home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Межведомственная связь ежедневных газет

– Я постоянно получаю сообщения из коммерческого отдела о ваших долгах рекламодателям, – сказал Томас.

– Смех, да и только, – хмыкнул Долан, отправляя записку назад в ящик. – Коммерческий директор хочет, чтобы я погасил долги. Похоже, ему никогда не приходило в голову, что газеты тоже своего рода должники. Например, перед общественностью.

– Не собираюсь больше возвращаться к этому, – заявил Томас. – Наши взгляды кардинально расходятся. Возможно, я окажу вам услугу, если уволю вас.

– Ничего не выйдет, – резко бросил Долан. – Я сам ухожу. Мне здесь больше нечего делать.


Майкл заканчивал освобождать письменный стол, когда открылась дверь и в кабинет вошел Эдди Бишоп – ведущий криминальной хроники с пятнадцатилетним стажем. Майклу всегда казалось, что если бы Пэт О'Браен[3] существовал в действительности, то выглядел бы примерно так, как Эдди.

Бишоп вошел не один: с ним была девушка.

– Так что, ты и в самом деле уходишь или это треп? – спросил Бишоп.

– Ухожу, – кивнул Долан, глядя на девушку, стоявшую рядом (кабинет был так мал, что троим было уже тесно); непроизвольно он отметил, что ее губы самые алые и сочные изо всех, когда-либо виденных прежде.

– Познакомься с Майрой Барновски, – предложил Бишоп и лукаво подмигнул. – Ты, наверное, знаешь Майка.

– Я видела вас в нескольких постановках театра-студии, – сказала Майра, протягивая Долану руку. – Вы выглядели неплохо.

– Спасибо, – вежливо ответил тот.

Когда их руки соприкоснулись, Долан вздрогнул и дернул плечами, смутился, но девушка, похоже, не обратила внимания…

– Из-за чего вы сцепились? – спросил Бишоп.

– Да все та же песня. Еще одна статья, которую он отказался печатать.

– Завидую твоему характеру, – признался Бишоп. – Вот так взять и уйти… Чертовски завидую. Не будь у меня жены и детей, сто лет назад послал бы Томаса и его хилую газетенку куда подальше.

– Не обращайте на нас внимания, – кивнула Майра Долану.

– Я практически закончил, – сказал Долан. – Осталось только избавиться от мусора.

– И что теперь собираешься делать? – спросил Бишоп.

– Не знаю. Сначала надо сообразить, рад ли я происшедшему или не очень.

– Теперь особенно следует быть настороже, – предупредила Долана Майра, поднося пальчик к самым красным-прекрасным губам, – и не поддаваться…

– Да чего там, – отреагировал Бишоп, – конечно же, рад. Уж поверь мне. По крайней мере, вернул чувство собственного достоинства.

– Сменим пластинку, – предложил Долан, глядя на него и пытаясь улыбнуться.

Ему нравился Бишоп. Всегда нравился. Бишоп – друг. Бишоп такой друг, к которому можно подойти и спросить, как произносится то или иное трудное имя или название города, не рискуя услышать смех за спиной.

Вдруг захотелось, чтобы Бишоп пришел один, без Майры Барновски (он задавался вопросом, кто она, откуда взялась и почему заставила его чувствовать себя таким смешным), чтобы можно было признаться, что улыбка и безразличие – наигранные, а на самом деле все накатывает паника и чувство беспомощности. Ведь журналистика – единственное дело, которое он знает; и не правильнее ли вернуться к Томасу, и извиниться, и пообещать быть хорошим мальчиком в будущем, и держать рот на замке. Но Бишоп появился не один, а привел Майру Барновски…

– Все будет в порядке. Увидимся на ланче, – кивнул Долану Бишоп и повернулся, собираясь уходить.

– Не стоит сейчас оставлять его, – сказала Майра. – Он почти готов вернуться к боссу, извиниться и попроситься обратно. Возьмем его с собой, а то он и в самом деле это сделает.

Долан повернулся и удивленно посмотрел на нее.

– Не стоит удивляться, – усмехнулась Майра. – Догадаться совсем нетрудно. Это все написано на вашем лице. – Она повернулась к Бишопу и продолжила: – Как причудливо тасуется колода. Если бы я сегодня утром встала с постели на минуту позже, если бы провозилась на минутку больше, если бы пропустила свой автобус, если бы остановилась выпить привычную чашечку кофе – и почему я не остановилась? Странно, я никогда не пропускала свой утренний кофе; задержись я на секунду дольше или остановись на кофе, то пропустила бы встречу с вами. А не окажись я здесь, Долан непременно бы пошел и попросился снова взять его на работу. И наверняка бы получил ее. Но теперь этого не произойдет. Он покончил с этим. Вам не кажется это странным? – спросила Майра Додана.

– По меньшей мере… – вздрогнув, сказал Долан, глядя на нее взглядом мужчины, знающего, что женщина, на которую он смотрит, раскинется, стоит только попросить, обнаженная на постели; ее тело будет прекрасным и жаждущим ласки. Но Долан также знал, или предчувствовал (что одно и то же в философии чувств): сам по себе акт принесет не больше удовлетворения, чем обладание прекрасной, но бездушной куклой.

Это испугало; и теперь Майкл понял, почему вздрогнул, когда коснулся ее руки. Затем – также внезапно, в единый нерасчленимый миг – осознал, что именно девушка пыталась сказать своей сумбурной речью по поводу того, как оказалась здесь. Неловкие слова скрывали, но и подчеркивали ее смущение. Они оба почувствовали нечто схожее… Предположим, она остановилась бы выпить чашечку кофе…

– Я готов, – решительно сообщил Майкл, поднимая пакет со своими вещами, и направился к выходу.

Майра Барновски остановила его у двери.

– Взгляните еще раз на свой кабинет, – сказала она. – Вы больше никогда сюда не вернетесь…


Они втроем пообедали в «Ретскеллере», и в этот же день Долан отправился в «Кистоун паблишинг компани» на встречу с Джорджем Лоуренсом.

Это была фирма, которая печатала коммерческие журналы для страховых и автомобильных компаний и для поставщиков металлообрабатывающего оборудования.

– Давайте поговорим о сотрудничестве, мистер Лоуренс, – сказал Долан. – У вас здесь солидная типография, а у меня есть хорошая, как я думаю, идея. Хочу издавать журнал.

– А что с газетной работой?

– С меня хватит. Уволился.

– И какой это будет журнал?

– Так, немного похожий на «Нью-йоркер», хотя, возможно, не настолько сосредоточенный на житейских мелочах. Я еще не все продумал; сам я займусь социальной сферой и развлечениями. Буду писать и редактировать статьи, в которых была бы одна правда.

– Правда о чем?

– О, обо всем, что происходит. Политика, спорт. Стараться осмысливать происходящее и предостерегать людей.

– Это больше из газетной сферы, не так ли?

– Теоретически, да. Только на самом деле никто этим не занимается. Попросту боятся и называют трусость дипломатией.

– Не самое худшее название, – сказал Лоуренс. – А какой вы предполагаете тираж? И какого качества бумагу собираетесь использовать?

– Минуточку, – попросил Долан, – вы, очевидно, не поняли. Я не заказываю вам издание журнала. Я хочу, чтобы его издавали вы, но при этом позволили мне редактировать и поставлять материал.

– Не понял, – сказал Лоуренс, нахмурившись. – Брать на себя ответственность за издание журнала? Ну уж нет. Лишняя головная боль.

– Отвечать за все буду я, а не вы.

– Что вы под этим подразумеваете? Что мне придется платить за это, так, что ли?

– Вы обеспечиваете бумагу и печать, а я забочусь обо всем остальном. Реализация, реклама, тираж…

– Простите, Долан, но пока что я не заинтересован в этом предложении.

– Но, мистер Лоуренс, вы единственный в городе, у кого есть подходящее оборудование. Начальные затраты не так уж велики – у вас есть бумага и станки, а такой журнал сделает чертовски много денег. Конечно, не следует забывать о четырехстах тысячах горожан, которые получат Справедливость, но не будем об этом: вы – бизнесмен, и это деловое предложение. Если вы отдаете журнал мне, я смогу гарантировать двухтысячный тираж первого выпуска. Приличный тираж, не правда ли?

– Весьма, – согласился Лоуренс.

– А в дальнейшем будет намного больше, – сказал Долан. – Я расшевелю этот город. И не говорите, что люди не будут читать наш журнал.

– По плечу ли ноша? – мягко поинтересовался Лоуренс.

– Кто-то же должен потянуть, – огрызнулся Долан.

– Вы наживете множество могущественных врагов.

– Будьте уверены, что и вы тоже. Только представьте, мистер Лоуренс, наш журнал будет сохранен для потомства в Смитсоновском институте!.. В стране не осталось ни одной честной с читателями газеты, ни одного периодического издания! Они все прикормлены с помощью рекламных контрактов или политических пристрастий! Вот почему это самая замечательная возможность в вашей жизни! Уверен, у нас появятся враги. Мы должны сделать своими противниками всех жуликов и воров. Но порядочность будет с нами.

– Пока что во властных структурах порядочности нет, – негромко сказал Лоуренс.

– Ну так с Божьей помощью мы ее туда продвинем! Не думайте, – произнес Долан торопливо, немного встревоженный испуганным выражением лица Лоуренса, – что весь журнал будет только и делать, что ворошить осиные гнезда. Вовсе нет, это будет общесоциальный журнал, апеллирующий к публике Вестон-Парка. И все же в каждой статье, о чем бы она ни была, мы должны попытаться докопаться до сути вещей.

Чуть помедлив, Лоуренс отозвался:

– Долан, со многими вашими устремлениями я совершенно согласен. Но открыть журнал… я просто не найду денег, даже ради такого случая.

– Сколько, по вашему мнению, будет стоить первый выпуск?

– Не имею представления.

– Ладно, в первом приближении – сколько?

– Какой объем журнала?

– Примерно как «Нью-йоркер». Двадцать четыре полосы.

– Подождите, – попросил Лоуренс и, нахмурившись, принялся считать в уме. – Около полутора тысяч долларов на две тысячи экземпляров.

– Хорошо, предположим, я соберу полторы тысячи долларов и оплачу первый выпуск и он пойдет в реализацию. Это решит дело?

– Но если…

– Если первый выпуск пройдет успешно, издание вас заинтересует?

– Возможно, я…

– Тогда увидимся позже, – сказал Долан, вставая.


Тем же вечером, в перерыве между репетицией сцен «Метеора»,[4] он загнал Джонни Лондона в гримерную.

Джонни Лондон отстоял на два поколения от жителей бревенчатых домиков, поселения которых превратились в великую метрополию. В городе, именуемом Колтоном, двадцатиэтажное здание, принадлежащее Лондону, было возведено точно на месте хижины его деда.

– Слушай, что для тебя пятнадцать сотен баксов, Джонни? – спросил Долан. – Ты же собрал все наличные в мире.

– Совсем чокнулся! – возопил Джонни. – Клинический дурак! Я, черт возьми, почти разорен.

– Ненавижу просить, но пятнадцать сотен баксов для тебя – капля в море и целый мир для меня.

– Что ты собираешься делать с такой кучей денег? Для чего они тебе?

– Хочу издавать журнал. Если поможешь – подпишу с тобой половинную долю.

– Ну-ну. Могу представить, на что будет похож этот журнал. А как с твоей работой в газете?

– Проехали. Уволился сегодня утром.

Джонни присвистнул и схватился за голову:

– Вот это да! Слушай, Майк, так нельзя. Черт, ты же становился знаменитым. Твою колонку читали все! Смотри-ка, твой приятель Дэвид, – сказал Джонни, понижая голос.

– Ребята, выходите, – зашумел Дэвид, врываясь в гримерную. – Последний акт вот-вот начнется, и вы со всеми остальными должны ожидать свои реплики.

– Мы здесь обсуждали небольшое дело, – сообщил Долан.

– Хорошо, теперь, когда вы совсем-совсем закончили, вы пойдете на сцену?

– Но мы не «совсем-совсем» закончили, – огрызнулся Долан.

– Ладно, уже идем, – кивнул Джонни.

– Спасибо большое! – воскликнул Дэвид и умчался.

Долан зарычал:

– Он забывает, что это театр-студия. Забывает, что нам за это не платят.

– Не расстраивайся по пустякам. Он не может по-другому.

– Гомик несчастный! Эта его чертова самонадеянность меня достает.

– Он совсем не хотел тебя обидеть. На самом деле он восхищается тобой. Но тебе и вправду лучше отправиться на сцену. Ты – звезда и должен служить хорошим примером для остальных любителей.

– Так как насчет денег? Дашь?

– Я скажу тебе после репетиции.

– Джонни, какого черта ты усаживаешь меня задницей на раскаленную сковородку?

«Долан!» – послышался крик.

– Это Майер, – сказал Джонни. – Пойдем…

– Можно вас на минуту, Долан? – позвал Майер из зала.

– Конечно, – ответил Долан, спускаясь по ступенькам туда, где режиссер сидел с Дэвидом и парой других подчиненных.

– Вы понимаете, что у нас всего шесть репетиционных дней? – спросил Майер.

– Конечно, – кивнул Долан.

– А работы еще уйма. Очень хотелось бы, чтобы вы ответственно подошли к своей роли.

– Хорошо.

– Я ставлю эту пьесу специально для вас. Два сезона вы просили поставить «Метеор», и теперь, надеюсь, вы хотя бы из простой вежливости соблаговолите поучаствовать в мизансценах и потрудитесь своевременно подавать реплики.

– Я только поговорил с Джонни Лондоном пару минут.

– Это не извиняет вашей грубости.

– Умышленно – я не грубил. Просто голова забита множеством дел.

– Ясно. Возвращайтесь за кулисы и попытайтесь сосредоточиться на спектакле. Итак, – Майер обратился к людям на сцене, – с последней реплики, начали!..


Репетиция закончилась незадолго перед полуночью.

– Ну что же, неплохо, но и не хорошо, – сказал Майер. – Вы способны на большее. Пожалуйста, подучите свои роли. Особенно вы, Эйприл. Завтра вечером, в семь тридцать. Спокойной всем ночи.

– Особенно вам, Эйприл, – обратился Долан к девушке, когда команда рассыпалась и стала расходиться.

– Ты сам не слишком блистал, – заявила Эйприл. – Конечно, в одной сцене ты был хорош. Прямо-таки изумителен!..

– Еще как изумителен, – согласился Долан. – Я отлично изображаю труп. Хотелось бы только, чтобы на протяжении своего душераздирающего монолога ты плакала над моей грудью, а не физиономией. Мне совсем не нравится вкус твоих слез.

– Попытаюсь запомнить, Майкл, – сказала Эйприл весело.

– Черт возьми, так начни запоминать прямо нынешней ночью, или я откровенно провалю твою сцену. – Долан замолчал на мгновение и затем продолжил серьезно: – Подвезти тебя сегодня домой? То есть до подъездной дорожки и высадить там, чтобы твой отец, не дай бог, не заметил меня?

– Короче, ты хочешь меня проводить, не так ли?

– Ну да, мы же случайно встретились в аптеке. И мне ничего не было известно о том, что твой жених голубых кровей прибыл за тобой. Он что, сбежал с делового совещания? Господи, – сказал Долан, смеясь, – что за ранняя пташка! Ничто, похоже, не может нарушить его совершенство.

– Куда мы закатимся сегодня вечером? – спросил Джонни Лондон, появляясь из полутьмы кулис.

– Домой, – мрачно заявил Долан. – У Эйприл болит голова.

– Да? – спросила Эйприл невинно.

– Так ведь? – Долан подмигнул девушке за спиной Джонни.

– Да…

– Какая жалость, – произнес, обращаясь к ней, Джонни. – И особенно в тот вечер, когда вы свободны.

– Ты можешь подождать минутку? – спросил Долан девушку. – Мне надо переговорить с Джонни.

– Хорошо.

Джонни с Доланом зашли за кулисы.

– Ну так как насчет денег?

– Сюда идет твой приятель, – перебил Долана Джонни.

– Извините, – сказал, приближаясь, Дэвид, – можете уделить мне минутку, Майк?

– Конечно, он может, – ответил за Долана Джонни, отодвигаясь.

– Э-э-э… Майк, я узнал, что вы ищете некоторую сумму, – сказал Дэвид. – Вам, кажется, нужны полторы тысячи долларов.

– Ну и ну! – удивленно воскликнул Долан. – Что, Джонни уже сообщил об этом по радио?

– Нет, только мне. Вам все еще нужны деньги?

– Да, но…

– Больше не беспокойтесь об этом. Утром они будут у вас.

– Хорошо, спасибо, Дэвид… Признаюсь, что я в некоторой степени смущен…

– Почему?

– Ну… мы с вами… в общем… говоря откровенно, мы не слишком дружны.

– Это ваша вина, – сказал Дэвид. – Я не так плох, как полагают некоторые…

– Некоторые, но не я, – перебил его Долан. – Вы знаете, для чего мне нужны деньги?

– Джонни рассказал.

– Я возьму вас в долю.

– Нет, в этом нет необходимости.

– И все же… Необходимо заключить какой-нибудь контракт или что-то в этом роде. Издание ведь может провалиться, впрочем, есть шанс, что этого не произойдет.

– Тогда разделим с вами успех журнала, – усмехнулся Дэвид. – Будьте возле театра утром, и я принесу банковский чек. Или вас больше устроят наличные?

– Все равно, – сказал Долан, все еще удивленный. – Видите ли, я никогда и ничего на свете не хотел так, как хочу сейчас достать эти деньги. Но вам, должно быть, прекрасно известно, какая у меня репутация.

– Конечно, – подтвердил Дэвид. – В этом городе вы должны всем и каждому. Вы скорее всего не вытянули бы и десяти долларов из всех своих друзей вместе взятых. И не получили бы и пяти центов кредита ни в одном банке. Скажу больше: Джонни не просил меня занять вам денег. Он только поведал мне о вашем разговоре, Джонни считает хорошей шуткой саму мысль, будто вы полагаете, что он настолько глуп, чтобы согласиться одолжить вам.

– Откуда вы все это знаете обо мне? – спросил Долан.

– Да все это знают. Ваши похождения в Вестон-Парке наделали много шума. Богатые отцы этих прекрасных дебютанток строго запретили им общаться с вами. Вы в курсе?

– С парочкой из них я знаком…

– Вы знамениты и печально известны одновременно. Классический enfant, terrible [5]. У вас мания попадать в неловкие ситуации. Вы пребываете в состоянии перманентного бунта. Это из-за того, что вы амбициозны, постоянно пытаетесь перерасти свое окружение.

– Послушайте, подождите минуту… – ошеломленно пробормотал Долан.

– Это правда, – спокойно продолжил Дэвид. – Но до сих пор вам удавалось выкручиваться, и все благодаря вашей личности. Вы яркая личность. Вы привлекательны. У вас внешность греческого бога. Ответьте мне на один вопрос: почему вы вообще заинтересовались театром-студией?

– Не знаю…

– А я вам скажу. Вот почему: здесь есть то, что вам нужно. Инстинктивно, вы знали это.

– Майк! – позвала Эйприл.

– Иду! – откликнулся Долан. – Послушайте, Дэвид, я ценю все, что вы…

– Цените, но оставите без внимания, – перебил его Дэвид, улыбаясь. – Идите к Эйприл. Будьте около театра утром, и я принесу деньги.

– Спасибо, – сказал Долан, протягивая Дэвиду руку. – Большое спасибо!

– Я здесь постоянно после десяти.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Долан.


– Я чувствовал себя жалким мошенником, выманивающим деньги, – сказал Долан Эйприл, когда вез ее по направлению к Вестон-Парку.

– Почему? Это же только заем.

– Да, но все же… И мне он никогда не нравился. Ненавижу быть обязанным.

– Из-за его странностей? Бедняга не может себя изменить.

– Дело не в этом. Не знаю… Думаю, меня потрясло его предложение. Он последний человек в мире, к кому я решил бы обратиться.

– Кстати, он весьма состоятельный человек. Его родня – какие-то шишки с Род-Айленда. А почему ты не попросил денег у меня?

– Тебе я уже без того должен.

– И я, вероятно, не единственная в твоей коллекции кредиторов, – рассмеялась Эйприл.

– Похоже, что так, – засмеялся Долан в ответ. – Кстати, если ты не ссудишь мне денег на очередной взнос, то кредитная компания вот-вот отберет эту тачку. Как насчет гамбургера? – спросил он, кивнув головой в сторону «Горячей точки», придорожной забегаловки, излюбленного места полуночных и ранних утренних свиданий молодежи.

– Сойдет, – кивнула Эйприл.

– …Со всеми добавками? – поинтересовался Долан, выключая двигатель.

– Да, если запах лука не…

– Два гамбургера и две коки, – заказал Долан.

– Со всеми добавками? – спросила официантка.

– Полагаете, я должен от чего-нибудь отказаться? – хмыкнул Долан. – Положите в оба побольше лука.

– Знаешь, – задумчиво произнесла Эйприл, когда официантка удалилась, – иногда я удивляюсь, почему не вышла за тебя замуж.

– Видит бог, я старался изо всех сил, – сказал Долан, – но у твоего старика другие планы. Как это его еще удар не хватил в тот день, когда он вызвал меня в свой офис и зачитал закон о нарушении общественного порядка. Менефи выбрал он?

– Тебе неприятно, да? – спросила Эйприл. – Рой очень привлекательный…

– И у него хорошая работа, и он происходит из хорошего рода, и он президент эксклюзивного Клуба Астры. И привилегированный выпускник Йеля. Знаю. Но кто выбрал его?

– Я познакомилась с ним, когда училась в Нью-Йорке.

– Э… конфиденциально, он так же хорош, как я?

– Ты что имеешь в виду?

– Да так, ничего, – хмыкнул Долан. – Будто не знаешь, о чем я.

– Майк, ты уж-жасный сукин сын, – констатировала Эйприл. – Конфиденциально – нет.

– Звучит обнадеживающе, – сказал Долан. – Хотя через две недели вы поженитесь. И Менефи будет лапать твое прекрасное тело своими холеными руками, а я, сидя дома, буду обзывать его всеми грязными ругательствами, которые только смогу придумать.

– Ты не на сцене.

Черт, как бы хотелось, чтобы это произошло с нами. Это не влюбленность, Эйприл… Господи, как же ты хороша! Совсем не для задрипанного южанина…

– О, прекрати, Майк. Не в наших силах изменить что-либо…

– Ну конечно. Кто я такой?… Нищий бродяга. Мой старик – приказчик в галантерейном магазине. Мне ли, черт побери, мечтать о богатой Эйприл Коулин? Признаюсь, когда твой отец закатил мне затрещину, я его чуть не прибил.

– Не переигрывай. Таким ты мне не нравишься. О, это же Джесс и Лита!

– Где?

– Прямо рядом с нами, – эй, привет, – позвала Эйприл.

– Как поживаете, Лини? – шутливо сказала Лита. – Как дела, Альфред? – продолжила она, вылезая из автомобиля вслед за Джессом. – Вы знакомы с мисс Фонтейн и мистером Лантом, не так ли, мистер Иностранец?

– Привет! – подхватил Джесс.

– Привет, парень, – сказал Долан.

– Как репетиция? – спросила Лита.

– Прекрасно, – почти совсем искренне сообщила Эйприл.

– Вы должны увидеть плач Эйприл, – в тон продолжил Долан.

– Эй, Майк! – Джесс жестом пригласил Додана отойти в сторонку.

– Извините, – сказал Долан, обошел капот и подошел к Джессу, стоящему позади авто.

– Майк, – внятным полушепотом сообщил Джесс, – собрание состоялось сегодня вечером.

– Сегодня? – переспросил удивленно Долан. – Я думал, завтра вечером…

– Нет. Сегодня вечером, – медленно произнес Джесс.

– Судя по тому, как ты покачал головой, не к чему и спрашивать о результатах голосования. Не падай духом, Джесс, старина, – сказал Долан с легким оттенком сарказма. – Не принимай это близко к сердцу.

– Мне очень жаль, Майк…

– Да все правильно. Это было известно заранее. Итак, – резюмировал Долан, – выдающийся Клуб Астры не получит ни меня, ни чего-либо от меня!

– Я хочу, чтобы ты знал, Майк: я голосовал за тебя. Но по нашим правилам достаточно одного черного шара…

– Все в порядке, Джесс. Мне, чертову дураку, не следовало и соваться…

– Джесс! – позвала Лита, поворачиваясь. – Может, подойдешь сюда и сделаешь заказ?

– Как бы то ни было, Джесс, спасибо, – произнес Долан напоследок.

– Эйприл сказала, что вы уволились из газеты, – обратилась Лита к Долану, когда тот подсел рядом.

– Да.

– Так, значит, вы теперь не станете вести на радио трансляции боксерских матчей?

– Пожалуй.

– Какой ужас! Я ведь даже занятия сачковала, чтобы только слушать вас.

– Извините, – сказала официантка, проскальзывая мимо Литы с сандвичами.


– Какого черта ты переживаешь, попадешь в этот вшивый Клуб Астры или нет? – спросила Эйприл, пока они катились под входом в Землю Обетованную – огромной каменной аркой на въезде в Вестон-Парк. – Большинство парней там – снобы, выезжающие лишь на имидже отцов.

– Знаю, – сказал Долан. – Только мне…

– Забудь об этом. – Эйприл взяла его руку и положила себе на бедро. – Забудь об этом, – повторила она мягко, сжимая его руку коленями.

– В самом деле? – проговорил Долан счастливо, скользя пальцами по ее бедрам. – Как же замечательно! Не знаю, что буду делать, когда ты выйдешь замуж.

– Не забывай, что я нимфоманка, – сказала Эйприл, слегка сжав зубы.

Спокойно и умиротворенно они лежали рядышком на берегу небольшого ручья на старом пледе, который Долан всегда возил с собою. Сбросив одежды, они лежали, глядя на звезды и прислушиваясь к слабому журчанию ручья и неясным звукам города, в семи или восьми милях отсюда.

– Майк…

– Да?

– О чем ты думаешь?

– Да так… Ни о чем.

– Так не бывает. Наверняка о чем-то думаешь…

– Не будешь смеяться?

– Нет.

– Об Эзре Паунде.

– Кто это?

– Поэт. Тот самый поэт, который слышит движенье тайных родниковых струй и потом пытается перевести звуки в слова.

– О…

Они снова замолчали. Затем Эйприл чуть повернулась и с легким удовлетворенным горловым урчанием поцеловала грудь Долана.

– Майк…

– Да?

– Ты любишь меня?

– Не знаю. Вот что ты мне нравишься, я знаю.

– Ладно, тебе нравится заниматься со мною любовью?

– Да…

– Но так, как сейчас, больше не будет.

– Понимаю…

– Что с нами станет тогда?

– Да ничего особенного.

– Я о будущем. То есть когда пройдут годы.

– Ну, ты собираешься выйти замуж за этого милого парня из Йеля, устроиться, завести семейное гнездышко. Чуть позже, когда у вас будет пара симпатичных малышей, может начаться война и ваших малюток уничтожат отравляющие газы, или бомбы, или что-то в этом роде. И я тоже буду лежать – ну в точности как сейчас – на каком-то поле великой битвы, только со шрапнелью в животе, и стервятники слетятся терзать мою плоть.

– О, Майк, ты же так не думаешь на самом деле?

– Думаю. Более того, мы готовимся к этому, ибо к этому нас подталкивает бесчисленное множество тупых сукиных сынов. Начал Муссолини, потом пришел Гитлер. Муссолини порекомендовал Великобритании поцеловать его в зад… А Лига Наций вконец пожелтела: Япония с полицейской дубинкой притаилась за углом и ждет…

– Мне кажется, наша страна не будет воевать. Люди против этого.

– Пока что, наверное, так и есть. Но когда начинают играть национальный гимн и размахивать флагами, все впадают в истерику.

Эйприл еще чуть придвинулась, так что Долан почувствовал запах ее волос. Майкл приподнялся на локте и окинул всю ее взглядом – длинные плавные изгибы, белизна на фоне синих и красных клеток тартана. Девушка застонала и затрепетала от желания.

Он наклонился и крепко ее обнял.

– Майкл, – влюблено произнесла Эйприл, – если тебе придется идти на войну и тебя ранят, ты все же останешься жить, с тобой ничего не должно произойти! О Господи, все, что угодно, только не это…


В десять часов следующего утра Долан ждал Дэвида, сидя в приемной театра. Разглядывая журнал и машинально листая страницы, он ничего не замечал, потому что думал о полутора тысячах долларов.

– Привет, привет, – сказал Майер, выходя из кабинета. – Вот так сюрприз. Вы себя плохо чувствуете?

– Да нет, нормально, – ответил Долан. – А что?

– Нет, ничего. Просто не могу припомнить, когда вы приходили сюда в такое время.

– Из старой команды никто больше не появляется здесь, – заметил Долан, откладывая журнал. – И вы знаете почему.

– Знаю, что вам нечто встало поперек горла.

– Не только мне, всем «старикам». Помпезность и суета… Посмотрите на эту комнату… На ковер… Господи, прямо дворец какой-то. Совсем не похоже на старый амбар, в котором мы начинали.

– Это самый прекрасный театр-студия в стране, – сказал Майер с оттенком гордости в голосе.

– Именно об этом я и говорю, – подхватил его слова Долан. – Самый прекрасный – в этом-то и вся проблема… Только теперь это не театр-студия, во всяком случае не совсем. Он стал профессиональным.

– Не профессиональным – полупрофессиональным.

– Это, черт возьми, одно и то же. Вы знаете, Майер, победа на конкурсах в Нью-Йорке – наихудшее из того, что произошло с нами.

– Почему? Почему вы так считаете? Постыдитесь, ведь вы же были одним из организаторов театра-студии в этом городе.

– Вот поэтому-то мне и не стыдно так говорить. Мы привыкли играть в амбаре, не так ли? Несколько вшивых амбарных досок для сидений и никаких гардеробных. Мы ставили Достоевского и Ибсена и некоторые пьесы для фермерских мальчишек, живших неподалеку…

– Те самодеятельные пьесы были очень слабы.

– А как же иначе? Господи, мы же предоставили возможность творческой самореализации! Мы вдохновили авторов. Как знать, может, нам удалось бы открыть еще одного О'Нила или Шоу? Мы не заносились и привлекали в труппу местную молодежь, свежих ребят. И среди них мог появиться новый Бернхардт, или Дьюз, или Ирвинг.

– Но мы и сейчас используем местных, разве нет?

– Очень немного – и то больше из акционерной компании. В театре работают в основном сильные, опытные составы, и мы ставим модные пьесы, потому что надо развлекать публику. Что, черт возьми, мы делаем для местных талантов? Ничего.

– Не ожидал услышать от вас ничего подобного, Долан. Я думал, что вы благодарны Торговой палате за помощь.

– «Благодарен»! – воскликнул Долан, вскочил и несколько раз прошелся по приемной. – Уж я-то совсем не благодарен. Ненавижу и презираю этих ублюдков! Когда мы работали в старом бараке, я попытался получить от них немного денег. Так они и не подумали дать нам ни никеля и, вообще, обращались как с городским сумасшедшим. Вы знаете, как я добыл деньги, чтобы попасть на первый конкурс в Нью-Йорке?

– Знаю, но…

– Да, черт возьми, знаете. Я прочесал этот город от Вестон-Парка до реки, собирая по баксу-другому здесь и там. И мы выиграли вшивый конкурс. И следующий. Мы побеждали еще два раза. И что случилось потом? Торговая палата решает заработать на нас. Они собрали «Ротари», «Кьюэйниэнс», прочие чертовы ланч-клубы вместе и осчастливили: мы переселяемся в театр-студию, этот величественный греческо-византийско-готическо-майя-марокканский Храм Искусства, стоимостью сто пятьдесят тысяч долларов. Теперь это предприятие с большим оборотом; и вся старая рабочая команда пробирается в театр с черного хода, а через парадные двери шествуют чертовы члены клубов, дешевые политики со своими женами и любовницами, а также все лесбиянки и гомосеки в городе. Вот что встало мне поперек горла. Торговая палата!

– Мне жаль, что вы так настроены, Долан, в самом деле, – сказал Майер, беря его за руку. – Вы здесь для всех – настоящий лидер. Я рассчитывал на вашу помощь.

– Я ничего не имею лично против вас, Майер, – сказал Долан. – Черт, да вы ничего не могли поделать. Вы изумительный режиссер. Когда появился этот великолепный театр, им понадобился режиссер, чтобы вести дела, – какой-нибудь общепризнанный талант, желательно с громким именем. Кто-нибудь более высокого полета, чем мы. Я на вас не в обиде.

– Я хочу, чтобы вы знали: я – ваш друг.

– Я тоже ваш друг, Майер. Мои эмоции никак не относятся к вам. Театр есть театр. Это все чертова Торговая палата! Почему бы им не оставить нас в покое?!

– Не вините их – они всего-навсего сделали то, что считали правильным. Мне и в самом деле жаль, что вы так реагируете, Долан. В вас заложен огромный потенциал добра, если бы только вы попытались его реализовать. Под вашей колючей оболочкой скрывается милый ребенок…

– Не начинайте снова, Майер. Что за черт!

– Ладно, Долан, – сказал откровенно обиженный режиссер, – я только пытался помочь вам найти немного счастья.

– Доброе утро, – произнес Дэвид, поднимаясь по лестнице. – Извините за опоздание.

– Привет, – ответил Долан, в замешательстве спрашивая себя, как много из разговора услышал Дэвид.

– Увидимся сегодня вечером, Долан, – бросил Майер, поспешно уходя в свой кабинет.

– Что это с ним? – поинтересовался Дэвид.

– Да как всегда. Вы же знаете Майера. Устроил мне очередную промывку мозгов.

– Я тоже должен устроить вам промывку мозгов, – сказал Дэвид, лукаво прищурясь. – Я звонил вам около трех утра, и Ларри сообщил мне, что вас еще нет.

– Увы, – развел руками Долан. – Тут я попался.

– Пойдем ко мне, – хмыкнул Дэвид и прошел в кабинет помрежа, на ходу снимая шляпу.

– Мне нравится этот кабинет больше, чем у Майера, – заметил Долан.

– Он намного меньше, – сказал Дэвид и, бросив шляпу на диван, подошел к столу и сел.

– Вот почему мне нравится здесь. Черт, я все вспоминаю старый амбар: у нас там был кабинет чуть больше шляпной коробки и вечером мы вынуждены были использовать его как гардеробную.

– Я много слышал о том старом амбаре. Весело, наверное, было тогда…

– Еще как. А этих акварелей я не видел. Новые, что ли? – спросил вдруг Долан, показывая на стену.

– Да. Недавно нарисовал.

– Вот как? – Долан пригляделся повнимательнее. – Весьма мило. Я не знал, что вы занимаетесь акварелью.

– А я не знал, что вы разбираетесь в изобразительном искусстве, – улыбнулся Дэвид.

– Исключительно в целях самообороны, – рассмеялся Долан. – Я живу с четырьмя живописцами, многообещающим молодым писателем и бывшим немецким асом-истребителем. Они просиживают все ночи за разговорами об искусстве.

– Интересная компания собралась.

– Не знаю, насколько это интересно, но полагаю, что мы много получили от общения. Простите, Дэвид, не хочу показаться невежливым, но…

– Но вы хотите получить чек, да?

– А то…

– Садитесь, Майкл.

– Я надеюсь, вы не передумали дать мне денег, – в некотором волнении по поводу происходящего произнес Долан, усаживаясь.

– Я не передумал. Но мне чрезвычайно любопытно, осознаете ли вы, во что ввязываетесь.

– Ввязываюсь?

– Джонни рассказал мне обо всем вчера вечером. Когда вы репетировали. Очень бы не хотелось увидеть, как вы натворите дел…

– В любом случае я верну…

– Я не об этом, а о вашем журнале. Вы можете попасть в беду.

– Я не собираюсь попадать в беду, – коротко ответил Долан.

– Вы собираетесь попытаться говорить правду, не так ли?

– Не попытаться, а говорить.

– А вы задумывались над тем, что случится, если вы наступите кому-нибудь на больной мозоль? Этот город просто село-переросток, битком набитый ограниченными обывателями-фанатиками, – они растерзают любого, кто попытается добиться перемен. Мне хорошо известно, на что похожи города вроде этого.

– Мне тоже. Даже слишком хорошо. Я здесь родился.

– Да вас просто распнут.

– Послушайте, Дэвид, ради бога, не читайте лекций. Наслушался – под завязку. Я знаю, что делаю. Даете деньги или нет? – спросил он, вставая и кусая губу.

– …Ладно, – подытожил Дэвид, выдвинул ящик стола и вынул чековую книжку.

Лоуренс встретил его при входе в типографию и повел наверх, в пустой кабинет.

– Полагаю, эта комната пока что устроит, – сказал он. – Утром я освободил ее для вас. Мы здесь хранили макеты и формы.

– Вполне подойдет, – кивнул Долан. – Мне только и нужно, что стол да «ремингтон». А как насчет ключа?

– Мы изготовим дубликат, – ответил Лоуренс. – А еще вам надо поговорить с мистером Экманом о рекламе. Экман занимается размещением рекламы в нескольких местных изданиях, которые мы печатаем. Он займется и вашим. Чувствуйте себя как дома, – сказал Лоуренс, уходя.


– Когда вы планируете издать первый номер, Долан? – поинтересовался Экман.

– Примерно через неделю.

– У вас есть кто-нибудь на примете, кто мог бы подбросить нам пару заказчиков?

– Прямо сейчас – нет Я еще этим вопросом не занимался.

– Совсем не последнее дело. Пара хороших заказов на рекламу может окупить накладные расходы.

– Знаю.

– Как насчет ваших друзей? Неужели у вас не найдется пары-тройки подходящих друзей в солидных магазинах, которые могли бы принести нам выгоду?

– У меня таких нет, – ответил Долан. – Жаль, конечно. Пока что я новичок в этом деле, но попытаюсь придумать что-нибудь перспективное.

– Ладно, пока что поработаю со старыми клиентами, – сказал Экман. – Вы уже придумали название журнала?

– Думаю назвать его «Космополит».

– «Космополит»! Неплохо, – попробовал название на вкус Экман. – Неплохо.

– Полагаете, удастся раздобыть заказы для первого выпуска?

– Почему бы и нет? – усмехнулся Экман, направляясь к двери. – Конечно, рекламный бизнес – дело жесткое, но новизна должна помочь привлечь к себе внимание рекламодателей.

– Это, конечно, нам здорово поможет, – сказал Долан.

– Раскрутимся, не впервой, – пообещал уже в дверях Экман, улыбаясь. – Итак, до встречи.

– До встречи, – повторил, как эхо, Долан, глядя через окно на улицу внизу…


– Добрый день, – произнес голос Майры.

– Привет! – оборачиваясь, сказал Долан, удивленный, что не слышал, как она вошла.

– Как вы?

– Прекрасно… все хорошо.

– Вот и славно, – произнесла она, улыбаясь. – Может, предложите мне сесть?

– Конечно, извините меня. – Долан подошел поближе и пододвинул кресло. – Пожалуйста.

– Спасибо… Что с вашим лицом?

– О, – смутился Долан, потирая короткую щетину, – кажется, я не побрился сегодня утром.

– Я совсем не о том. – Майра покачала головой. – Я имею в виду это. – Она наклонилась и коснулась его щеки пальчиком. – Прямо здесь.

– Кажется, синяк. Наверное, треснулся обо что-то.

– А так похоже на след укуса, – невинно сказала Майра. – Хотя вы, естественно, не позволяете женщинам кусать себя, не правда ли?

Долан вспыхнул, чувствуя легкий дискомфорт…

– Приятное местечко, – констатировала Майра, осматриваясь. – Мой стол – вот этот?

– Ваш стол?

– Ну да. Я же собираюсь помочь вам…

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

– Она вам очень понадобится, по крайней мене на первом этапе, – убежденно сообщила Майра. И добавила: – Кажется, вы еще не вполне осознаете, в какую схватку ввязываетесь.

– Не надо меня пугать, – сказал он, улыбаясь. – Я не в том положении, чтобы нанимать кого-либо на работу. И вчера я говорил об этом. У меня нулевой бюджет. Так что всю письменную работу я собираюсь делать самостоятельно.

– Вкладывая весь энтузиазм?

– А как же.

– И сосредоточенную ненависть?

– О нет. Никакой ненависти. Разве что чувство справедливости.

– Самая приятная парочка, – улыбнулась Майра, чуть приоткрыв красные-прекрасные губы. – Пусть они с вами и остаются. Поддерживайте их. Энтузиазм и чувство справедливости вам очень-очень пригодятся.

– Кто вы? – спросил внезапно Долан, вновь ощутив тайную дрожь.

– Ну, я Майра, – чуть недоуменно протянула она.

– Знаю, что вы – Майра. Откуда вы?

– Из Нью-Йорка. Здесь я всего пару месяцев.

– А с Бишопом как познакомились?

– Его друг из Нью-Йорка передал со мной письмо. Вот как я с ним познакомилась. Почему это вас так интересует?

– Черт возьми, не знаю, – признался Долан, упорно глядя в окно. – Мне никогда не хотелось узнать о той или иной женщине побольше. Обычно я схожусь и расхожусь с ними не задавая вопросов. Но сейчас все по-другому. Это, черт возьми… необычно и забавно: насчет вас и меня. – Долан обернулся и посмотрел на нее. – Чертовски забавно.

– Наконец-то вы осознали…

– Я понял это вчера, когда мы впервые встретились. Вы знаете, что у меня крутилось в голове с тех пор?

– Конечно знаю. Вы думали о не выпитой мною чашечке кофе и еще о том, как это повлияет на ваше будущее.

– Именно так, – подтвердил Долан, больше не удивляясь тому, что Майра облекает его собственные мысли в слова.

– Примерно то же самое занимало и меня, – спокойно продолжила Майра. – Вчера мне это казалось странным, но таково было впечатление от первой встречи с вами. Мы считаем странным то, чего не понимаем. Простой пример. Некто останавливается купить газету в вестибюле здания своего офиса. Этот некто прежде никогда не покупал здесь газету. По пути на работу он встретил дюжину разносчиков с той же самой газетой, но не купил. В вестибюле же, по необъяснимой причине, он покупает газету и пропускает лифт. А в том лифте ехала его суженая или деловой партнер, который мог предложить ему сделку на миллион долларов. Или – лифт падает, и все при этом погибают. Но этот человек останавливается, чтобы купить газету – нечто, чего никогда не делал раньше. Вы понимаете, почему он это сделал?

– Нет, – сказал Долан, – не совсем.

– Тогда давайте о том, что случилось с нами. Вчера я не остановилась, чтобы выпить свою обычную чашечку кофе.

– Хотел бы я знать, – сказал Долан, – это плохо для вас и хорошо для меня или плохо для меня и хорошо для вас.

– Меня это тоже интересует, – созналась Майра. – Но при любом раскладе я иду с вами. Когда приходить завтра утром?

– Но я…

– Когда вы будете здесь?

– Около девяти, но…

– Тогда и увидимся, Майкл Долан, – перебила его Майра, встала и вышла, не оборачиваясь…


Весь день Долан работал и засиделся допоздна, планируя макет журнала, придумывая заглавия рубрик и подбирая литературный материал для «Главной колонки», которая получалась весьма схожей по стилю с «Городскими разговорами» в «Нью-йоркере», однако мысли о Майре Барновски все всплывали и всплывали в сознании. Долан отчаянно пытался оставаться рассудительным, но все думал о ее красных-прекрасных губах, и тогда в тексте вылезали ошибки, и приходилось с проклятиями возвращаться к пишущей машинке. Майкл ненавидел неряшливые экземпляры и, если на странице оказывалась хоть одна опечатка, вынимал лист и начинал все снова. Наконец к вечеру он сдался, решив, что закончит работу утром, а хороший старт и так получился. Теперь надо пойти домой и поспать, потому что они с Эйприл провели колдовскую ночь на пленэре у ручья, в лунном свете, обнаженные; колдовская ночь, правда зверски хотелось спать.

– Это пройдет, – сказал он сам себе о Майре, спускаясь вниз к машине. – Завтра я уже привыкну к этой даме и тогда смогу работать.

Он добрался до дома, большого трехэтажного здания, которое делил с четырьмя молодыми живописцами, многообещающим беллетристом и асом Германской войны, поднялся к себе и проспал час.

Это был мирный час, во время которого не снилось абсолютно ничего. Когда он проснулся, уже стемнело. Он включил свет и отправился в душ, но тут же вышел, исторгая проклятия.

– Эй, Улисс! – крикнул он. – Улисс! Черт побери!

– Да, сэр, мистер Майк, – отозвался темнокожий мажордом Улисс, поднимаясь по черной лестнице.

– Что это, черт возьми? – спросил Долан, показывая на раковину, на которой болтался маленький кусочек холста в рамке с надписью: «Ремонт», намалеванной на обороте.

– О, это одна из старых картин мистера Элберта.

– Да не о картине я. Раковина – почему, черт возьми, ее не починили? Почему ты не сообщил миссис Рэтклифф?

– Я сообщил, мистер Майк. Она сказала, что не так уж часто напоминает, что все артисты живут здесь без оплаты, и еще, что не собирается ничего ремонтировать, пока не получит с нас хоть какие-нибудь деньги.

– Черт, – буркнул Долан. – Я спущусь вниз. Принеси мой набор для бритья, хорошо?

– Да, сэр. И, мистер Майк, вы не будете возражать, если я надену один из ваших галстуков сегодня вечером?

– Конечно нет, Улисс. Раз уж мы не можем платить тебе положенную двадцатку в месяц, то можем, по крайней мере, позволять носить наши галстуки. Очень жаль, что при твоем щегольстве тебе не впору мои шмотки.

– Это так, мистер Майк. Но мистер Элберт позволил воспользоваться одним из его костюмов, а мистер Уолтер дал свою машину.

– Его бак опять пуст?

– Да, сэр. Я обещал налить пять галлонов.

– Улисс, он использует преимущества твоей репутации великого любовника. Сегодня вечером тебе небось отломится горяченькая штучка?

– Да, сэр, – оскалился Улисс во все тридцать два зуба и потянулся к аптечке за принадлежностями для бритья.

– Бери любой галстук, ракой хочешь, Казанова. И дай мне чистую пару носков, хорошо? Я приму душ внизу, – сказал Долан.


– Улисс наверху? – спросил Томми Торнтон, один из художников, когда Долан шел через гостиную.

– Да. Спустится через минуту.

– Чертов ниггер. Нагромоздил все тарелки в раковине и так и оставил их.

– У него свидание.

– У него всегда свидание. Весь день висит на телефоне и бесконечно трещит со своими мулатками. Меня тошнит, устал я от этого.

– Пусть потешится, пока еще можно. Кобелиный век недолог, – сказал Долан, направляясь в ванную.


– Входите, – крикнул Уолтер, оборачиваясь и вытирая руки.

– Проклятье, ванная комната наверху все еще на ремонте, – пожаловался Долан. – Рэтклифф не починит ее, пока мы не заплатим за жилье.

– То же самое говорит и Улисс.

– Не могу сказать, что я очень сердит на старую даму. Она долго терпела…

– Возможно, завтра кое-что удастся сделать. Мне должны заплатить за картину.

– Надеюсь, что так, Уолтер. Пара удачных продаж – и вы будете как новенький. Положи вещи туда, Улисс.

– Да, сэр, – сказал Улисс, раскладывая носки и бритвенные принадлежности на стуле. – Могу я сделать для вас что-нибудь еще?

– Нет, все, спасибо.

– Как пожелаете. Мистер Уолтер?

– Нет, спасибо.

– Спокойной ночи, – попрощался Улисс и исчез.

– Чертов ниггер, до чего хорош, – сказал Уолтер.

– Лучше не бывает, – подтвердил Долан. – Он пойдет в ад за любого из нас. Кроме Томми. Томми сноб. Кстати, как у него с графикой? Может рисовать?

– Все может, только ни черта не делает. Не хочет работать – и точка.

– Считает себя гением, вот и все. Хочет сидеть на заднице и ждать, пока появится слава и склонит голову ему на колени, – сказал Долан, раздеваясь.

– А вы по-прежнему нарасхват у женщин, – прищурился Уолтер. – Сегодня утром, я слышал, вы вернулись вместе с молочником.

– Увы, – вздохнул Долан. – Зато сегодня после обеда общался с самой интересной девушкой изо всех, которых когда-либо встречал.

– И где я слышал это раньше? – сказал Уолтер, смеясь.

– Только представь себе: нежно-оливковая кожа, чернющие глаза, волосы цвета воронова крыла и, черт возьми, самые алые губы изо всех виденных мною прежде. Такая жестокая притягательность. Демонично… и с оттенком легкого садизма.

– Звучит интригующе.

– И в некоем ореоле тайны, – продолжил Долан, намыливая щеки. – Я всегда покупаюсь на это, как простак. Похоже, проблема в том, что я слишком, черт возьми, все драматизирую. Каждый эпизод и каждый случай для меня – некая сценка…

– Наверное, вы тоже гений, – сказал Уолтер. – Забавно, если окажется, что все мы – гении.

– К тому все идет. Туалет закрыт на ремонт, и мы не можем оплатить жилье. Классические предпосылки.

– Майк, – Томми просунул голову в дверь, – здесь тебя леди ищет.

– Леди? – спросил Долан, поворачиваясь. – Какая?

– Назвалась Мардсен.

– Мэри Маргарет? – быстро переспросил Долан.

– Ее мать, – ответил Томми.

– У меня сейчас нет времени разговаривать с ней, – произнес Долан, нахмурившись. – Мне надо побриться, принять душ и спешить на репетицию.

– Я так и сказал, но она и слушать ничего не хочет.

– Ладно, – тяжело вздохнул Долан, откладывая кисточку для бритья и стирая мыльную пену с лица.

– Я думал, с Мэри Маргарет все закончено, – не удержался Уолтер.

– Да. Я не видел ее пару недель. За исключением того пустячка на следующее утро.

– Хорошенькое определение – «пустячок», – сказал Уолтер. – Б три утра дева вваливается с воплем в парадную дверь и зовет тебя.

– Что с пьяной возьмешь? – меланхолично заметил Долан, надевая рубашку.

– Буйствовала так, что слышно было в Вестон-Парке. Что вы с ними делаете, Майк?

– Проведи исследование, – хмыкнул Долан. – Я самый обыкновенный неудачник, да и только. На меня западают лишь отпетые нимфоманки. Ну, братец, будь готов к неожиданностям, – пробормотал он себе под нос, направляясь к выходу.

– Майк, не подкинешь мне пять долларов?

– С радостью бы, Уолтер, – сказал Долан. – Но у меня их нет.

– Ладно. Не надо было и спрашивать. Просто я подумал, что тебе заплатили, когда ты уволился из газеты.

– А как же. Получил заработанное аж за один день. И попросил кассира купить на эти деньги Брэндону новую пару туфель.

– Брэндон? Кто такой Брэндон?

– Не знаешь Брэндона? Глава Общественного казначейства. Ладно, если я закричу, вбегайте, – бросил Долан, выходя. – Где она? – спросил он Томми.

– Наверху. Удачи, Казанова.

– Ты спутал меня с Улиссом, – огрызнулся Майк, поднимаясь по ступеням.

Миссис Мардсен сидела на диване, выпрямив спину, и разглядывала фетиши африканского Золотого Берега на каминной доске, когда Долан подошел к ней.

– Приветствую вас, миссис Мардсен, – сказал он.

– Добрый вечер, мистер Долан, – спокойно ответила миссис Мардсен. – Я хочу поговорить с вами о Мэри Маргарет.

– О чем именно? – поинтересовался Долан, усаживаясь на диван.

– Я отослала ее из города, – сказала миссис Мардсен, – и пришла просить вас не отвечать на ее письма.

– О, – облегченно вздохнул Долан, – конечно, не буду. Я даже не знал, что она уехала.

– На прошлой неделе. Так будет лучше. С тех пор как умер мистер Мардсен, я несу ответственность за Мэри Маргарет одна. И потому решила отослать ее к моей сестре в Мехико-Сити. Мэри так молода и невинна, вы знаете…

– Да, знаю, – кивнул Долан. – Ну что же, миссис Мардсен, вы убережете себя от хлопот. Я обещаю, что не отвечу ни на одно письмо. Но что заставляет вас думать, что Мэри будет писать мне после всего случившегося?

– Не считайте меня тупицей. Мне известно, что девочка была влюблена в вас.

– Все в прошлом, – твердо сказал Долан. – Вы помешали этому. Скажите, миссис Мардсен, что вы имеете против меня?

– Во-первых, мистер Долан, мне не нравятся мужчины, которые берут деньги у молодых девушек.

– С чего вы решили, что я их брал?

– Я видела погашенные чеки. На несколько сотен долларов.

– Увы. Не думал, что вы знаете. Но сотню долларов я вернул. Остальное отдам, как только получу.

– Боже, боже! – Миссис Мардсен наклонилась немного ближе к нему и покачала головой. – Эти юные девушки! Вы немного рисуетесь перед ними, не так ли?

– Никогда так об этом не думал, – ответил Майкл, глядя на часы. – Что же, миссис Мардсен…

– Неудивительно, что они теряют голову, – сказала миссис Мардсен, не реагируя на намек. – Этот богемный дом, старая мебель и старые картины…

– Да. Итак, – проговорил Долан, вставая.

– И эта прелестная литература, – продолжала она, поднимая книгу с журнального столика. – Я просматривала ее, пока ждала. Это вы написали?

– Нет, – ответил Долан, невольно покраснев, – не знаю, как она сюда попала.

– А уж иллюстрации! Это первая эротическая книга, которую мне довелось увидеть за все годы моей жизни.

– Понятия не имею, как она сюда попала. Я обычно храню ее в книжном шкафу в своей комнате.

– А где ваша комната? – спросила миссис Мардсен, вставая и держа книгу перед собой.

– В конце коридора.

– Я сама положу книгу на место, – сказала миссис Мардсен, делая шаг в указанном направлении.

– Простите мою неделикатность, миссис Мардсен, – не унимался Долан, следуя за ней, – но я опаздываю на репетицию, – сказал он, нажимая на выключатель.

– Не включайте, – прошептала миссис Мардсен, жарко дыша ему в ухо. – Не надо…

«Ну, гореть мне в аду», – мелькнуло у Долана в голове.

Было уже больше восьми, когда он добрался до театра-студии и появился в проходе к сцене.

– Подождите! Подождите минуту! – крикнул Майер актерам на сцене. Затем повернулся, свирепо глядя на Долана, и спросил разгневанно: – Сколько еще это будет продолжаться?

– Простите, Майер, я не мог ничего поделать, – произнес Долан покаянно.

– Вы что, считаете, мы ставим этот спектакль для вашей личной забавы?… Да? Отвечайте!

– Я сказал, что сожалею, – буркнул Долан нервно, видя, что вся труппа внимательно смотрит на него.

– Прекратите! Если бы только, – выпалил Майер гневно, обращаясь к сидящим рядом Дэвиду и членам постановочной группы, – мы уже не объявили премьеру! Если бы это не зашло так далеко, я бы бросил все дело. Извинитесь перед труппой, Долан.

– Но, Майер…

– Вы никогда не проявляли должного внимания к людям в этой труппе. Всегда вели себя оскорбительно, грубо и высокомерно, будто вы продюсер, автор, режиссер и звезда спектакля. Но никто в этом театре не является важнее кого-либо другого.

– Я вовсе не хотел хамить, Майер, – сказал Долан искренне. – Сожалею, что опоздал. Но просто ничего не мог поделать.

– Извинитесь!

– …Прошу прощения у всех и каждого, – произнес наконец Долан громко, так чтобы его услышали актеры на сцене. – Такое больше не повторится. – И спросил у Майера: – Теперь все в порядке?

– Да. Тимоти играл на замене. Спасибо, Тимоти, – сказал он, – заканчивайте. Долан продолжит…

– Оставайтесь на сцене, Тимоти, – не дал ему закончить Долан. – Вы засиделись в дублерах. Я ухожу, – сказал он Майеру, развернулся и пошел по проходу, через вестибюль в ночь.

– Долан! Долан! – позвал его Майер с лестницы и быстро спустился к машине на обочине. – Погодите минутку.

– Все нормально, Майер, – сказал Долан, выключая зажигание. – Не переживайте так сильно.

– Но у нас премьера на следующей неделе.

– Пусть сыграет Тимоти. Он ждал этого годы. Дайте ему шанс.

– Но, Долан, вы не можете бросить меня в таком трудном положении…

– Вы окажетесь в худшем положении, если я останусь. Ничего хорошего у вас со мной не получится. Майер, возможно, это лучший выход. За последнее время в моей жизни произошли кое-какие изменения, и теперь мне стало некогда валять дурака в театре.

– Но я постараюсь создать необременительный режим…

– Давайте говорить серьезно, Майер, – сказал Долан примирительным тоном. – Кажется, я наконец осознал собственное хамство. Раньше я как-то не задумывался…

– Но вам очень нужен театр, то, что вам может дать только сцена. Не бросайте театр, пожалуйста, ради меня! – произнес Майер, быстро наклонившись и просовывая голову в машину через окно.

– Послушайте, Майер, я ухожу, – сказал Долан хрипло, включая зажигание и заводя машину. И добавил, отпуская сцепление и отъезжая прочь: – Если я не сделаю этого сейчас, то никогда не сделаю.


предыдущая глава | В саване нет карманов | cледующая глава