home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава восьмая

Остаток дня шарюсь по “базе”. Голец показал мне несколько искусно сделанных схронов для складирования добычи (я подозреваю, далеко не все), представил пред мои пытливые очи пустой тайник под оружие. Я узнал где тут можно набрать воды – в ста шагах на поверхность выбивался подземный ключ. Глинистое руслице уводило быстрый узкий ручеек куда-то в черную чащу.

Заходил я в одну из двух землянок к раненому Коршу. Мужику действительно хреново, располосованное звериными когтями брюхо лоснится кровью сквозь пропитавшуюся рубаху, на шее толстая, окровавленная повязка. Глаз он не открывает, дышит на удивление ровно, по помещению ползет легкий запах разложения. Голец с Жилой влили в него чашку макового отвара вперемешку с привезенными листьями, для очистки совести, я думаю. Тут уже не всякая больница поможет.

- Вы чего, ребят!? – вопрошаю негодующе. – Он у вас такими темпами кони задвинет, его лечить надо, причем срочно!

При слове “больница”они снова делают круглые глаза. Я упоминаю знахаря, говорят платить нечем, мзду берет дядя лихую. Ага, думаю, шарлатаны они все одинаковые, однако парня надо везти, чем черт не шутит, вдруг выходит.

Запрещаю его поить и говорю Гольцу, что с утра не в город поедем, а Корша к знахарю потянем. Хоть я далеко не ангел, но мне будет стремно осозновать, что оставил человека без помощи. Довезем, не довезем это уж как его ангел-хранитель решит.

Поздно вечером сидим вокруг уютно потрескивающего костра, доедаем отлично прожаренное на огне мясо косули, запиваем, как тут водится, самодельным пивом на основе кваса. Слабенький напиток, но к разговору тянет.

Разбойнички мои устроились по обычаю на бревнах, а я на постеленной прямо поверх зеленой травки старой попоне.

Косулю эту вчера добыл Невул. Как? Из лука застрелил.

От этой новости мне хочется плакать.

Прошу показать. Приносит не очень длинный, но и не совсем короткий лук. Сам тугой, тетива жесткая. Три стрелы, говорит, охотничьих осталось, бронебойных и вовсе не было, пришлось на торг мотаться. Как же, спрашиваю, на стрелы бабки есть, а товарища вылечить – нету? Молчат. Для товарища они листьев сушеных привезли, стрелы нужнее будут когда кольчужные воины придут, помогут больше, чем один доходящий субъект.

Вот она суровая правда древнего мира.

Из дальнейшего разговора выношу, что Невул у них вроде чемпиона по стрельбе. Жила, тот, жила и есть, в бою и походах терпелив до безобразия, на все руки мастер, что угодно из чего угодно сварганит. Голец по хозяйству, этого сразу видно, что где стырить, уволочь, спроворить это по его части. Щур в разговоре участия не принимает, посидел молча, мосол погрыз да и ушел куда-то в лес.

- Ему первому сторожить, – поясняет Голец. – Потом – Жила.

Весьма предусмотрительно, особенно когда ждешь непрошенных гостей.

В общем, из всей некогда многочисленной банды остался преимущественно молодняк, примерно одних со мной лет, Жила чуть постарше, да Щуру под сорок. Среди этой плотвы выделяется наваристый сом Пепа. Видный, поживший дядя размера пятьдесят шестого. Ручища как две мои и лапти нереального размера. Богатырь одним словом. Еще при свете дня он выждал момент, когда я ненадолго остался один, подошел, затрясся, зарыдал, растирая крокодильи слезы своими пудовыми кулачищами по плоскому, красному лицу – настолько рад был меня видеть. Долго не мог успокоится. И не скажешь сразу, что злодей-преступник. Честно говоря, я был тронут, и искренне позавидовал тому Стяру. Не знаю, что их связывало, но не каждому дано снискать неподдельную любовь ближнего. Как и не ведал я, горевали ли по мне братки, когда узнали, что я окочурился при вмешательстве Анзора, но думалось, что не очень-то они тосковали по безвременно усопшему, хорошему парню Андрюхе Старцеву.

- Конкурентов много? – спрашиваю лениво, отвалившись спиной на старое, растрескавшееся седло, с помощью подпорки поставленное «на попа».

- Кого? – спрашивают Голец с Жилой в один голос.

- Другие разбойники кроме вас поблизости еще водятся?

- Шалим далеко, Косого атаман зарубил год назад. Больше и нет никого. Шалимка нищий, как и люди его, многие к нам бы перешли, если позовут.

- Это хорошо, – говорю. Хорошо, что деревья не заслоняют неба над нашей поляной. Звездное море как на ладони. Ночь тихая, теплая, комаров почти нет, красота да и только. Вспомнил как в детстве глядя в ночное небо, искали глазами двигающиеся, светящиеся точки, гадали: спутник или инопланетяне?

Невул и Жила где сидели, там и устроились дрыхнуть возле пышущей теплом догорающих углей костровой ямы. Пепа давно уже храпит где-то недалеко. Повинуясь внезапному душевному порыву, запеваю вполголоса:

- На Дону, на Доне

Гулевали кони

И костров огонь им

Согревал бока.

Звезд на небе россыпь,

А я с гнедою сросся,

Стремена по росту

Да не жмет лука.

- Здорово у тебя получается! – восхищается Голец. – Научишь песне?

- Давай со мной, – говорю и повторяю отрывок.

Певец из Гольца неважный, куда худший, нежели гребец, но поет старательно, незнакомые слова выводит как заправский трубадур.

- Тихие слезы Тихому Дону,

Доля казачья, служба лихая.

Воды донские стали б солены,

Если б на месте век постояли.

Тихие слезы Тихому Дону,

Долго не видеть матери сына.

Как ни крепиться батьке седому,

Слезы тихонько сползут на щетину.

Я замолкаю. Становится тихо, только угли слабо пощелкивают. Голец тяжко вздыхает.

- Чего пыхтишь, Гольчина? – спрашиваю.

После недолгого молчания парень тихо отвечает:

- Жить охота, – говорит. – По-другому.

Как это ни странно, но я его понимаю. Надо будет обязательно попытать как он в разбойники попал, да и остальные тоже...

Поутру после обязательной зарядки, завтракаю вместе со всеми сушеными ягодами-яблоками, запиваю разбавленным водой диким медом, затем грузим недвижимого Корша на сооруженные Жилой носилки. Путь до лодки неблизкий, иметь бы две пары несунов да места на борту может не хватить, поэтому беру только Щура и Жилу, будем меняться по-одному.

Идем долго. Корш мужик не слабый, веса в нем под сотню. Носилки при каждом шаге гнутся, трещат, грозят рассыпаться.

- Не рухнут, – уверяет Жила. – Крепкие, гибкие просто.

Доходим до речки. Кое как устраиваем Корша на носу, протянув длинные ноги под передней лодочной банкой. Верхняя часть тела остается приподнятой. Хреновая поза для раненого в живот, но ничего лучше мы не придумали. Пристраиваем под голову мешок с конской попоной, подтыкиваем со всех сторон чтоб не вертелась.

Едва погрузились, оттолкнуться не успели, как Корш вдруг засипел, выстегнулся струной по дну лодки, испустил протяжный выдох и грудь его перестала вздыматься.

«Готов», – думаю отрешенно. Ну, хотя бы попытались...

Щур злится, что я заставил их таскаться с безнадежно умирающим по лесу. Теперь еще и назад его волочь, на месте прикопать просто нечем, на троих у нас два смешных ножика: один Жилин, другой у меня в голенище сапога болтается, многого ими не нароешь.

Чуть передохнув, отправляемся в обратный путь. Нам всем кажется, что живой Корш был немного легче. Два раза отдыхаем, спешить-то уже некуда.

Не доходя до лагеря с полкилометра, выбираем шикарное место для могилы на крохотной полянке между четырех огромных елей. Щур двинул на базу за шанцевым инструментом, мы с Жилой занялись разметкой ямы, на что у нас ушло минут десять. После этого Жила стащил с ног покойника войлочные опорки с толстой кожаной подошвой, снял с него порты, порченное кровью исподнее и рубаху оставил.

Щура нет уже с полчаса, за это время можно было два раза сходить и столько же вернуться.

Оставив Жилу в компании с трупом, двигаю на поиски Щура. Времени потеряно сегодня уже достаточно, надо еще успеть дотемна попасть к Рваному, сообщить новости.

В лагере никого нет. В землянках тоже пусто, недогоревшие угли в костре давно простыли.

На охоту ушли, должно быть, иль еще зачем. Правильно, нечего на базе штаны просиживать, волка ноги кормят. И разбойника тоже. С теми ясно, но где же Щур, в рот ему потные ноги? И Голец, паразит, куда-то пропал как назло. Разбойнички хреновы...

Слышу приближающиеся голоса. Явились фраера дешевые, маскировки никакой, идут, базарят на весь лес как пионеры в турпоходе. Ну сейчас я вам устрою шоу Бенни Хилла!

Быстро забегаю в одну из землянок, где давно никто не жил, валяется лишь всякий пыльный хлам по углам. Затаился, думаю – выскочу внезапно, напугаю, чтоб обделались от неожиданности, поучу, значит, бдительности. Дверь чуть приоткрываю и в щелку наблюдаю, дабы момент подходящий не пропустить.

К моему чрезвычайному удивлению на поляну из леса с шумным гамом вываливает душ двадцать мужиков. Диковатые, нечесаные, в каких-то странных темных одёжах с нашитыми на грудь плоскими кусками железа. В руках у всех дубье и колья, у некоторых за плечами луки и круглые щиты. Вид у мужиков самый решительный, в глазах блуждает недобрый огонек, крепкие руки уверенно сжимают нехитрое оружие.

Они быстро растеклись по поляне, образовали неровный круг в центр которого тут же вышагнул дородный, волосатый тип с мечом в лапах. Он активно начал что-то в полголоса вещать своим товарищам и делать короткие взмахи темным клинком.

Я хмыкнул. Гопота какая-то, лесные, блин, братья! М-да, вонючий случай, видно все же чуял Голец неладное задним своим нервом когда говорил, что надо отсюда обрываться.

Среди колоритных дядек создается некоторое волнение и двое выволакивает в середину круга кого-то в их руках совсем обмякшего.Ба, да это ж брат Голец собственной персоной!Следующая пара вытаскивает из кустов Пепу. Он, по ходу, находится в глубокой отключке, руки связаны за спиной, колени бороздят лесную траву.

Обоих разбойников ставят рядышком в унизительно-рабских позах, поддерживают с боков, не позволяя упасть.

Вожак сборища не мешкая подскочил к Гольцу и очень натурально саданул кулаком в торец, а потом сразу под дых. Голец дважды дернулся в руках своих мучителей как подбитый летчик на ремнях самолетного кресла и залился кровью из носа. Над поникшими головами взлетел и стал стремительно падать вниз меч. Я даже зажмуриться не успел как клиноксо свистом опустился на шею Пепы, отделив большую, косматую голову от безвольного туловища.

Рывком закрыв дверь я отпрянул от щели на пять шагов. Ни хрена себе! Ну и дела! Надо что-то делать, куда-то бежать, кричать, звать на помощь. Смертоубийство тут происходит самое настоящее, мокруха то бишь.

Внезапно дверь в землянку резко отворяется и внутрь молодым козлом заскакивает мужик с топором на длинной ручке наперевес. Явно без желания нарубить своим орудием дров для бани. Столкнувшись со мной лицом к лицу, он поначалу теряется от неожиданности, но тут же перехватывает топор поудобнее и отводит руки в замахе. Вот тут ты не прав! Левый кулак в печень, правый в челюсть. Мужик в угол сны смотреть, его топор ко мне в руки.

Что ж, надо выходить, эдак они и Гольца порешат, а потом за меня возьмутся, надежда на то, что не найдут менее, чем призрачная.

Не любитель я заранее строить планы. Отчасти из-за лени, отчасти из-за жабы, что приходит душить когда планы эти не осуществляются. Предпочитаю действовать по ситуации, по наитию, без всяких планов. Но именно сейчас я пожалел, что сей полезной в некоторых случаях штуки у меня как раз таки и нет. С топором на плече, как заправский дровосек я решительно вышагиваю из своего укрытия. Будь, что будет, но сносить башку своему приятелю не позволю.

Мужиков на поляне поубавилось, но предводитель с мечом остался на месте. Он в окружении десятка помощников о чем-то негромко спрашивает Гольца, недвусмысленно помахивая клинком перед хлюпающим носом молодого разбойника.

Моего приближения увлеченные допросов лесовики не замечают.

- Отпустите его, – говорю внушительно.

Они разом оборачиваются, по рожам ползет тень удивления. Лицо главаря абсолютно безволосое, широкое и круглое как блин, из-под повязанной на голове красной тряпки не выбивается ни один волос. Опалили его что-ли перед дорогой?

- Ты кто такой, отрок? – презрительно спрашивает, поигрывая мечиком.

- Мао Цзэ Дун, – говорю. – Вы зачем сюда притащились, попутали что-ли чего? Я не понял. Ты зачем Пепу завалил?

- Теперь я, Шалим, хозяин этого леса! – безапелляционно заявляет меченосец, набычившись. – А он мне не поверил.

Острие меча указало на отрубленную голову Пепы, как на доказательство правоты его обладателя.

- Да? А по какому праву ты хозяином вдруг сделался?

- По праву сильнейшего. Тихарь атаман сгинул, людишки его поразбежались, зачем хорошему месту пустовать? Покорных под свою руку возьму.

Вот козлина. Знает гад, что только мигни и разорвут меня его шестерки в клочья. А у меня в руках только топор беспонтовый. Ну завалю парочку со злости, так ведь все одно порвут.

Со всех сторон в центр разбойничьей стоянки стали подтягиваться люди Шалима, меня сразу окружили, пока не трогают, видимо ждут слова своего командира. Голец глядит на меня во все глаза, трепещет всем телом как пойманный в силок заяц. Что-то он мне хочет сказать да мешает острый нож у кадыка.

Тут и без подсказки все ясно. Стандартная ситуация, в общем-то. Прознал где-то Шалим, что хитрый Тихарь, полностью оправдывая свое прозвище, где-то затихарился и решил оттяпать подконтрольную тому территорию, заодно добром каким-никаким поживиться. Все козыри у него в лапах. У меня же единственный шанс – нарезать побольше понтов. Главное в процессе импровизации не напороть ахинеи.

- Желаешь оспорить мое право? – спрашивает Шалим насмешливо, с чувством полнейшего превосходства. – Или своим атаманом признаешь?

Вспомнился недавний ответ Гольца на мой вопрос про конкурентов. Очень к месту вспомнился. «Вот ты и попался, голубь сизокрылый!» – думаю злорадно.

- Право твое оспаривать я не собираюсь. Сам поступил бы так же. Но, видишь ли, Шалим, не пустует это место и я теперь тут новый атаман, а не ты. Людей нет, говоришь? А хочешь, я скажу несколько слов, и половина твоих людей перейдет ко мне?

Среди головорезов Шалима шелестит заинтересованный шепоток.

- Не болтай понапрасну, – смеется Шалим. – Лучше говори: со мной или нет, последний раз спрашиваю.

- Ребята! – я обвожу Шалимову свору горящим взглядом революционного оратора. – Тихарь, атаман наш – мертв! Я не знаю кто его убил, но зато знаю где спрятана куча серебра в монетах и цацках с купеческого обоза. Слыхали, наверно, про дело то прошлое? Кто хочет поучаствовать в их приобретении, милости прошу ко мне в шайку. Никого не обижу, поделим все поровну. Там до конца жизни хватит каждому. Решайте, долго ждать не стану.

Вертикально опустив топор, принимаю выжидающую позу – опираюсь на ручку двумя руками как о посох.

Это был чистой воды блеф, но он попадает в самую точку. Шалим засопел, меч в его руке дернулся. Среди его парней наметилось движение, кое кто стал бочком передвигаться мне за спину. Голец кулем выпал из ослабевших рук и скореньким аллюром оказался за моим плечом, видон у него, надо признать, совершенно обалдевший.

Мужичий вождь обвел мятежную паству налитыми кровью глазами. Он очень хотел стать самым главным, но понял, что скорее всего, просто убить меня у него теперь не получится, свои же не дадут.

- Хорошо, – наконец произносит он. – Пускай суд богов нас рассудит. Мой покровитель Волос не позволит унижения своего верного раба.

Шалим закатил под верхние веки глаза, страшно засверкали белки. Запрокинул лицо к сосновым верхушкам и что-то зашептал.

- Чего это он? – спрашиваю Гольца.

- Волоса призывает.

- Понятно, – говорю. – Волоса б ему не помешали это точно.

Номер призывания Волоса длился минут пять. Затем Шалим, перестав кривляться, как ни в чем не бывало обращается ко мне:

- Давай биться! – заявляет нагло. – Волос велел мне победить тебя в поединке. Кто победит, того и Правда.

Большая часть людей Шалима все еще мнется подле него, да и те, что за мою спину перешли одобрительно зашумели заодно со сторонниками атамана.

- Биться? – я делаю вид, что обдумываю предложение. На самом деле это наилучший вариант из того, что может здесь произойти. Для Шалима единственный выход сохранить лицо и спасти шкуру – драться со мной один на один. Для меня, собственно, тоже. Нет, конечно драться на всяких допотопных железках я с ним не стану, образование не позволяет. Нужно заставить его померятся в рукопашной, в этом мой шанс.

- Давай на кулаках, – говорю, наконец, после грамотной паузы. – Чтоб было по-честному.

Шалим обрадовался как ребенок, аж подпрыгнул от счастья и нетерпения. Начал спешно скидывать с себя лишнюю одежду, пояса и ремни с мечом. Верные ему люди нехорошо заскалились как гиены, загнавшие в угол лань.

- Напрасно, – сокрушается Голец. – Он одним ударом быка валит.

- Я ж не бык, – говорю. – Пусть попробует меня свалить.

Голец скептически хмыкает, видимо не разделяя моих радужных ожиданий от кулачного поединка с Шалимом.

- Ты ему главное первый кровь пусти, – напутствует Голец таким ровным голосом, будто имеет к предстоящему бою самое косвенное отношение.

- Еще как пущу, – мрачно обещаю я и добавляю шепотом, чтобы в случае моего поражения брал ноги в руки и тикал отсюда пока те победу празднуют.

Все, кто находился на поляне расступаются в рваный круг внутри которого остаемся я и Шалим. Голец принял у меня топор, я засучил рукава рубахи. Сапоги снимать не стал, мягкие вроде, помешать не должны. Шалим развязал пояс, отпустил рубаху свободно свисать почти до самых колен. Весовая категория у нас примерно одна и та же, ну, может килограммов на шесть он мясистее. Преимущества в росте и длине рук у него нет. Даже если он отличный по здешним меркам боец вероятность моего проигрыша не велика.

Я потряхиваю кистями, три раза подпрыгиваю, разгоняя кровь. Встаю в центр импровизированного круга, жду, пока Шалим соизволит начать бой. Краем глаза замечаю как Голец снует среди Шалимовых людишек, о чем-то с ними шепчется. Ставки принимает? С него станется, с этим ухо востро.

Начало схватки я прозевал. Внешне спокойный Шалим вдруг принял резвый старт с места и за секунду оказался возле меня. Пистолетным выстрелом хлопает рукав его рубахи, правый хук от бедра, действительно способный повалить быка, проходит в сантиметре от моего лба. Удар левой, размашистый, из-за плеча как у метателя диска, я пропускаю над головой. Отхожу назад. Шалим отводит для следующего удара правую. Я смещаюсь чуть влево, бью вразрез, прямехонько в скулу. Предводитель конкурирующей фирмы падает как скошенный стебель клевера. Финита ля комедия. Уносите.

Пораженные зрители хранят гробовое молчание минуты две. Шалим просыпаться не спешит, лежит, уткнувшись мордой в траву.

- Может, прирезать его? – тихонько предлагает Голец.

- Не надо, кинуться могут.

- Не кинутся – половина с нами.

Кто-то метнулся к ручью, принес воды. Шалима отливают. Он поднимается, трясет головой, разгоняя туман.

- Крови нет! – кричит Голец. – Бейтесь дальше.

Я удивленно смотрю на него, потом на Шалима, который без прежней, правда, прыти уже прет на меня. Вот так, значит? Ладно...

На сей раз Шалим начал с левой и уже не так явно отводит руки для удара. Три раза машет мимо и пытается лягнуть ногой в пах. Вот это номер, не знал я, что так можно. Я тут же угощаю оппонента лоу-киком в левое колено. Хрустнуло. Шалим припадает на ногу и хочет достать меня чем-то типа апперкота. Я небрежно уклоняюсь и на обратном движении тычу бокового в зубы. Еще раз хрустнуло. Короткого в печень, апперкот под челюсть и Шалим падает, заливаясь кровью из разбитого вдрызг рта.

Двое кидаются к своему вожаку, отволакивают от меня подальше, наверно, чтобы не добил. Я подхожу к лежащему на земле поясу с мечом в ножнах.

- Это я забираю. Никто не против? Я так и думал. Голец, подсоби-ка...

С помощью Гольца опоясываюсь мечом, вынимаю клинок из ножен, мах туда-сюда наискось. Ничего так, легче, чем я думал, но кончик закругленный, тупой, чтоб таким проткнуть как шпагой и думать нечего.

- Забирайте своего Тайсона и валите отсюда. Еще раз увижу его рожу – зарублю к хренам.

Поляна стала стремительно пустеть. Пребывающего в ауте Шалима утаскивают на руках. Возле землянки скучковались человек двенадцать, все с внешностью отъявленных злодеев. Стоят, мнутся как восьмиклассницы на дискотеке.

- Что это за гоп компания? Гони их отсюда, – говорю Гольцу. – На сегодня прием окончен.

- Хотят к нам, под тебя то есть, сам звал.

Точно, звал. Но как сейчас объяснять, что то был хитрый ход, спасший нам жизни. Ни о каком серебре я, естественно, ведать не ведаю и идти его добывать ни в коем случае не собираюсь. А собираюсь я отсюда поскорее слинять, пока новых приключений на голову с неба не насыпало.

Да пускай остаются, мне то что...

Приходит заскучавший рядом с покойным Коршем Жила. Голец в красках живописует ему картину произошедшего и под конец говорит:

- Силен ты, оказывается, батька, на кулаках, я и не знал.

У Жилы поначалу брови к макушке, потом отпустило, видимо, и по его мнению должность атамана я вполне заслужил.

Взгляд мой падает на обезглавленный труп Пепы так и оставшийся лежать неприбранным. Прошу Жилу взять из новеньких кого покрепче и похоронить по-человечьи рядом с усопшим Коршем.

Они уходят, вчетвером уволакивая на руках тяжелющего Пепу.

Из леса появляются Щур с Невулом. Оба довольные как малыши, случайно встретившие Деда Мороза с мешком полным подарков.Тащат ворох какого-то шмотья. Я внутренне веселею, видя их живыми.

- Вы где болтались? – спрашиваю нарочито строго. – Нас тут чуть не порешили всех.

Оказывается, Щура у базы перехватил Невул, сказал, что видел в лесу каких-то людей и повел показывать. Они шли по пятам за бандой Шалима, видели как те взяли Гольца и Пепу, решивших промыслить дичины к обеду, вдвоем нападать не решились, сидели неподалеку, пережидали чем у нас тут дело закончится, а когда увидели пятерых, ведущих сомлевшего Шалима, то решили их геройски перебить из-за кустов. Четверых Невул стрелами положил, а Шалима Щур копьецом к сосне пришпилил. Своих жертв дочиста обобрали. Ну, разбойники, чего с них взять...

Удивляться чему либо сил уже нет, я вдруг чувствую страшную усталость, хоть с ног вались и вырубайся.Поход по лесу с грузом, психологический стресс и кулачный поединок сделали свое черное дело. Такая меня одолела немощь, точно постарел разом на тридцать лет. Справедливо рассудив, что с меня на сегодня хватит и пора бы заслуженно отдохнуть отправляюсь в землянку, где лежал до этого злосчастный Корш.Бухаюсь ничком на топчан, зарываюсь лицом в пахнущую пылью подушку... и едва не зарыдал.

Тут все по-настоящему! Жизнь настоящая, смерь неподдельная, жестокая! Вот так штуку придумал Господь мне в наказание. Не в рай, не в ад, а вот так вот в прошлое, в дремучее, беспросветное... Неужели нагрешил по самую макушку, что даже у Люцифера места не нашлось? Странно, что вообще еще живой или чувствую себя живым.

Сто лет не плакал, а сейчас готов зареветь от собственного бессилья и злобы на весь белый свет. Зареветь в голос как обманутая девка.

Перспектива остаться здесь навсегда меня реально напрягла. Рехнуться можно от мысли, что никогда больше не увижу мать, брата, родственников, друзей и знакомых. Не увижу родной город, в моей жизни не будет больше газет, телевизора, автомобилей, боксерской школы и много чего привычного и обыденного, не заметного в повседневности, но оттого не менее ценного для психики человека из двадцатого века.

А я и не человек уже. Пыль. Тля, жизнь которой здесь не значит ровным счетом ни хрена. Запросто может прийти из леса парень с топором и тебя порешить на пороге твоей же землянки. Можно запросто пропасть на охоте, простудиться и помереть без антибиотиков и витаминов, наконец. Короче, полный швах, а не жизнь...


Глава седьмая | Кому на руси жить | Глава девятая