home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава первая

В квартире на Ленина рядом с входной дверью была небольшая, метр на метр, комнатка без окон. Свекровь переименовала ее в кладовку и хранила соленья-варенья. А Лена вслед за тетей Леной называла комнату темнушкой, держала там несезонную верхнюю одежду и пыталась задействовать в непростом педагогическом процессе под названием «А Саша пожалеет, что не слушалась».

Саша была, что называется, непростым ребенком, своевольничала, добивалась своего, хоть лопни, и строила всех вокруг. Обычно почти все вокруг строились с откровенным удовольствием, и Лена первая. Но иногда она спохватывалась, что разбаловывает девочку.

Ответственной родительнице странно потакать желанию двухлетнего ребенка не отправляться в кровать в восемь вечера, а раз за разом запускать ускоренную мелодию «Джингл беллз» в пластмассовом микропианино. На пятом разе утомленная мать укрепилась в недовольстве как собой, так и ситуацией и предупредила Сашу, что потанцевали, и будет, теперь умываемся и идем спать. Дочь заявила: «Неть» – и снова нажала кнопку пианино. Лена присела и щелкнула ползунком выключения. Саша потянулась к пианино. «Саша», – сказала Лена со значением и подумала, что в приседе, возможно, звучит и выглядит не слишком внушительно. Саша рванула пианино к себе, сопя, отщелкнула ползунок и запустила «Джингл беллз». «Саша, выключи», – велела Лена. «Анюй!» – рявкнула Саша, вцепившись обеими руками в пластмассовую штамповку, как в рукоятки станкового пулемета. Это означало «Танцуй». Лена потянулась и снова вырубила шарманку. Саша попыталась увернуться, не успела, злобно засопела и принялась шарить по кнопке. Надо было просто батарейки вынуть, запоздало подумала Лена и очень спокойно сказала: «Саша, если ты сейчас включишь песенку, я уйду от тебя. Поняла?» Саша щелкнула кнопкой и победно посмотрела на мать. Лена встала и вышла.

Она беззвучно прикрыла за собой дверь темнушки, прислонилась к стене, прикрывшись, как занавесом, дубленкой и пуховиком, и принялась ждать. «Джингл беллз» доиграли и после паузы забренчали снова. Ладно, подумала Лена с растущим раздражением, поиграй-поиграй. Доиграешься. А вдруг нет? Лена прикинула, что делать, если музыка так и будет гонять по кругу. Ей что, торчать тут, как дуре, до ночи? Весело получится. Придет Даня домой серый от усталости, а дома любимая дочь, вся счастливая, сопли до ковра и, скорее всего, мокрая и холодная сверху донизу, кашляет в такт китайским колокольчикам из последних батареек, а упорная мать затаилась в темнушке объевшейся молью и шерстинки на воротнике считает. И ничего не готово – ну почти, котлеты только.

На третий круг Саша не зашла. Лена прислушалась, прикидывая варианты встречи дочери, которая после недолгих розысков – в однокомнатной квартире другие маловероятны – вломится в темнушку. Темноты Саша не боялась. Хороший вариант, чтобы это дело исправить, подумала Лена мрачновато и чуть не стукнула себя по башке за такие мысли. Шнурок для зажигания света свисал так, что и лежащий дотянется, и Саша это знала. Если выскочить из-за дубленки с громким «Бу!», Саша, конечно, и при свете напугается, хотя может и в восторг прийти, с нею не угадаешь. А если не выскакивать, увидит ноги и обрадуется, что мамку нашла – хотя тоже не факт. Может, как в фильме ужасов, испугаться полускрытой неподвижной фигуры. Угадай тут, подумала Лена, прислушалась и испугалась сама. Из комнаты не доносилось ни звуков поиска, ни кряхтенья. Вообще ничего. Саша не звала ее и не искала. Может, сама прислушивалась. Или пропала.

Как может пропасть из единственной комнаты запертой квартиры не очень шустро передвигающаяся дочь, понять был невозможно. Как, впрочем, и почти любой страх молодой матери, снисходительно подумала умная взрослая начитанная Лена, желавшая довести эксперимент до конца – и, как обычно, отставшая от Лены настоящей.

Лена настоящая выскочила из темнушки и влетела в зал.

Саша сидела примерно в той же позе, в какой была оставлена, только с неудобно повернутой к прихожей головой. «Мама!» – сказала она, радостно всплеснула руками, чуть не потеряв равновесие, уперлась в микропианино, просияла и попыталась перехватить его поудобнее.

Лена упала перед дочерью на колени и обняла, горячо шепча что-то непонятное ей самой.

– Мама, боньдя, – сказала Саша. – Мама, сто? Мама, ты патес? Не пать. Анюй, ма. Анюй!

И вытирала ей слезы, попадая кончиками пальцев между век. А Лена все обнимала и шептала.

Лена никогда не рассказывала про тот случай ни Саше, ни Дане – никому, но сама почему-то помнила и время от времени пыталась представить, что Саша чувствовала, что думала и как ту ситуацию восприняла. В голову приходили самые разные варианты, как утешительные, так и те, из-за которых Лена называла себя последней тварью, недостойной жизни.

Самый вероятный вариант Сашиных ощущений Лена нашла и опробовала только теперь – после жуткого звонка Дани.

Она просто не поверила.

Лена быстро забыла, где ее застал этот звонок – на самом деле по пути домой из «Корзинки», она перла купленный по акции, три пакета в цену двух, стиральный порошок и была раздосадована неурочным звонком, потому что пришлось остановиться посреди вонючей улицы с десятикилограммовым пакетом, вынимающим руку из плеча, так что сперва она не разобрала, о чем говорит Даня, потом решила, что он ее разыгрывает или, например, выполняет условия дурацкого спора, – так вот, эти подробности Лена почти сразу начисто забыла и перепридумала другие, в которых утвердилась. В утвержденной картине Лена сидела посреди зала их трешки, как сидела Саша на ковре в однушке, и сперва по кругу занималась чем-то привычным, а потом долго сидела, неудобно вывернув шею, и ждала, пока Даня вернется.

Он возвращался каждый день, минус командировки и пара выездов на рыбалку, каждый день из двадцати одного года и одного месяца, целая жизнь, долгая, счастливая, хорошая и понятная от начала и до конца, который, хочется верить, неблизок, но почти наверняка примерно таков, как начало и середина: Даня возвращается, а Лена ждет, и у нее уже все готово.

У нее все было готово и в тот вечер, а Даня не пришел. Ни вечером, ни в ночи, как бывало. Так он серьезно, что ли, говорил все это – что уходит, что просит не дергаться и не беситься, что это на самом деле и навсегда, подумала Лена в третьем часу, прогнала глупую мысль, на всякий случай осмотрелась из окон и через дверной глазок, никого не обнаружила и легла спать. Даже умудрилась уснуть ближе к пяти, предварительно отправив отсроченное сообщение Слободенюку, которому обещала помочь с заказами в субботу, что будет к обеду.

Утром Даня тоже не пришел. Он пришел днем, в районе двух, когда Лена отправила Слободенюку второе и третье сообщения.

Лена страшно обрадовалась. Она собиралась в воскресенье вытащить Даню проветриться – слово, решительно не подходящее к текущим чуповским условиям, но ветер в переносном смысле был необходим. Лена устала так жить, устала от того, что Даня уклоняется от разговоров и отвечает, когда не отвертеться, неохотно и односложно, что спит отдельно, что не трогает ее вообще. И вообще. Все вообще – и, как писали в старых книжках, вотще.

Лена понимала, что категорической стала ситуация после смерти свекрови, но началась раньше – однако когда и где, Лена не понимала. Она смогла понять, разложив последние недели по элементикам, на чем Даня сорвался: сперва счел, что Лена не искренне горюет по свекрови, а притворяется, чтобы ему приятное сделать, потом немножко взревновал: мол, моя мать, а я уже успокоился, и тебе пора, – а потом устал от Лениного горя. Он не понимал и не мог понять. Он же не рос без матери, он представить не мог, что это – вырасти сиротой, потом получить в комплект к любимому мужу еще и мать, может, не наилучшую, но Лене лучше и не надо, да и не видала она лучше – а потом потерять. Ленина особая потеря дополнительно накрыла Даню с Сашей, которым и так после потери мамы и бабушки было несладко: Лена принялась мелочно их опекать и бояться всего на свете, как боялась за Сашу в ее детстве. Понимала, что это дурь, понимала, что выбешивает, а справиться с собой не могла. Саша перестала приезжать и брать трубку, а Даня – вот.

Лена решила чуть освежить и раскачать ситуацию в выходные. На себя как освежителя она особо не рассчитывала: вряд ли Даня сейчас был готов без раздражения принять любую идею жены, да и воображение у Лены было заточено исключительно на решение рабочих и бытовых проблем, а за досуг всегда отвечали другие люди – пока Лена собирала вещи и следила, все ли в шапках и каждому ли хватит мороженого и попить. И советоваться было трудно: спрашивать чужих людей не хотелось, а родные, Даня с Сашей, не хотели с нею разговаривать. Лена зависла в интернете до мигрени, долго изучала варианты и наконец остановилась на одном: квесте для взрослых. Можно проходить компанией от двух до шести человек, по итогам – ориентальный ужин с чаепитием.

Когда Даня пришел днем после неночевки, Лену слегка переклинило на фоне переживаний и недосыпа. Она вообразила, что муж перепутал назначенный день и решил, что квест сегодня. Лена успела тихо порадоваться всему этому: и тому, что Даня пришел ради их мероприятия пораньше, и тому, что вот он путаник какой смешной, и тому, с каким растерянным неудовольствием муж встретил ее улыбку, словно не ожидал, что Лена будет дома. Радовалась она с полминуты, пока не сообразила, что не успела поделиться с Даней планами. Не знает он ни про какой квест, никуда идти не собирается – с Леной, во всяком случае, – и настроен ровно так же, как все последние недели. Или даже хуже. Раньше он оказывал хотя бы ритуальные почести, а тут прошел на балкон, извлек оттуда командировочную сумку, бросил ее у шкафа и принялся перекладывать в сумку трусы, носки и свитера.

Лена наблюдала за этим издалека, сначала с интересом, потом с растущей опаской, но ближе не подходила и ни о чем не спрашивала, чтобы дополнительно не раздражать. А Даня все равно раздражался – и из-за того, что Лена смотрит, и из-за чего-то еще. Потом не выдержал и пояснил: «В бывшая Ле… В однушке поживу, Санька разрешила, она же хозяйка теперь».

И посмотрел на Лену с вызовом, будто ожидал ее реплики в давно расписанном по ролям диалоге. А Лена не сообразила, что ей положено говорить, слегка смутилась и поспешно сказал: «Ну цветы тогда поливай. Все мне меньше мотыляться, а то каждую неделю…»

Даня кивнул, кажется, с опять подскочившим раздражением, и Лена поспешно добавила: «Так-то мне нетрудно, могу и дальше приходить. Твое белье тоже забирать буду, там же стиральной машины нет. И еду, кстати, приносить. Могу на неделю сразу, а ты в холодильник…»

«Лена», – сказал Даня, собираясь продолжить, но не стал. «Или просто сам заходи, я оставлять буду…» – сказала Лена слабеющим голосом и умолкла.

Даня застегнул взвизгнувшую молнию, ушел в прихожую и дальше, слабо хлопнув дверью. Лена смотрела в сторону хлопнувшей двери, потом вздрогнула от грохота за окнами – мусоровоз загружал баки – и чуть не свихнула шею, которая, оказывается, все это время была неловко вывернута, потому что ноги Лены застыли в том же положении, в котором она наблюдала за сборами мужа. Застыли и затекли. И все тело затекло, и лицо.

Лена с силой провела ладонью ото лба к подбородку, пытаясь сдернуть неприятную резиновость, и неуклюже прошла к окну.

Во двор въехало такси, с трудом разминулось с мусоровозом и притерлось к подъезду. Даня вышел из-под козырька и сел в такси. Никто его не встречал. Вообще никто никого не встречал, никто не сидел во дворах и не выходил на улицу без нужды, это нормально.

Но кто-то же будет ему стирать и готовить, раз вот так вот: «Лена» – и ушел взбешенный. А она даже не спросила кто. Она даже не задумывалась никогда об этом – вернее, как никогда, последние лет десять, когда пугавшая по молодости ситуация перестала быть не то чтобы актуальной, но сколь-нибудь волнующей и правдоподобной. «Муж сбегает» или «Жена уходит» – это эпизод фильма, книжки, иногда чужой жизни, даже не иногда, почти все через это прошли – но не мы. В нашей жизни такое совершенно невозможно.

А оказывается.

Лена прижалась к стеклу лбом, потом скулой. Такси уже не было видно. Стекло холодило – сперва приятно, потом как-то безнадежно стыло и будто набрав вместе с прохладой вонь улицы. В этой вони ничего не выживало, даже мысли. Пустота и вонь – вот и все, что есть в голове. Бедный мозг. Бедный язык, весь вкус отобьется.

Лена спохватилась и пошла готовить ужин. Чахохбили из половинки курицы, как раз на двоих, себе крылышко и костистые части, остальное Дане. Приготовила, накрыла на двоих, села за стол и сидела до полуночи. Не то чтобы ждала, не то чтобы страдала – просто сидела, изредка помаргивая и проверяя телефон. Потом подогрела свою тарелку в микроволновке, немножко выела оттуда, выбросив остатки, а Данину убрала в холодильник.

Через три дня Данину порцию чахохбили все равно пришлось выкинуть, а холодильник уже не вмещал новых Даниных порций. Тогда Лена позвонила Дане. Он разговаривал сухо, но спокойно. Сказал, чтобы выкинула всё.

«И так свалка забита же», – растерянно пошутила Лена.

«Ну тогда съешь сама».

Лена заплакала и пошла есть сама.

И остановилась, лишь когда съела всё.


Часть вторая | Бывшая Ленина | Глава вторая