглощать тост, не подозревая о моем присутствии. Его хвост безжизненно висел. Это явное свидетельство его уверенности в том, что в доме больше никого нет и он совершает кражу века. Конечно, он был доволен собой.

Я громко откашлялся – он по-прежнему не слышал меня. Я причмокнул губами. Тишина. Он умял первый тост, отодвинул носом тарелку в сторонку и потянулся за корочками на второй тарелке.

– Ты плохой пес, – сказал я Марли, пока он работал челюстями.

Я дважды щелкнул пальцами, и он застыл с куском в пасти. Что это было? Неужели я слышал звук открывающейся двери машины? Спустя секунду он убедил себя, что угрозы нет, и вернулся к чужой закуске.

И в этот момент я и шлепнул Марли по заду. С тем же успехом мог поджечь шашку динамита. Старый пес едва не выскочил из собственной шкуры. Он стремительно бросился вниз и, завидев меня, упал на пол и выставил свой живот в знак капитуляции.

– Ты арестован! – крикнул я ему. – Арестован!

Но мне даже не хотелось ругать его. Марли был старым глухим псом. Я не собирался его переделывать, да и вряд ли подобное возможно. Зато поймать его с поличным было невероятно забавно, и я расхохотался, когда он пулей отскочил от стола. Но теперь, когда пес лежал у моих ног, прося о прощении, мне вдруг стало грустно. Наверное, в глубине души я надеялся, что он не признается в своем прегрешении и, как в старые добрые времена, попытается удрать от меня.


* * * | Марли и я: жизнь с самой ужасной собакой в мире | * * *







Loading...