home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

– Все-таки ты, – сказал Митрофанов вместо ответного «здравствуй».

Не такого приема Лена ждала. Хотя ждала всякого и готовилась ко всякому. Даже прогоняла варианты стартовых диалогов в уме. Самых разных, заданных настроением Митрофанова и его первой репликой: сварливой, насмешливой, сухой, к каким Лена почти привыкла за последний год, и даже униженной, каких до сих пор не случалось – но вдруг. Лена на всякий случай отрепетировала и ответы на возможные попытки отсечь ее на дальних подступах к бывшему – официально еще нет, но чего уж хвост шкурить – мужу. Особенно ей удался диалог с Оксаной. Салтыков сказал, что ее больше нет, но благодаря этой стерве Лена узнала слишком многое о сокрушительных переменах и обманутых надеждах, поэтому была готова схлестнуться с губастенькой куколкой насмерть – и победить. Затем мысли скакнули к совсем гипотетической модели с участием случайного – как сказать-то, не кавалера же, – ну, будем честными, разового мужчинки Алексея. В воображении Лены он оказался офицериком митрофановской челяди и попытался преградить ей дорогу мерзким смешком и сообщением, что эту дамочку он вообще-то трахал. А разве не наоборот все было? – с холодным интересом осведомилась Лена, мазнула Алексея кончиками пальцев по плешинке и прошла мимо вся гордая и сильная. Эта версия ответа родилась с третьей попытки и так позабавила Лену, что захотелось испытать связочку на практике.

Не получилось, конечно. Не было никакого Алексея в челяди. И челяди никакой не было. Никого не было: пустая затемненная комната, нетрадиционно прохладная и, наверное, с нетрадиционной же отдушкой, припаркованная оргтехника, ни единого огонька на панелях, и полоска света под дальней дверью. А за дверью – сосредоточенный Митрофанов, деловито переписывающий что-то из смартфона в ноутбук.

В кабинете за солидным столом он смотрелся не так, как в больничном закутке. Митрофанов был аккуратно пострижен, хорошо одет и выглядел чуть лучше, чем ожидала Лена, и намного лучше, чем она надеялась, – только скулы заострились и под глазами будто тенью мазнули.

– Здравствуй, – сказала она, чтобы больше не всматриваться. – Можно?

Тут Митрофанов, оглядев ее внимательно, и сказал со вздохом про все-таки.

– Кого-то другого ждал, а меня опасался? – оценив реплику, спросила Лена.

– Никого я не ждал. Тем более звезд ютьюба.

– Пояснишь? – спросила Лена, снимая куртку.

– Чего в нос-то, простыла, так, погоди, – сказал Митрофанов, замерев. – С Санькой все в порядке, ты не поэтому?.. Уф. Прости. Про звезду – ты правда не видела? Фигово у вас оповещения поставлены, товарищи короли сети.

Он пощелкал клавишами ноутбука, хмыкнул, в несколько касаний нашел, что хотел, в смартфоне и протянул его Лене. Та подошла к столу и чуть склонилась, не выпуская куртки из рук – чтобы не брать смартфон и не коснуться Митрофанова. В смартфоне была съемка драки у крыльца потребнадзора. Снимали телефоном, вертикально, не слишком уверенной рукой и с неудобной точки – похоже, с третьего этажа этого самого здания. Провокатор Миша мелькнул на пару секунд, а Лена воевала спиной к объективу. Выстрел в динамике прозвучал гораздо глуше, чем на самом деле, но Лена все равно вздрогнула и заметила, что Митрофанов стиснул зубы. Переживает, надо же, подумала она насмешливо. После выстрела оператор отпрянул от окна и начал – вернее, начала – возбужденно пересказывать происходящее коллегам, а вернуться к окну клерки, подбадривая друг друга, рискнули лишь через несколько секунд. Поэтому нападение на представителя закона и показательное выступление Лены с отбиранием табельного оружия остались за пределами экрана. Оператор успел снять возвращение пистолета и возмутительно неторопливый уход Лены.

Между лопаток к затылку медленно проползла неприятная щекотка, захотелось передернуться и съежиться. Лена небрежно спросила:

– Сяду?

И, не дожидаясь ответа, села в кресло напротив стола.

– В самом деле ты, значит, – сказал Митрофанов угрюмо. – Ты чего там устроила-то?

– Сам видел.

– Не всё видел.

– О, большой день, я тебе интересна во всех подробностях. Лет – сколько, пятнадцать, да? – такого не было.

– Не начинай, пожалуйста.

– Даже не надейся.

– Давно уже. Ты бы хоть куртку сменила. Начнут искать – сразу…

– Начнут искать – по-любому найдут, чего дергаться-то. Не начали же.

– Это потому что запись пока тут у нас крутится, по чуповским сообществам. Наружу утечет – сразу все менты и чиновники начнут друг друга раком ставить, и всё вот это: принять меры и достойно наказать. Я думал, уже утекло, но нет почему-то. Так что время еще есть.

Лена усмехнулась и сказала:

– Спасибо за заботу. Я про свое время все знаю. Давай про твое поговорим.

Митрофанов откинулся на спинку кресла и спросил:

– «Твое время вышло, я так и знала», да? Торжествовать пришла?

Лена помолчала и, постаравшись не дрогнуть лицом, отметила:

– Дань, а ты правда меня ненавидишь. Я думала, эта Оксана тебя с катушек сбила, как бывает: она свеженькая, а я обвисла, а ты еще мужчина крепкий, ну и кризис среднего, все как по учебнику. Но не в этом дело, да?

– Лен, теперь-то какая разница? – сдержанно спросил Митрофанов.

– Н-ну… Пожалуй. Просто обидно. Чего тебе не хватало? Я же всю жизнь ради вас, за тебя всё…

– А я не хотел, чтобы за меня всё. Я сам хотел. А ты мне сахар в кофе размешивала.

– Понятно, – сказала Лена. – А теперь, значит, сам. И как оно?

– Да по-разному, – сказал Митрофанов. – Знаешь уже, да? А говоришь, не торжествовать.

Поплачь еще, мрачно подумала Лена и тут поняла, что Митрофанов уже плачет. В прямом смысле он никогда не плакал, ну почти – смерть свекрови не в счет, и пробой на одинокую слезу в сентиментальных киносценах тоже не в счет, у мужчин он бывает не реже, чем у женщин. Но плакать-то можно без слез и без всхлипов, и иногда такое рыдание страшнее лютой истерики. Человек кажется спокойным, может улыбаться и разговаривать, даже впопад, а внутри у него ревет напалм и пепел оседает, какие уж тут слезы. У Митрофанова так было пару раз, Лена помнила. Забудешь такое, пожалуй. Первый раз, с выходом из депутатства, кончился микроинфарктом, второй, связанный с двусторонней пневмонией у Саши, Лена вовремя диагностировала и сумела Митрофанова отвлечь и потихонечку сцедить душившую его вину за тот идиотский забег по парку без сменной одежды.

И теперь, похоже, придется Лене, раз больше некому. Тоже дело. Кофе-то они друг другу предлагать не собираются, ни с сахаром, ни без. А он вообще пьет и ест что-нибудь, гордый-позабытый-позаброшенный, всполошенно подумала Лена, но решила не отвлекаться.

– Ты отказался от идеи быть главой? – спросила она.

Митрофанов двинул челюстями, проглотил ответ, казавшийся ему естественным, и вежливо поинтересовался:

– С чего бы это?

– А зачем тебе это?

Митрофанов улыбнулся, положил ногу на ногу и спросил:

– С какой целью интересуешься?

– Допустим, как избиратель. Ты ж на моем участке.

– Ты ж вроде выбор уже сделала, я слышал. Поздравляю, кстати. Рад за тебя. И за него, кстати.

– Боже, ты ревнуешь?

Митрофанов подумал и сказал:

– Не-а.

– Вот и хорошо. Хотя жаль, конечно. Ладно, отвлеклись. Даниил Юрьевич, ты не отказался идти в главы, хотя заранее знал, что должность самоубийственная, а теперь убедился, что помощники негодные, а годных не предвидится.

Лена качнула головой, обозначая пустоту вокруг, убедилась, что Митрофанов оценил и даже чуть прищурился, приходя в нужное ей состояние, и продолжила:

– Так скажи, пожалуйста: нафига? Ретивое заело, хочешь кому-то что-то доказать или правда думаешь, что сможешь что-то сделать?

Митрофанов взглянул на экран ноутбука, точно сверяясь со шпаргалкой, можно ли говорить, и если да, то как и что, аккуратно прикрыл ноутбук и сказал:

– Думаю, смогу.

– А как, если не секрет?

– Ну допустим, секрет.

Лена делано удивилась:

– Здрасьте, а что ты избирателям говорить собирался?

Митрофанов отметил:

– Блин, мы с тобой как в дурном фильме. Пришла такая к злодею, он такой притворяется хорошим, а ты такая его на чистую воду. Осталось только подойти на тебе микрофоны поискать.

– Страшно представить даже, да? – не выдержала Лена. – Двадцать лет терпел этот ужас, освободился – и вот опять.

Митрофанов покивал и сказал:

– Давай я лучше расскажу, что не я, а твои ребятишки хотят сделать, и почему это не сработает.

– Ну давай, – сказала Лена.

В самом деле любопытно.

– Это так, значицца. Твой Иван и его ребятишки решили устроить всё по новым маркетинговым правилам, на длинном плече предварительной подготовки, плавным разогреванием аудитории масштабной, при этом точечной работой не просто в сетях, а в группах, с созданием у пользователя, считай потребителя, ощущения исключительности – и его собственной, и того продукта, который он достоин выбрать. Постоянное накручивание напряжения, вирусные видосики и мемы, обволакивающие опросы. Ты готовила?

Как будто только их, подумала Лена и показала Митрофанову, что внимательно слушает.

– Стратегия хорошая, но именно как предвыборная, на одну кампанию, которая должна закончиться мощным разовым выбросом продукта. Другого смысла у кампании нет, и продолжения у нее быть не может. Может быть только новая кампания с другим целеполаганием, другим набором инструментов, другими исходными данными и так далее. Всего этого у вас пока нет и быть не может. То есть, натурально, ввязаться в драку неизвестно где неизвестно с кем, а там посмотрим. В вашем случае это значит до последнего растить нарыв, и делать это в тайне, чтобы не заметили. С этим я даже согласен, потому что если заметят, будут, как положено, просто ликвидировать симптомы, а болезнь загонять внутрь. Это же нетрудно: приехать, поохать, завести несколько уголовных дел, подать в суд на Гусака, пообещать до конца года привезти такую и такую установки – все, острота вопроса снимется. Потом опять подморозит – и уже вонь не такая, ура, все само решилось. А сколько до того народа потравится, тем более уедет, тем более через год начнет вымирать – это уже не их дело.

Лена дернулась, Митрофанов уточнил:

– Дело как раз их то есть. Тут-то все как положено: возбудят, найдут, предъявят, посадят. И чего его искать-то особо: кто в кресле главы сидит, тот и виновный, схема отработанная. Но вам-то это точно не надо, так?

– А тебе? – неожиданно для себя не выдержала Лена.

Митрофанов, кажется, тоже удивился, но продолжил в той же тональности рабочей взаимоподгоняющей дискуссии:

– Мне тем более, но я к этому уже сейчас готов.

– В смысле?

Митрофанов показал, что дальше будет понятней, и продолжил:

– Суть в том, что твои ребята ставят на полную ликвидацию возможности такой отсрочки. Поэтому доводят ситуацию до стадии, на которой внутрь уже ничего не загнать. Это стадия у нас уже под носом. Я, честно говоря, думал, что точка невозврата пройдена – вот этим… Когда траванули полгорода, и, что существеннее, митингом потом. Но на федеральный уровень это почему-то не вышло, смогли задавить, мне Салтыков, собака, даже обосновал, почему это важно…

– Ты на этом месте его послал? – догадалась Лена.

Митрофанов повел плечом.

– Да не послал, хотя надо было. Ровно разошлись. С другой стороны – ну, он прав, я же сейчас, по сути, к его логике и откатился. Но, зараза, как погано… Ладно.

Надо было дать ему выступать дальше, но Лена уже не могла сдержаться. Она спросила:

– А Юрченко на этом же споткнулась? Ты начал буянить, что надо прямо сейчас ставить вопрос перед губером и так далее, а она вместе с Салтыковым стала уговаривать не подставляться, пусть кто-нибудь другой?

– И это в том числе, – сухо сказал Митрофанов.

– И ты теперь понимаешь, что она права, и жалеешь, да? – предположила Лена. – Не плачь. Поманишь – вернется.

Митрофанов поменял местами ноги и небрежно ответил:

– Не вернется, всё. Сына, говорит, здесь не оставлю, ну и сама заодно… Проехали. Или ты еще хочешь об этом поговорить?

Лена показала, что ни в коем случае, а себе забила как-нибудь подумать об этом: у Юрченко сын, и она его увезла. Отсюда. Сейчас увезла, хотя могла дождаться чего-то и увезти уже пусть не на Багамы, но в Лондон какой-нибудь – вернее, могла рассчитывать на это. Непросто все у всех.

– Тогда я про точку невозврата, – упрямо продолжил Митрофанов. – Это твой махач с ментами, стопудово. Это штука, которую, если выскочит в паблик, загнать и затаить невозможно. Силовики такое не забывают и не прощают.

– Ну почему же, – сказала Лена, – вот эти два силовика охотно бы все замяли.

– Они – да, – согласился Митрофанов. – А их начальство – ни в коем случае. Оно самих этих гавриков отмудохает и выкинет, но тех, кто посмел руку на мундир поднять, тем более урыть должно. Главное правило ментовской работы, ну и вообще для власти, хотя какая уже разница последние пятнадцать лет-то. Они должны держать всех в страхе и размазывать всякого, кто попробует покуситься или просто хвост поднять, в слизь и брызги. Даже сами когда нафантазируют, что кто-то там посмел, а на самом деле чуваки просто цветочками махали, все плохо кончается. А тут, прости, Лен, но ты реально пистолет отбирала и морду ментам била…

– Я била?.. – изумилась Лена.

– Твой кум или сват иль кто-нибудь из вашего же роду. Неважно. Поэтому, говорю, куртку выкинь и походку поменяй.

Вот знает, паразит, что я пугаюсь легко, поэтому и заводит, подумала Лена, с неудовольствием ощущая, что страх не страх, но пакостная боязнь и впрямь заставляет ее тут же, не сходя с места, сгорбиться и присунуть куртку в малозаметную щель. Тут она вспомнила, как безропотно менты получали по мордам, как легко отобрала пистолет у спортивного, а тот у мента, – фыркнула и сказала с презрением:

– Было бы кого бояться.

Митрофанов посмотрел на нее, как на ребенка, и даже немного помолчал, как бывало в дискуссиях с четырнадцатилетней Сашей, когда нужно было ей что-то втолковать, а у Лены ни сил, ни добрых слов уже не оставалось.

– Помнишь, мы с тобой все понять не могли, зачем нужны всякие официальные артисты из концерта на День милиции, все эти Киркоровы-Аллегровы-Жасмин? Популярных песен у них уже сто лет нет, ну, всякий вирусняк про цвет настроения синий не будем, это исключение. Их никто никогда не слушает. Ни один человек в трезвом уме и твердой памяти не будет скачивать их записи, тем более покупать, включать в наушниках или просто фоном, чтобы картошку почистить. При этом у каждого человека есть свои любимые певцы и певицы, одни успешные, другие нет. У пенсионеров – Лещенко с Ротару или Трофим, как у мамы моей был, кто чуть помоложе – для тех Стас Михайлов и Ваенга, дальше там Лепс, Успенская, Шнур, у кого попроще – шансон, у детишек – рэперы всякие, Фейс, Оксимирон, ну и однодневки эти – Гречка, Монетка, у тех, что полютей, как Санька, что угодно, от дэд-метала до корейских мальчиков сладеньких, не суть. Они продаются миллионами, собирают стадионы, их реально обожают, как «Битлз» в свое время – такая эпоха миллиона маленьких «Битлз» для миллиарда маленьких фанатов. А официальные певцы ни нахер никому не нужны. Они просто торчат в телевизоре, который тоже давно нахер никому не нужен, и пытаются решать все, до чего дотянутся.

Митрофанов сделал паузу и посмотрел на Лену. Лена показала, что нет, она не спит и стойко пытается выследить нить беседы. Митрофанов продолжил немножко другим тоном, севшим и уставшим – то ли впрямь резко устал, то ли понял зряшность разглагольствований:

– С властями похожая ситуация: никто в здравом уме и твердой памяти не будет воспринимать их как что-то, к чему следует прислушиваться, чем можно наслаждаться и что можно добровольно, тем более за свои деньги, выбирать и принимать. Они бессмысленны и беспощадны. Но именно они решают, что мы слушаем, что показывают в телевизоре, кому, сколько и когда мы платим, что мы едим и носим, с кем мы воюем и кого ненавидим, почему мы остаемся без денег и работы, на каком свете мы живем и так далее. И так будет, по меньшей мере пока не вымрет поколение, которое их действительно умеет слушать хотя бы краем уха и не выключает телевизор, едва увидев. А может, и следующее поколение. А может, и дальше, все наши поколения с этим нашим проклятием, от которого и внуки наши не избавятся. Никакая Гречка, никакой Шевчук со Шнуром и Оксимироном не вытеснят эту ботву, а если вытеснят, на смену ей придет другая ботва, а не Гречка со Шнуром. И Иван твой не вытеснит Балясникова и тем более Крутакова. Иван несистемный. Это главное. И это делает его совершенно бесперспективным. Все, чего он может добиться, – выскочить на год-два, до первой оплошности, за которой в лучшем случае последует позорная отставка, в худшем – серьезная отсидка. Сам начнет крысятничать или подставят – без разницы, но будет так, по-другому не бывает. Ну или он станет системным. И то и другое означает очень плохие перспективы для города. И в первую очередь – что? Правильно, разрастание свалки.

– Мы все умрем, – подытожила Лена, нервно усмехнувшись. – А теперь скажи: чем ты лучше?

– Я хуже, – сказал Даниил. – Потому что, как ни крути, часть системы. Поэтому я всех устрою. Я умею действовать как часть системы.

– И менять ее изнутри, ага. Как Горбачев, Хрущев и Ельцин с Путиным.

Митрофанов криво улыбнулся, но промолчал, потеряв интерес к беседе. Но Лена еще не выяснила главного – и не решила главного тоже.

– Хорошо, а если ты победишь, с чего начнешь?

Митрофанов посмотрел на нее, чуть увеличив кривизну улыбки.

– С режима ЧС, – сказала Лена. – Добьешься введения ЧС по санитарным показателям, это выведет ситуацию на федеральный уровень, губернатор ничего не сделает, придется оказывать содействие. Пойдут деньги и ресурсы – и куда ты их?

Митрофанов смотрел на нее, уже не улыбаясь.

– Начнешь выжигать все, правильно? Тут же, на месте: если позволят, купишь пару этих заводиков типа швейцарских, чтобы выжечь по максимуму, если нет, повесишь ответственность на губера, чтобы областные власти хоть вручную этим занимались, если не хотят быть крайними перед Москвой.

– Вручную там бесполезно, я считал, – сказал Митрофанов, глядя уже не на Лену, а в стол, словно ровно сейчас продолжал напряженно считать в уме.

– У Саакянца вот получилось кое-что.

– У кого? У Степана? Который вот эту свалку своими руками нам и?..

– И немножко нашими, – напомнила Лена. – Тот самый.

И Лена пересказала Митрофанову Витино повествование о последнем годе жизни и смерти Саакянца. Тот выслушал внимательно и молча, покачал головой и сказал:

– Вот судьба, а, Лен?

– Да уж, – сказала Лена. Ей опять хотелось плакать, и опять было не время.

Митрофанов поковырялся в телефоне, протянул его экраном к Лене и спросил, показывая точку на карте:

– Вот тут могила?

– Чуть левее, тут, – сказала Лена, показав, но постаравшись не коснуться ни экрана, ни руки Митрофанова. Он, похоже, заметил и пробормотал, сохраняя точку на карте в «Моих местах»:

– Слушай, а чего ты сама-то на выборы не пошла? Салтыков же предлагал наверняка. Ты же лучше меня все знаешь и лучше него. И уж точно лучше Ивана.

Лена удивилась:

– Ну, во-первых, не предлагал. Во-вторых, я бы и не согласилась. Чего гусей дразнить. Я тоже несистемная, к тому же баба. Кто ж за бабу проголосует?

– Бабы и проголосуют.

– Ага, жди. Совсем вы, товарищ будущий глава, свой электорат не знаете. Бабы первыми против проголосуют, большинство по крайней мере. Кое-что меняется, конечно, но в этой части перемен дождаться – я точно не доживу.

Митрофанов сделал сочувственное лицо.

– Так что я – без вариантов. Вот Саша лет через надцать – может быть. Только она уехать хочет.

Митрофанов пожал плечом, но Лена его знала: услышал, запомнил, примет к сведению и как одно из руководств к действию. И, может, что-то получится: теперь в это можно было хотя бы верить. Немало в наше время и в нашем положении.

Она осведомилась:

– С деньгами-то у тебя как?

– Сколько надо? – спросил Даниил.

– Да мне-то зачем деньги, – Лена даже засмеялась. – Ты же и так присылаешь. Почему, кстати?

– Ну там автоплатеж же, – сказал Даниил, как будто это все объясняло, посмотрел на Лену и откровенно разозлился. – Или я должен был его сразу отключить, раз ушел? Интересная идея. А ты бы отключила?

– Я – это я.

– А я – это я.

– Вот как все удачно-то.

– Не то слово.

Лена с легким стуком выложила на стол ключи от БМВ и документы.

– Вот, на крайний случай.

– Это что? – осведомился Митрофанов, кажется растерявшись.

– Энзэ для срочных нужд мэрии, – пояснила Лена. – Мальчика Алекса помнишь, который умер? За ним же никто не приехал, город сам будет хоронить, насколько я знаю. Пусть город и наследство получает. Выморочное имущество, муниципальное образование в два счета это оформит, если через нотариуса, а потом торги – и миллиона три-четыре в бюджете. Хватит, чтобы под сотню тонн мусора извести.

Митрофанов разглядывал ключи.

Лена продолжила:

– Там крестик на зеркале висит, не снимай, это Саакянца. Пусть они вместе будут. Я документы мальчика сразу забрала, на автомате, паспорт врачам отдала, а остальное пока себе оставила. А машину с бывшей Ленина отогнала, там уже местный контингент заглядываться начал. У нас в гараже стоит.

– Это угон, – сказал Митрофанов мертвым голосом.

– Это ответхранение, – отрезала Лена. – Дружок его опомнится, Ксюхин бывший, обязательно примчится, стырить под шумок. Нет уж, пусть лучше на благое дело. Свалка мальчика убила, пусть его машина поможет свалку убить. Только я тебя умоляю: ни себе, ни Саше, никому, ладно?

Митрофанов оттолкнул ключи так, что они чуть не свалились, и посмотрел на Лену с бешенством.

– Прости, – сказала Лена и встала. – А вариант пройти на поправке Бехтина ты тоже не исключай, пожалуйста. Он рабочий вполне, главное – чтобы Бехтин понял, что от тебя ему выгоды будет больше, чем от болванчика, – ну и чтобы никто губеру стукануть не успел. Но смотри сам, конечно.

Митрофанов поморгал, тихонько засмеялся и сказал:

– Елки-палки. Я, Лен, одному удивляюсь: чего ты не президент до сих пор? Могла же, разница-то, баба – не баба.

– Да мне и так хорошо было, – сказала Лена и несколько секунд смотрела на Митрофанова, с трудом удерживая себя от вопроса: «А теперь ты понимаешь, что я могу сделать с тобой что угодно?»

Удержала, кивнула и потянулась за курткой, когда Митрофанов сказал:

– Я понимаю, что ты можешь сделать… ну, многое. Смотри сама.

Лена кивнула еще пару раз и спросила:

– Прощения не попросишь?

– Я? Никогда.

– Молодец, – сказала Лена, стараясь не морщиться, и взяла куртку. – Даня, я могу сделать многое и сделаю. Сделаю так, чтобы здесь тебе никто не помешал. Ни Иван, ни общественность, ни Салтыков. Никто. Два условия. Первое: ты сделаешь всё, чтобы убрать свалку. Остальное: нужные люди на нужных постах, карьера, богатство, должность, имя в истории, даже чистая совесть – второстепенное. Если мешает убиранию свалки, то игнорируется. Вот. Второе: ты не жертвуешь при этом никем, а главное – собой. Ты не садишься в тюрьму, ты не пытаешься посадить Гусака или свалить Крутакова, ты не получаешь инфаркт, ты не оставляешь Сашу без отца. Хватит с нас этого. Договорились?

– Какой непростой выбор, – сказал Митрофанов, совершенно не улыбаясь. – Даже и не найдешь, как отказаться.

– Договорились? – повторила Лена.

– Договорились, – сказал Митрофанов.

– Отлично. На этом между нами все. Не звони, не пиши – ну я номер сменю и ящик грохну, так что это и бесполезно.

– Что за фокусы, Лен?

– Тебя не касается, – отрезала Лена. – Если невтерпеж – приедешь, адрес знаешь. На церемонии меня тоже не будет, вы уж простите, господин глава города. Заранее поздравляю.

– Лена, ты меня пугаешь, – сказал Митрофанов, внимательно ее рассматривая.

– И опять ты опоздал. Ладно, Дань, у нас с тобой была хорошая жизнь, есть что вспомнить. Ну и за то, чего вспоминать не хочется, прости. Пока-пока.

– Лена, – начал Митрофанов, поднимаясь, но что там дальше, Лена уже не услышала.

Звукоизоляция дверей здесь была просто замечательной.


Глава пятая | Бывшая Ленина | Глава седьмая