home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава девятнадцатая

Вид боярина Головача воистину боярский. Я думал он кроме как вкусно жрать, обильно пить да сладко спать ничего путного делать не умеет, а он вон какой красавец! Верхом на вороном коне, в полном боевом облачении, пышные кудри выбиваются из-под шлема, богатая борода заткнута за пояс. Рядом с боярином четверо всадников с длинными копьями и щитами.

Хотел бы я знать как они тут очутились. Случайным стечением обстоятельств объяснить я это не берусь. Не на конную же прогулку они сюда среди ночи выехали. Ясно, что по чьи-то души, а вот по чьи...

Головач медленно выезжает на середину двора, обводит гневным взором притихшее сборище, задержав взгляд сначала на убитом Родиме, потом на сыновьях с племянником.

Двор окружен! громогласно возвещает Головач. – Каждый, кто попытается уйти без моего разрешения будет убит на месте. Оружие на землю и не вздумайте чудить – порешу, вы меня знаете.

Видимо, действительно знают и не понаслышке, раз тотчас стали отбрасывать мечи, ножи и короткие копья. Особенно преуспели в деле саморазоружения члены личной дружины Миная, один за другим побросав все, что имелось колюще-режущее в руках и на теле. Урманы не сделали ни малейшей попытки избавиться от своего оружия. Харан так и вовсе продолжает стоять прямо перед всадниками с обнаженными мечами в руках и нахально скалиться.

- Тебя это тоже касается, рыжий, – говорит ему Головач. – Бросай мечи.

А мы уходим, нагло заявляет с крыльца Седой Эгмунд. – Мы простые наемники, служим тому, кто платит. Нам ваши дела не нужны, разбирайтесь без нас.

- Э, нет, урман, – обламывает его Головач. – Достаточно тебе пакостить у меня за спиной, никуда вы не уходите.

- Лучше убери коней с дороги, боярин, – мрачно молвит Эгмунд.

Над подворьем повисает кладбищенская тишина. Я бочком отодвигаюсь из поля зрения быкующих сторон, у них тут, похоже, замес намечается, попадать под раздачу ой как не охота. Пячусь до припертой тесиной двери сарая с томящимися взаперти разбойниками.

Слышу как громко усмехается Головач, продолжая прения.

- Ты же с пустыми руками не пойдешь, так ведь, Эгмунд?

- Это серебро я заслужил, – говорит урман, упрямо поджимая губы.

- Ты заслужил, а я заработал. Чувствуешь разницу? Вижу тебя насквозь, урман. Ты вор, разбойник и убийца, крови на тебе больше, чем листьев на этих липах. Поэтому волей князя Рогволда Полоцкого, моим свидетельством и правом боярского суда объявляю тебя и твоих людей виновными в лихом промысле и достойными смерти. Снимайте оружие и сдавайтесь, тогда умрете как люди, иначе побьем всех стрелами как бешеных собак.

Седой Эгмунд громко фыркает и все тем же нагловатым тоном вопрошает:

- Что ж ты брата своего не судишь, боярин? Суди так же как и нас, или думаешь нет на нем никакой вины?

С братом я разберусь без твоих паршивых советов, урман, отрезает боярин.

Недавно отошедший от нокаута Минай на этих словах втягивает голову в плечи и смиренно потупляет взор, точно нашкодивший хулиган в ожидании неминуемого наказания.

- Не сомневаюсь, что разберешься, – кривит рот Эгмунд, поняв, что остался без поддержки. – Почто тогда боярский суд обходит татя и душегуба, он что, меньше нашего натворил?

- Какого еще татя? – сердечно удивляется Головач и начинает вращать большой головой в поисках цели.

Вон стоит, охотно подсказывает Эгмунд, на меня кивая. – Сарай плечом подпирает, сбежать хочет.

И этот туда же! Откуда он меня знает? Дался я им всем! Господи, да за что?

Ко мне с двух сторон двинулись четверо с факелами и оружием. Хорошо успел тесину убрать и парней выпустить, может кому уйти и удастся...

Этот что ли? с деланным удивлением спрашивает Головач. – Так это не тать вовсе! Десятник из дружины моей, верный человек, волен идти куда хочет, мой приказ не покидать двора его не касается.

Что-то я совсем запутался. С каких это пор я человеком боярина Головача сделался? Никаких договоров мы с ним не составляли и книжку трудовую мне не выписывали. Покорнейше благодарю за отмазку, но я – пас. Сейчас оглядимся да и драпанем с пацанами подальше отсюда, без поживы, зато живы. Рваного позже найду.

- Вот как, значит, правится твой суд, боярин? – не унимается въедливый урман. – Значит твоим людям грабить и убивать разрешается, а другим даже защищаться не дозволено?

Я живо прикидываю общую численность бригады Головача. Получается вместе с конными человек тридцать. Такому количеству вполне под силу затоптать четверых урманов без особых потерь, на что рассчитывает Седой Эгмунд пытаясь поддеть боярина, мне не совсем непонятно.

- Я так понимаю, ты здесь защищался?

- Вынужден был защищаться, – не моргнув глазом подтверждает урман. – От твоих людей, внезапно на нас напавших, оборону держал.

- И войта с бабой порешил тоже обороняясь?

- Если б я их не убил, твой десятник перерезал бы глотку твоему брату. Я мог перебить здесь всех, но не сделал этого, я пощадил твоих людей в надежде на справедливый суд, но теперь вижу – справедливостью тут и не пахнет.

Подворье Родима зашумело, одобрительные возгласы мешаются с возмущенным фырканьем.

- Отец! – взволнованно кричит Бур. – Не верь ему! Не убил, потому как не успел!

Головач погружается в непродолжительные раздумья. Он ни с кем не советуется, даже с подошедшими ближе сыновьями словом не перекидывается. Себе на уме папаша, я это еще в момент нашего знакомства усвоил. Чего он там размышляет? Неужели не понятно, что урман гонит натуральную дуру и всячески желает вывернуться? У Фрола за такой блудняк башню на раз отстреливали, без лишних раздумий.

Я не врубаюсь куда клонит урман, но чую – к чему-то необычному.

- Ждите здесь, – говорю своим парням и двигаюсь краями для разъяснений и советом к Мише. Вдруг подскажет чего дельного, голова, все таки.

Рваный топчется возле всадников, совсем близко к боярину не подходит, по лицу видно – волнуется.

- Что у них тут затевается? – спрашиваю. – Чего Головач с ними возится?

Миша отводит меня под локоть подальше от лишних ушей.

- По всей видимости, Эгмунд пытается подвести боярина под судебный поединок.

- Как это?

- Драться будут, вот как.

- Зачем? – искренне удивляюсь. – Он не в себе, боярин ваш? Осудил ведь уже, чего еще надо?

- Слово на слово у них вышло, в таких случаях допускается судебный поединок до смерти одного из истцов, – быстро объясняет Миша.

Словно в подтверждении Мишиных слов боярин Головач спрашивает урмана уже не хочет ли тот оспорить вынесенный ему приговор.

- Да я бы попробовал, – наигранно помявшись, отвечает урман, – Да, боюсь, в любом случае живым мне уйти не позволят.

Вот хорек, думаю, как грамотно боярина на «слабо» разводит. Неужели Головач поведется? Надо быть полным идиотом, чтобы меряться силами с загнанным в угол кровавым хищником. У этого Эгмунда “высшая мера”с детства на лбу отпечатана. Смертник, зверюга, бабу беременную мечом... Стрелять безо всякого суда, нечего в благородия играть.

Слова урмана заставляют Головача удовлетворенно крякнуть, он даже как-то веселеет.

- Будь по-твоему, – говорит, – Только учти, жив я до сей поры исключительно благодаря своей правоте.

Боярин размеренным движением покидает седло и, уже стоя на земной тверди, громко вещает:

- Слушайте все! Объявляется судебный поединок между мной, боярином князя Полоцкого Головачом и пришлым урманом по имени Седой Эгмунд. Поединок ведется на мечах до смерти одного из бойцов. В случае победы урмана, ему и его людям дозволяется беспрепятственно уйти с оружием.

Услышав эти слова, урман расправляет плечи и легко сходит с крыльца. На его суровом, обветренном лице появляется подобие улыбки.

- Благодарю тебя, боярин, – уважительно произносит с легким поклоном. – Тебе совсем необязательно биться самому, можешь выставить вместо себя любого бойца, я пойму.

Очень дельное, между прочим, предложение. На месте толстозадого Головача я именно так бы и поступил. Седой Эгмунд одним своим телосложением производит более выгодное впечатление чем увешанный оружием и броней оппонент. Если бы здесь можно было сыграть на тотализаторе, ставки сложатся явно не в пользу боярина .

- Даже не надейся, урман, я сам тебя прикончу, – ласково обещает Головач. – Много вас, спорщиков через мои руки прошло и всегда выходило, что я прав. Будь по-твоему, успокою и тебя, раз уж ты так желаешь. Солнца не ждем, начинаем немедленно!

Неожиданно. И очень храбро. Лично я бы не поставил на боярина и рубля.

Ладно, сынки покалеченные, за батьку подняться не могут, так с ним еще парочка-другая мордоворотов прибыла, можно любого в бой ставить, хуже точно не будет.

- Ты за боярина не переживай, – говорит Миша, срисовав мою озабоченную физиономию. – Он в молодости, говорят, лихой рубака был.

- То в молодости, – говорю и отмечаю, что в свои пятьдесят с гаком Головач, действительно, еще в приличной форме.

- Это позже бояре в бородах и горлатных шапках рассядутся по думам, станут дворянами и придворными, а пока, Старый, боярин – один из лучших воинов князя, старший дружинник. Понял? Это тебе не хухры-мухры!

Немного успокоенный за судьбу Головача и здорово заинтригованный, возвращаюсь к пацанам, мнущимся втроем возле родного сарая. Голец и Жила начинают уговаривать свалить пока не поздно и к нам на время потерян интерес, но теперь меня отсюда не увести, хочу я досмотреть чем у Головача с этим Эгмундом все закончится. Уж больно колоритные персонажи. Мощный, тяжелый скандинав и не менее тяжелый, пузатенький боярин с длиннющей бородой и репутацией стоящего бойца.

Внезапно приходит воспоминание из детства. Мой восьмилетний корешок Вовка приволок как-то в школу книжку про русских богатырей с красочным изображением Ильи Муромца на обложке. Читали запоем по очереди. Сам Вовка отличался способностью коверкать некоторые слова, причем выходило у него настолько естественно и органично, что никто не утруждался его исправлять. Вот и вышло, что слово, обозначающее русского былинного героя, из Вовкиных уст звучало как “габатырь”. Смешно и некрасиво. Вместо мощного, плечистого удальца в доспехах, с окладистой бородой и палицей в руке как на обложке, мне представлялся обрюзгший, потрепанный мужик, похожий на соседа дядю Никиту, и, почему-то обязательно горбатый. Габатырь, одним словом.

Вовку так и звали Габатырем пока в девятнадцать лет не замерз по пьяни в сугробе.

Боярина Головача истинным богатырем тоже не назовешь. Вроде бы и стать и оружие при нем, сила в толстых руках видно, что есть...

Ладно, поглядим. Ноги сделать всегда успеем, тем более, что в ожидании ночной потехи весь присутствующий и продолжающий прибывать на большой двор народец начинает образовывать живой круг с двумя бойцами посередине и я со своими пацанами остаюсь на периферии этого круга.

От десятков факелов, горящих теперь в руках каждого третьего, на осиротевшем без хозяина подворье становится светло как днем. Собралась, должно быть, вся родня плодовитого Родима. У некоторых мужичков при себе топоры и дубинки. Думаю, даже если урману и позволят покинуть злополучное Овсянниково после поединка, уйти у него получится не слишком далеко.

Жила, демонстрируя обезьянью ловкость, залезает по двери на соломенную крышу сарая, дает нам по очереди руку, помогает забраться наверх.

Обзор с крыши отличный, весь «колизей» как на ладони. Неровный людской круг в несколько рядов, красные и желтые пятна бликующих пламенем лиц, темные спины, Эгмунд, скрестивший на груди руки, спокойно ждущий начала. Неплохая позиция для снайперского выстрела, думаю укрепившись на коньке. Жаль Невул не успел вернуть себе лук, всадить бы этому Эгмунду промеж ушей добрую бронебоечку и финита ля комедия.

Уводят коней, троих, все еще вооруженных урманов оттесняют от крыльца, берут с двух сторон в плотные клещи, в первый ряд зрителей не пускают. Стоят, рожи каменные, зенки только поблескивают под надвинутыми на лоб шлемами. Среди верховых, что пришли с боярином я узнаю Кульму и Протаса, что были на совете в корчме на пристани. Они вдвоем составляют компанию болезненно осунувшемуся Минаю, поддерживают его под белые рученьки как дорогущую хрустальную вазу.

К Головачу подходит Бур и начинает что-то бубнить на ухо. Затем боярин отстраняется и коротким кивком отсылает сына из круга. Поднимает с земли и надевает на левую руку круглый, окованный по краям и в середине деревянный щит, вытягивает меч и стучит три раза плашмя по кромке щита.

Судебный поединок начинается.

Мочить друг друга с налета противники не спешат, медленно кружат то по часовой, то против, выбирая момент для первого удара.

Урман чуть повыше, но длина рук у них одинаковая. Поступь боярина тяжелее и сам он мощнее, каждый переступ его толстоикрых ног в красных, мягких сапожках основателен и тверд, Эгмунд на первый взгляд превосходит в скорости и подвижности. Поверх кольчуг у обоих кованые наплечники и стеганые кожаные безрукавные накидки длиной почти до колен, с металлическими пластинами на груди. На голове урмана простой круглый шлем, у Головача такой же, но с плоской стрелкой наносника и бармицей, закрывающей щеки, горло и шею сзади. Если бы они были боксерами и если отменить фактор неожиданного нокаута в раннем раунде, мой фаворит, безусловно, более молодой и выносливый урман. На долгую дистанцию Головач вряд ли способен, поэтому он должен стремиться вырубить Эгмунда до неизбежного появления в своем организме признаков усталости и одышки. Урману, напротив, стоит попробовать загнать противника, чтобы у того не осталось сил на лишний взмах мечом.

Подавляющее большинство следящих за поединком на стороне Головача. Если кто кроме троих союзных Эгмунду урманов и симпатизирует Седому, то афишировать этот факт не торопится.

Первый удар пропускаю даже я, привыкший улавливать подобные моменты в боксе. Урман вдруг делает резкий выпад на правую ногу и хлестко сечет клинком на уровне плеча. Головач отбивает щитом и сам со звоном лупит в щит противника.

Толпа ахает, соперники снова пускаются в круговое брожение.

Седой Эгмунд постоянно дергает боярина обманными телодвижениями: то плечом резко поведет, то сделав шаг, тут же возвращает ногу обратно, начинает ход в обратную сторону, щитом в метре от боярского лица водит как тореро красной тряпкой перед быком.

Головач не покупается, наглухо прикрыв щитом корпус, ждет своего часа.

Топчутся они уже минут пятнадцать, за это время успев обменяться тремя ударами по гулко звенящим щитам. Пока до Эгмунда не доходит, что таким неспешным образом Головач способен кружить хоть до обеда без ущерба боеспособности. Тогда нетерпеливый урман буквально взрывается и рушит мои расклады на этот бой. Показав, что в очередной раз хочет сменить направление кругового движения, вертится вокруг себя на пятках, заходя за спину боярину. Головач вовремя просекает замысел оппонента, принимает на щит град ударов на разных уровнях, даже один раз подпрыгивает, уходя от маха в голени. Урман ловко орудует своим щитом, финтит, пытается наносить плоскостью и кромкой неожиданные удары, со свистом рубит мечом. Головач успевает уходить и закрываться, но Эгмунд ни на секунду не сбавляет темпа при котором у боярина нет возможности контратаковать. Пока ни один из нанесенных урманом ударов не достигает желанной цели, останавливаются либо щитом, либо клинковым блоком, либо вовсе пролетают в пустоту.

Народ гудит, ухает и ахает при каждом ударе, одобрительно ревет при каждом отбиве, освистывает наглого урмана.

Опытным взглядом я улавливаю тот тончайший миг или грань за которой наступает усталость. Урман уже не столь быстр, боярин не так твердо ставит блок, один раз не доворачиваетруку со щитом и удар меча скользит по плечу, брызнув сбитыми с бармицы колечками.

Понимают это и бойцы. Седой Эгмунд как почуявший вкус крови волк кидается на жертву с удвоенной яростью. Ему кажется, что поднажми он еще чуть-чуть, и достанет ставшего неповоротливым боярина. И опустившийся ниже груди щит в руке боярина тому несомненное доказательство.

Урман долбит по левой руке боярина, хочет выбить исщепленный щит и совсем забывает про меч противника. Вот тут Головач пускает в дело собственный клинок, наносит несколько мощных ударов, которые ошеломленный урман с трудом отбивает. Упрямо наклонив голову, Боярин прет танком, Эгмунд отступает по кругу. Отдышавшись, как озверевшая от страха и жажды крови собака кидается на кабана, урман снова бросается на боярина. Сталкиваются клинки, сухим треском трещат щиты, все чаще звенькает броня в пробитых брешах защиты. Головач сбивает с урмана шлем, тот рычит, расплевывая горячие слюни. Из-за рева благодарных зрителей уже почти не слышно звуков боя.

Внезапно все заканчивается. В очередной раз отбив удар меча, Головач изо всех сил двигает щитом наотмашь и у него получается на секунду развернуть урмана спиной к себе. Сильный удар под колени, ноги урмана как сломанные спички проваливаются вперед. Падая на спину, урман отмахивается в ответ и, разрубая фильдиперсовый сапог, с хряском попадает в берцовую кость правой ноги боярина. Головач ревет, неловко оступается, рубит в падении шею урмана и всей тяжестью своего живота надевается на выставленный мертвеющей рукой меч.

Ошарашенный народ безмолвствует.

Занавес.


Глава восемнадцатая | Кому на руси жить | Глава двадцатая