home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава седьмая

Десять лет назад Сашу ударила чужая бабка.

Лена пришла забирать дочь с продленки, не обнаружила ее нетерпеливо перетаптывающейся в стеклянном предбаннике школы, подумала, что вот и хорошо, значит, заигралась, и пошла искать в школьном дворе. Саша на самом деле была там. Она не заигралась. Она тихо, но отчаянно рыдала на дальней скамейке, спрятанной под еще не отцветшими кустами. Лицо красное и мокрое, глаза зажмурены, из носа течет, руки висят как перебитые.

Вокруг крутились, присаживаясь, чтобы успокоить, и тут же вскакивая, две одноклассницы. Саша не обращала на них внимания. На Лену, которая бросилась к ней, спрашивая и причитая, Саша тоже как будто не обратила внимания, но вцепилась в мать, уткнувшись лицом ей в плечо, едва та плюхнулась рядом.

Пока одноклассницы не начали торопливо, перебивая друг друга, рассказывать, что случилось, Лена успела прогнать через голову пятьсот вариантов, один другого страшнее. Настоящий вариант оказался не худшим, хотя, конечно, и не из лучших.

Девочки играли в собачку-драчку, отбирали друг у друга мячик, Ангелина оказалась особенно цепкой, ее уронили, возня продолжилась в партере, все нормально: Ангелина хохотала, остальные тоже – но тут явилась бабушка Ангелины. Лена видела ее пару раз, классическая такая бранчливая бабка, в кофте, платке и при клюке, с родителями неумело умильная, с внучкой суровая. И беспощадная, оказывается, к ее обидчикам. Она бросилась на защиту Ангелины, раскидала девчонок, обложив их «плохими словами на хэ и бэ», а Сашу, которая в горячке не успела переосмыслить ситуацию и, как и Ангелина, не выпускала мяч, стукнула клюкой по руке.

Пока девочки рассказывали, Саша рыдала так, что у Лены даже толстый подплечник блузки промок насквозь, но время от времени заглядывала матери в глаза, вопросительно и требовательно. Зачем, Лена сперва не поняла. Она решительно встала – Саша тоже вскочила и покачивалась рядом, икающе всхлипывая, – и сказала: «Так, давайте-ка поговорим с Ольгой Константиновной». Но Ольги Константиновны, Сашиной классной, сегодня на продленке не было, с девочками занималась юная практикантка Алиса Андреевна. В момент инцидента она отправилась сдавать на руки родителям первоклашек и до сих пор не вернулась.

«Ну хорошо, – решительно заявила Лена, – завтра разберемся и с этой бабкой, и с Ангелиной, и с Алисой вашей Андреевной». «Мама, давай сейчас, – требовательно сказала Саша сквозь легкое подвывание, в которое перешел ее взрыд. – Давай пойдем в милицию».

Тут Лена растерялась. Она посмотрела на дочь и спросила: «Точно в милицию? Я же с работы, может, завтра?..»

Саша замотала головой и упрямо повторила: «Пойдем в милицию, сейчас. Пусть ее арестуют».

Она несколько раз кивнула, словно вслед за матерью прогнала в голове несколько мрачных вариантов развития событий и убедилась в их необходимости.

«Сашенька, – сказала Лена осторожно, – ее же в тюрьму посадят, бабку Ангелины. А она старенькая, умрет там».

«Так ей и надо, – безжалостно отрезала Саша. – Какое она имела право меня бить? Бить никого нельзя, особенно чужих детей».

«Особенно палкой», – подсказала одноклассница Юлька.

Лена погладила дочь по спине и сказала: «Девочки, за вами пришли уже, наверное, вы бегите. Спасибо вам большое».

Девочки ушли, озираясь и сгорая в почти заметном невооруженному глазу пламени любопытства. А Лена принялась обрабатывать Сашу.

Если бы от удара остался синяк, Лена, конечно, сорвалась бы и обеспечила рехнувшейся бабке если не арест, то множество неприятностей, и уж точно сделала бы так, чтобы она за гаубичный выстрел обходила школьный двор и отдельно взятую Сашу. Но синяка не было, и припухлости не было – была маленькая красная полоска, которая за время беседы растворилась окончательно. Портить из-за этого жизнь несчастной злобной бабки, карьеру Алисы, репутацию школы и отношения Саши с одноклассниками Лена не хотела.

Она все честно и обстоятельно объяснила Саше. Про несчастную старость. Про злость, которая сама себя наказывает. Про то, что жаловаться не очень хорошо не только потому, что от этого плохо человеку, на которого пожаловались, но и потому, что от этого плохо человеку, который пожаловался. Про то, что порядочный человек не должен хотеть несчастья другим, даже тем, кто ему навредил. Про тюрьму, которая придумана как самое ужасное место в мире. Про ябед, которых никто не любит. Про Алису Андреевну и Ольгу Константиновну, у которых могут отобрать часть денег из зарплаты или даже выгнать с работы. Саша слушала, сжав губы, кивая невпопад и вытирая слезы движением, от которого у Лены вполне ощутимо и очень неприятно лопался еще один и еще один лоскут сердечного клапана, – а потом упрямо шептала сведенными губами: «Ну и пусть. Ну и пусть ее посадят. Ну и пусть их выгонят. Ну и пусть буду ябеда. Ну и пусть ее накажут».

Бабка Ангелины умерла через год или полтора. Лена узнала об этом случайно, Ольга Константиновна однажды после родительского собрания заметила, через запятую с тем, что дела у Ангелины в другой школе, куда она перевелась после второй четверти, идут не особо. Впрочем, она и в Сашином классе не блистала. Лишний повод не вспоминать.

Лена и не вспоминала – вслух. Она никогда не возвращалась к разговору на эту тему с Сашей. С Митрофановым тоже – одного довольно нервного обсуждения хватило. Но Лена жила с этим случаем постоянно, как живут с занозой, засевшей слишком глубоко, чтобы вытащить, при этом не в слишком беспокойном месте, – и иногда застывала, заново убитая Сашиными мокрыми глазами, Сашиными сведенными губами, Сашиным шепотом, Сашиным «ну и пусть».

Лена так и не смогла уговорить, убедить, заболтать дочь. Ничего не смогла. Просто сказала «Ладно, всё», – и они пошли домой и больше ни слова друг другу по этому поводу не сказали.

Сейчас она не могла ни убедить, ни уговорить Ивана.

Он, конечно, не плакал и не выводил из себя повторами, но держался примерно как девятилетняя Саша, демонстрируя похожее рафинированное простодушие и рвущую душу святую уверенность в том, что ради справедливости, отсчет которой стартует ровно от его носа, мир может и должен падать ниц, захлебываться кровью и выгорать в невесомую труху.

И он не понимал, что говорила ему Лена. Вернее, понимал, конечно, но не мог поверить, что она это по правде, что эти банальности, общие места и нестрашные пугалки можно излагать не в регулярном боевом листке демшизы, не в горячечном телеграм-канале и не в чатике, где все друг друга заводят, три часа в день истово взбивая в невидимых собеседниках кровь, возгоняя температуру и давление до зашкаливающих значений, а потом спокойно идут кормить детей, смотреть сериал на ночь и засыпать под уютненьким одеялком, – а излагать это здесь и сейчас, глаза в глаза, устами взрослой опытной тетки – в уши взрослому опытному мужику с профессией и репутацией, которого она сто не сто, но пятнадцать лет знает, пусть и с некоторым перерывом.

А Лена излагала. Что делать-то, если это правда и если это надо сказать ему, здесь и сейчас.

Да, мы вплотную подошли к тому, что так долго, упорно и старательно готовили, говорила она. Мы вышли на финишную прямую, она же – взлетная полоса. Да, нам остался чисто символический не рывок даже, а ритуал: принять стартовую стойку и вдарить, пока конкуренты хлопают глазами и пытаются сообразить, что происходит. И мы, может быть, даже добежим – если дадут. Но, во-первых, не дадут. Во-вторых, уже нет смысла бежать. Если мы все-таки добежим до финиша, то за ленточкой обнаружим не пьедестал и не кресло главы с рычагами и возможностями, а выжженное поле и себя в самой середке вонючей свалки, той самой, которую собирались убрать и которую мы теперь уже не уберем, потому что со свалки нас не выпустят.

– Да почему, господи? – уже не скрывая раздражения, спросил Иван.

– Потому что нами правят конспирологи, которые видят заговоры везде: в своих приемных, своих спальнях, на кухнях, в гаражах и пивных. И особенно старательно они ищут такие заговоры на тех полянах, которых толком не понимают, тем более – на тех, которые им не очень видны. Одноклеточная логика: если мы не видим, значит, вы скрываете, если скрываете, значит, от нас, значит, против нас, значит, вы враги, ну и дальше понятно: сами вы слишком мелкие, молодые и безденежные, чтобы пойти против нас, значит, вас финансирует враг: Ходорковский, Украина с Грузией, ЦРУ, масоны и эти, как уж Тимофей все время…

– Рептилоиды с Нибиру.

– Да. Если мы собираемся на кухнях, в пивных и так дальше, все понятно: значит, мы готовим пивной путч против законной власти, страны и человечества. Значит, нас надо бить по башке дубинками и пивными кружками и загонять под лавку. Если же мы собираемся в мессенджерах, соцсетях и приватных группах, куда никого не пускаем…

– И даже морды агентам бьем…

– Кстати, Вань, Мишу этого из виду не упускайте, предупреди всех.

– Теперь уж как говорится. Я его знаю, кстати, в ролике рассмотрел, он Балясникова арестовывал, помнишь, рассказывал? Халдей типа, это вот он как раз, сломанную руку мне крутил.

– Вот тварь. Жаль, фото нет, как-то не до того оба раза было.

– Толку с этого фото, таких полно, одного в паблик запалим, сто новых спустят.

– Тоже верно. Ну вот, если мы такие тихие и не буйные, значит, мы дьявольски опасные и кем-то подученные. Тогда нас надо сажать и размазывать печень по асфальту, пока мы не устроили оранжевую свистопляску и «арабскую весну».

– Доведут – устроим.

– Да? – спросила Лена и несколько секунд внимательно рассматривала Ивана. – А где ты возьмешь оружие? Нет, не так. Ваня, ты правда готов взяться за оружие? Готов стрелять? Не в воздух и не по стеклам, а в полицию, в морды эти чиновничьи, в живых людей?

Иван поежился и, усмехнувшись, сказал:

– А сама как считаешь?

– Во-от. Но знаешь, Вань, готов, не готов – неважно. Это само собой случается. Не было же такого раньше, как с ментами этими, а там мало до убийства не дошло.

– Да уж, кино такое, на разрыв. Тебя не ищут еще?

– Ищут, не ищут – это ладно, лишь бы новых поводов для таких роликов не нашлось. Все на психе, больницы переполнены, дышать нечем, в любой момент рвануть может. Нам это надо? А раз не надо, ищем мирные варианты. Надо успокаивать людей, перетаскивать на конструктивные рельсы. На любые. Чтобы выговаривались и понимали, чего ждать, а не наливались злобой, пока пробку не выбьет. Включать стратегию разговоров с позиции хитрости, если мы не можем и не хотим себе позволить позицию силы. Тем более что они могут-то. Они при первой возможности тебя на несколько суток закроют, девчонкам чего повеселее придумают, а Артема на бутылку посадят. А если рванет, всё: «к[18]

– Ой, Лен, не нагнетай. Не тридцать седьмой год же.

– У них всегда тридцать седьмой, – отрезала Лена. – Это для них смыслообразующий фактор: усиление классовой борьбы по мере развития, кольцо врагов, англичанка гадит, народ безмолвствует, единственный пояс жизни, как всегда – свои, социально и структурно близкие, орудие выкачки ресурсов отсюда и переброса туда вместе с особо заслуженными своими. А менты всегда ударный инструмент. Только раньше они признания выбивали, а теперь – «порше», Мальдивы и общаки размером с полкомнаты.

– Вы слушали передачу «Маяк перестройки».

– «Прожектор». И не слушали, а смотрели, она по телику была.

– Да, папа рассказывал, там, говорит, вот так всех и разоблачали. И так же смысла ноль.

– Ну почему же. Через пару лет принципиально другая жизнь началась.

– Не из-за передачи же.

– Так и сейчас все не из-за соцсетей происходит, это вам кажется, что вся жизнь в фейсбуке.

– Не кажется и не вся. Хотя некоторые там реально живут, в фейсбуке. Я со столичными жан-жаками общался, вот ей-богу, нет в фейсбуке – нет в жизни, так мне и сказали, когда я признался, что аккаунта нет. Еще бывает жизнь «ВКонтакте» – она другая, там школота и подросшая школота больше…

– Ты подросшая?

– Надеюсь. И там реально если не весь мир, то весь тырнет. Люди ни яндекса не знают, ни гмейла, ни торрентов, ни порнхаба – все-все через вконтактик, и так всю жизнь, и всегда можно отмотать и поржать или поплакать, посмотреть хистори, такая машина времени в одну сторону. Ютьюб – третья жизнь. У кого-то пятая и шестая есть. Но все это туфта на самом деле, у нас теперь миллионы жизней в снэпчатах и сториз, которые через минуту растворяются, мы живем, а не записываем, смотрим вперед, а не назад. По-настоящему.

– Зря, кстати. Иногда полезно оглянуться, а то и не узнаете, что топчетесь на месте или ходите по кругу. Как-нибудь «Прожектор перестройки» найди, посмотри. Через несколько лет пригодится, может.

– С чего бы это?

– Ну смотри: Сталин помер – через три года двадцатый съезд. Брежнев помер – через три года перестройка.

– Не дождетесь, как говорится. Тем более потом еще три года. Без мазы.

– Дотерпим.

– Вымрем.

– Если вместе – нет. Вы не теряйте только друг друга. Тимофей, Машка, Полина, Артем – да все выживатели, дрим-тим же, для любых хороших целей. Терять друзей, тем более таких испытанных, – самая большая дурь, хуже развода по любви.

– О да.

– Что такое?

– Оторвалась ты от жизни. Дрим-тим друг другу сегодня такое устроил: Артем с Полинкой мутил, оказывается, а у него жена, у нее типа муж, Тимофей там еще выступил некстати, с утра такое, как говорится.

– Прелесть какая. Всюду жизнь. Вы хорошая команда, сыгранная, это отыграете, пригодитесь друг другу еще сто раз.

– Как?

– Вы придумаете, я верю.

– Со свалкой бы придумать сперва.

– Вы придумаете, я верю, – повторила Лена.

Иван вздохнул и спросил:

– Я не понял, ты с концами соскакиваешь, что ли?

Лена еще раз терпеливо повторила легенду про срочный вызов на работу и полуторамесячный аврал с разъездами. Иван покивал и предложил:

– Тогда давай сейчас со свалкой придумаем.

Лена вздохнула.

– Вань. Еще раз: если придумаем сейчас, надо будет реализовывать. А это нель-зя. Категорически. Тебе нельзя вылезать и вообще показываться. Они ждут, вот сейчас, сидят и ждут. И тебя самого загубят, и ребят, и город. Ты сейчас в другом качестве нужен.

– Не так давно ты именно про это качество обосновывала, убедительно так. Кабы не это, я бы спокойно…

– Кабы не это, ты бы вместе со всеми спокойно шел навстречу быстрой смерти. А теперь условия изменились. Теперь ты не просто эту смерть предотвратишь, ты будешь следить, чтобы этим занимались специально обученные люди. Тебя позвать в помощники фединспектора – это же не Салтыкова инициатива, это согласованное и утвержденное предложение. И далеко идущее. Сегодня ты помощник федерального инспектора, завтра федеральный инспектор, око государево, сам не рискуешь, набираешь очки перед Кремлем, местные боятся, решают по свалке. Тебя для этого в систему вписывают, смотрящим с полномочиями – что еще надо-то?

– Ничего мне не надо. Этого – ничего.

– А ты ради себя все это начинал? Чуть-чуть подожди. Будь умницей и человеком системы, но третьего плана, фигурой минимум на два хода: в стабильной ситуации гарантируешь выживание на месте, когда все крякнет – выдвигаешься. Вань, ну да, сегодня все завязано на одного человека. Но он, что бы себе ни думал и что бы его окружение ни говорило, не бессмертный. Он крякнет – все посыпется: и ближайшее окружение, и эшелоны поддержки. А оппозиция все равно будет не при делах, ей не верит никто. При делах второй эшелон, мелкие толковые чиновники, депутатики или аналитики из центров при администрациях. Компромиссные временные фигуры. Которые остаются навсегда. Будь таким. Хрущевым, Лукашенко или Путиным, которого никто не знает или не принимает в расчет. И все будет хорошо, я в тебя верю. А сейчас высунешься… Ты слишком рослый, а общий уровень выстроен по наклону перед первым лицом – и лезвие поверху летает. Просто голову снесут, и больше не вернешься. Останется внукам рассказывать про упущенные шансы.

– Даня твой вон вроде не жалуется, – злобно сказал Иван.

– Даня мой вовремя как раз ушел и сидел тихо, – ответила Лена спокойно.

– Так это ты еще тогда рассчитала, получается?

– Ты меня переоцениваешь, – ответила Лена со вздохом. – Ну как, договорились? Скажешь «Я тебя услышал» – убью.

– Я тебя услышал. Ты лучше скажи, если не заговоры и майданы, что мы должны были делать, чтобы тупо выжить, – чтобы и свалку убрали, и нашу печень оставили в целости?

– Вот что до прошлого года делали – то и.

Иван уточнил:

– До первого митинга, в смысле, когда мусоросжигающий проект опрокинули?

– Ну да.

– Но тогда свалка просто раньше выросла бы, вот и все. И завод начал бы нас по-другому травить, сильнее.

– Вот тогда начальство само обратило бы на это внимание и приняло меры. И все были бы довольны. А вы – ну, мы, – начали суетиться, влезли под руководящую руку, сорвали проект Гусака, оставили область без завода и денег, заставили арестовать главу…

– Мы заставили?

– Ну а кто. Свалка растет, со всех дерут не знай сколько, деньги идут Гусаку, он их забирает и ничего делать не собирается, область говорит: решайте сами. Вот глава и попробовал. На самого Гусака ножку поднял. И как его за эту наглость не арестовать? А если главе не простили, всякой шушере из панельных двушек прощать тем более нельзя. Непедагогично.

– У меня однушка, – напомнил Иван. – А что мы такого сделали-то?

– «Что» неважно, хватило бы и «как». Мы сделали как нельзя – это типа в здание ФСБ зайти в вышиванке и под веселую арабскую музыку. Застрелят на месте, объясняй потом, что по приколу.

– Надо, кстати, с Мишей так сделать, когда поймаем.

– Поймайте сперва. А если учесть, что мы еще и дальше идем против…

– Да почему против-то?

– Почему. Вань, ты же понимаешь, что у области на свалку есть вполне определенные планы?

– Я понимаю, что эти планы оказались несостоятельными и скоро погубят и Сарасовск, и область, и губера.

– Не погубят, если он вовремя соскочит и свалит все на преемника – а тот будет все валить на предшественника, и виновным все равно останется Балясников. Ну и мы с тобой, если победим. Только мы не победим.

Иван потюкал пальцами по столу и спросил:

– Как ты сама сказала: что изменилось-то?

Лена подумала и устало пояснила:

– С одной стороны, тебе сделали предложение, от которого не стоит отказываться. С другой – ну я же просто не понимала, насколько все серьезно.

– А теперь поняла?

– Да.

– Поясни.

– Поясняю. Человек будет испражняться всегда, и как физический объект – испражнениями, собственно, и как социальный – мусором, ничего тут не сделаешь.

– Тонкое замечание. Только для испражнений унитаз изобрели и канализацию.

– А для мусора – мусоропровод, мусоровозы и Чупов.

Иван открыл рот, закрыл и сказал:

– Блин.

– Вот именно, – подтвердила Лена. – Чупов что для Сарасовска, что для федералов – ровно то, что есть сейчас, – унитаз, большая перспективная свалка, которую ждет только одно: стать самой большой перспективной свалкой. Это стратегический проект. И все наши попытки, все наши концепты воспринимаются как препятствие и антигосударственная помеха, которую надо устранить.

– А город?

– И сам город становится помехой, которую проще устранить, коли он толком огородиться не может. Если город построен у нефтяного, калийного, золотого месторождения, и вдруг от выбросов газа и гнилой воды начали помирать люди, добычу не прекратят. Проще отселить людей – а сперва, конечно, дождаться, пока самые активные сделают это сами и за свой счет. У нас, Вань, ровно такая же ситуация. У нас пополняемое месторождение мусора, этого не изменишь. Сопротивление бесполезно. Осталось разбегаться. Или превращать свалку в нормальный ресурс.

– Раздельный сбор, переработка, захоронение за деньги? – ухмыльнувшись, поинтересовался Иван.

Лена кивнула и сказала:

– Альтернативу я обозначила. Другой не будет.

– Ну и хрен бы с ними тогда. Мне проще, знаешь, потихоньку в банке работать на не очень большом, но нестыдном окладе, а, премии еще, сериалы и MMA смотреть и не дергаться. Хотят выселять – пусть выселяют, пожалуйста. Хуже нынешней квартиры не будет. То есть будет лучше. Меня такое устраивает.

– Во-первых, будет не лучше. Во-вторых, пока дождешься, помрешь сто раз, банк твой разорится, интернет с сериалами и MMA отключат, потому что на свалке они не нужны, и так далее. В-третьих и главных, Чупов – только начало. Потом выселят второй город, третий, и так пока страна не кончится. Книжку «Незнайка на Луне» не читал? Оттого у вашего поколения и ветер в башке, что базовых книжек по политэкономии не читали, а я пятнадцать лет назад не заставила. Там были такие герои, капиталисты-неумейки, которые оказались без прислуги в многокомнатной квартире и, чтобы не убираться, договорились: когда насвиним в одной комнате, перейдем в другую, потом в третью, и так пока не загадим весь дом, а там видно будет.

– Как-то ты неуважительно о стиле руководства.

– Вот поэтому ты нужен не сейчас, а завтра. Не городу, а стране.

– Миру и Галактике, – сказал Иван. – А на переднем крае будет твой красавец Даня, в которого мы должны верить.

Лена показала руками, что да, куда деваться, и продолжением того же движения положила перед Иваном листок с парой строк. Иван поднял брови.

– Машина того мальчика, – сказала Лена, – который, помнишь, с Сашей моей… Умер который. Он без родни, машина автоматом переходит в выморочное имущество, в пользу города. Ключи у Митрофанова. Если он продает ее с торгов и направляет деньги в город, то ему можно и еще в чем-то верить. Если сам ездит – ну, у тебя материал на него.

Иван нехотя поинтересовался:

– А если на ней Саша?..

Лена ссутулилась, некоторое время смотрела на бумажку, улыбнулась и решительно сказала:

– Не будет такого.

– Вот и хорошо, – легко согласился Иван, помедлил, но все-таки продолжил: – Там же бимер «экс-шесть» или «экс-семь», да? Почти нулевый, весь фарш, ляма три-четыре не глядя – как раз сколько нам на неотложные надо было.

Лена, моргнув, сказала:

– Вань, если надо, я могу хоть сейчас ключи у Митрофанова забрать и тебе…

– Упаси бог, – сказал Иван, кажется, искренне перепугавшись.

– Точно? Ну… Молодец, Вань. Не зря я так в тебя верю.

– Как в спасителя Галактики?

– Как в человека.

– Рискуешь, – сказал Иван, покосившись на бумажку с номером.

Лена встала и подхватила куртку. Иван продолжил:

– Я тебе этого – ну, не никогда, наверное, но долго не прощу.

Лена серьезно посмотрела на него и сказала:

– Я думаю, простишь раньше, чем думаешь. А чтобы не мучился…

Она подошла к Ивану, поцеловала в губы и отстранилась. Иван замер с закрытыми глазами. Губы у него были мягкими и теплыми, а борода – мягкой и прохладной. И пах Иван, наверное, очень приятно.

Иван, не открывая глаз, потянулся к Лене. Лена чуть отстранилась, погладила его по щеке, прерывисто вздохнула и быстро отошла к двери.

Иван, уперевшись ладонями в сиденье, смотрел на нее исподлобья, но догнать не пробовал.

– Ну вот что ты делаешь, а? – спросил он тихо.

– Прости, – сказала Лена. – Давно хотела, не сдержалась. Пойду я, поздно уже.

Иван смотрел на нее.

– Правда поздно, – сказала Лена, для убедительности посмотрела на экран телефона и, кажется, изменилась в лице. Она почти опаздывала.

– Завтра будешь? – спросил Иван.

– Завтра точно нет, а дальше – надеюсь. Ты только не забывай. Ладно?

– Что не забывать?

– Как мы договорились. И вообще. Ладно?

– Забудешь тут, – проворчал Иван так, что Лене нестерпимо захотелось поцеловать его еще раз, и не раз, и не.

Она хихикнула и вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

Слишком поздно уже было.


Глава шестая | Бывшая Ленина | Эпилог