home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава двадцать первая

Ровно через пять дней после судебного поединка из городка, называемым, к слову, Вировым, где еще неделю назад главенствовал боярин Головач, в Полоцк отправляется обоз. Спешно собранный, богатый дарами, что едва уместились в двух торговых насадах, сопровождаемый хорошей охраной, ранним туманным утром тяжело отваливается он от городских причалов.

За эти дни происходит достаточно событий достойных упоминания. Во первых, я становлюсь настоящим богачом, моя доля сокровищ превосходит все мыслимые ожидания, ибо стараниями хваткого предводителя урманов был обнаружен давний тайник атамана Тихаря с хранимыми в нем отборнейшими ценностями, годами преумножаемые кровавым разбоем на проезжих дорогах. На телегу с собранным для вывоза атаманским добром указывает польщенный моим доверием и второй золотой монетой Криня, до этого отыскавший для Седого Эгмунда секретное лежбище Тихаря. Вообще, история с этим Тихарем более чем странная и запутанная, но сам Криня своими показаниями и бесхитростной физиономией подозрений не вызывает. Любопытству природному благодаря, случаем выследил чужака, разнюхал, спросили – рассказал, Эгмунд ему десять серебряных монет вручил, а мог бы и сердце вырезать, чтоб не болтал. Повезло. Трижды повезло, ведь после дележки он тоже весьма не беден и долго еще не будет мыкаться с лета до лета в поисках непыльной работенки для себя и слабого на голову брата.

Во вторых, Бур прямо у тела погибшего боярина посвящает меня в дружинники и сразу производит в десятники. Тут уж, как говориться, слово не воробей. Брякнул папаня, что его я человек да еще и десятник, будь добр соответствовать, народ все слышал. Здесь у них так принято – по-честному. К тому же дружина боярская за последнее время изрядно поредела, личного состава в большом недостатке. Десяток, правда, у меня неполноценный, поголовно из бывших разбойников состоящий, плюс воспылавший ко мне преданной любовью Криня.

Состояние свое я делю на пять равных частей и раздаю пацанам, включая Криню. Уговор дороже серебра, да и выглядеть перед новоиспеченными дружинниками пустобрехом не хотелось. Зато теперь они за мной в огонь и в воду, за удачливого и справедливого предводителя во все века горой стояли, а я нынче не просто атаман – десятник дружинный. Рассказать кому из своей прошлой жизни – ни за что не поверят...

В третьих, я принимаю активное участие в возвращении тела убиенного боярина в столицу его вотчины. Головача везем на запряженной двумя быками телеге, следом на двух таких же едут тюки с добром. Как и предполагал Рваный, Бур не медлит в Овсянникоко ни минуты. С наступлением рассвета спешно снаряжаем реквизированные в деревне вместе с тягловой силой телеги и не менее спешно выступаем в сторону Вирова. Долго возимся на переправе, подходящий по площади и грузоподъемности плот всего один, отправляем телеги отдельно от быков по-очереди. Заночевав в лесу, в город попадаем лишь к полудню. Идем по забитым любопытным людом улицам прямиком к огороженной ровным, бревенчатым частоколом боярской усадьбе в центре Вирова.

Двухэтажный резной домина оказался полон разного бабья как преклонного возраста, так и помоложе. Голов пятнадцать их с душераздирающим воем сбегается и все на лежащего в телеге покойника кидаются. Ох, и крику было! Через пять минут бороду Головача от горячих женских слез хоть выжимай. Мужики стоят хмурые, желваки по скулам гоняют, глаза прячут. Дружина вся здесь, здесь и сыновья, включая младшенького, десятилетнего парнишку, дочка с тремя детишками, сама боярыня – лет сорока, полноватая мадам с румяным, довольно симпатичным лицом, при виде мертвого мужа враз почерневшим. Я вспоминаю как хоронили батю и едва удерживаюсь от слез от нахлынувшиъ переживаний. Стоящий рядом со мной Завид воспринимает мои гримасы по-своему и кивает головой, типа благодарит за сочувствие.

Приводят трех древних дедов с выбеленными годами власами и густыми бородищами до колен. Главный из них высокий, прямой как столб аксакал с густыми бровями и гнусавым голосом, увешанный поверх неопределяемого цвета рясы разнообразными веревочками, плетеными шнурочками и амулетами. Старикан, в общем-то, вполне благообразный, посох при нем с тяжелым навершием, таким если хорошенько вдарить можно череп проломить влегкую, сумка холщовая слева на бедре висит, в ней что-то шуршит, позвякивает и трется при движениях. По всему видно: деды не просто так, а специально для справления языческого культа вызванные жрецы, шаманы или волхвы, черт их тут разбери.

Два полных дня они камлают в доме над покойником. Натирают его тело, вдоль стола лежащее, пахучими настоями и маслами, курят желто-зеленые дымы, бубнят что-то неразборчивое – готовят к загробной жизни на полную катушку.

В голову бьется полезная мысль: заговоры раз читают, должны и заклятья знать, если так, то, думаю, и поколдовать смогут. А колдун в нашем положении, это же самое оно, именно то, что нужно!

Улучив удобную минуту, когда главный из жрецов выйдет из дома к колодцу промочить горло, завладеваю его вниманием. Поднося ему ковш ледяной воды, спрашиваю, раз уж он в совершенстве владеет техникой различных обрядов, не сможет ли он маленько поднапрячься и вернуть меня с товарищем назад в будущее, за щедрое, разумеется, вознаграждение. Сначала волхв тупо смотрит на меня красными от дыма глазами, потом просит еще воды, и лишь затем с некоторым сожалением молвит, что и рад бы помочь, да не в силах. Единственное место куда бы он смог нас без вопросов отправить это – Навь, мир мертвых.

Вот умник, туда-то и я могу тебя отправить, острое перо под ребро и ты в Навий мир вслед за Головачем поспешаешь, тоже мне диво.

Объясняю туповатому деду, что никак не подходит нам такой вариант, тогда он начинает плести о каком-то морском острове, где в храме на белой скале живут самые сильные на свете жрецы, служат они все одному богу и, наверное, смогли бы нам помочь, попади мы туда и преподнеси правильные дары. Среди даров обязательно должно быть пара пудов золота в монетах и украшениях, а также двадцатка белоснежных коней в шелковых попонах.

Все понятно со стариком, думаю. Похоже, не простой дымок они там возле трупа нюхают, раз откровеннейшую чушь мне глазом не моргнув прогоняет. Ну и ценник загнул! Мы неделю по лесам носились всего лишь из-за завалящего серебра, собрать всю мою долю в кучу двадцать справных коней едва купишь, шелков я тоже здесь ни на ком не видел, даже среди боярской родни, про тридцать с лишним килограммов золота и вовсе молчу. Дуркует дедка, что и не мудрено – под кумаром и не такое напоешь.

Утешаюсь предположением, что в самом Полоцке найдутся жрецы более умелые чем здесь и намного скромнее, нежели на мифическом острове.

Тело боярина Головача предают огню вечером следующего дня при большом скоплении народа, за ручьем, возле общегородского места для свершения подобный действий и неподалеку от точки поклонения языческим богам с грубо вырезанной деревянной фигурой какого-то чуда-юда посреди утоптанного круга, называемого «капищем».

Наполняя теплом дрожащий предзакатный воздух, огромный костер пылает часа три. Жрецы вместе с ближайшими родственниками водят вокруг пламени хоровод, монотонным распевом перечисляя деяния и подвиги свершенные боярином при жизни. Оставшийся от Головача пепел сгребают в глиняную баночку с крышкой и всей толпой несут зарывать на здешнее кладбище. Ставят сверху над засыпанной землей урной с прахом деревянный домик метровой высоты в виде сильно увеличенного скворечника, насыпают внутрь зерно вперемешку с пшеном, крошат хлеб, еще какую-то мелкую труху. Воздев руки к темному небу, жрецы еще минут двадцать томными голосами бормочут нечто в высшей степени мидитативное, затем церемония объявляется оконченной, уставший народ медленно возвращается на боярский двор, где накрыты длинные столы с закусью. Поминальная трапеза проходит при свете костров и факелов, практически молча, без плачей и воя заканчившись за полночь.

Следующее утро приносит мне крах всех надежд, связанных с поездкой в Полоцк и повергает в настоящее уныние.

Все эти дни я со своими парнями живу при боярском тереме. Помимо охранных функций и косвенном участии в подготовке похорон, помогаем снаряжать обоз, таскаем с места на место мешки, перекатываем бочки, принимаем свозимый на боярский двор товар и припасы для неблизкого похода, отправляем на телегах в склады у причалов. Я настолько быстро осваиваю технологию скоростного запрягания телег и седлания лошадей, что Миша называет меня цыганом. Невдомек ему, что не научился я, а вспомнил приобретенные в детстве навыки, как не вспомнить с такой-то богатой практикой.

Все шло просто замечательно, впереди как сказочный оазис в грезах уставшего путника маячил неведомый, нестерпимо манящий Полоцк, в душе воцарился позабытый за несколько дней покой, я понял, что начинаю привыкать к средневековой жизни как предрекал не так давно Рваный. Привыкать настолько, что и покидать этот мир будет, наверное, немного жалко.

Замечательно все шло, пока в недобрый для себя час я не решаю прокатиться на лошади внутри огороженного боярского подворья. Просто покататься захотел, удовольствия ради.

Покатался...

Всегда спокойная кобыла ни с того, ни с сего вдруг начинает нервничать, часто перешагивать, запрокидывать голову. Не понравился я ей чем-то, а может испугалась чего. Чуя неладное, пытаюсь слезть, но в этот момент лошадь резко взлягивает задними ногами, как заправский мустанг на ковбойском родео подбрасывает к небу круп. Я неловко выпадаю из седла, в момент приземления в правой ноге что-то хрустит, взбесившаяся лошадь добавляет мне копытом по этой же ноге. Асфальтоукладочным катком накатывает боль на пределе терпения.

Неужели перелом?! Никогда ничего себе не ломал! Нашел место, а главное – время. Едва спину отпустило, а тут...

Вот поэтому меня на отходящих в Полоцк насадах нет.

Стою я, суковатым костылем подбоченясь, на причале, черной завистью обуянный, удаляющийся караван ревнивым взглядом провожаю, черными словами поминаю дурную кобылу.

Рваный долго машет мне шапкой с кормы, кричит что-то.

Хочется мне его в ответ послать покрепче, да не услышит уже.

Никакой солидарности с раненым товарищем. Надо ему обязательно ехать, говорит, а то Бур двух слов грамотно связать не сможет, ведь за время похорон и то, которое будет потрачено в пути, Минай уже наверняка доберется до Рогволда, надо будет князя как-то убалтывать. Типа, чемпион по убалтыванию князей. Эгоист натуральный! Бросил друга в чужом месте и с легким сердцем отчалил.

Видимо, обладая даром рентгеновского излучения, лучший и единственный городской травматолог бабка Данья с уверенностью заявляет, что перелома у меня нет, есть вывих и сильный ушиб с отечной гематомой. Предварительно опоив одурманивающим напитком на основе мака, с нескольких глотков которого я натурально плыву и теряю способность чувствовать свое тело, сильными как у спортивного массажиста пальцами Данья сначала вправляет мне сустав, а затем туго обвязывает вымазанный мазями голеностоп длинными кусками пропитанной чем-то зеленым материи, чтобы получилось нечто вроде кокона. До утра велит мне находиться при ней и потом ходить так еще четыре недели, раз в три дня меняя мази в повязке.

Костыль мне сооружает верный Голец на пару с Жилой. Перекладину тряпками толсто обмотали, чтобы моей подмышке помягче было. Уже к вечеру я вполне сноровисто передвигаюсь по Даньиной лачуге, пребывая в сущей ярости от известия, что остаюсь в Вирове. Ни Миша, ни сам Бур брать меня в обоз не желают. Место на насадах, говорят они в один голос, считано, а помощник из меня сейчас весьма сомнительный, гораздо больше пользы выйдет, если я со своим десятком останусь при усадьбе соблюдать порядок и закон в городе. И то, если нога сильно беспокоить не будет, а болит она, сволочь, надо сказать, довольно ощутимо. Честно говоря, в обозе мне, действительно, не место, боль терпеть еще можно, но вдруг загноится копыто, температура поднимется, начнется гангрена, тогда мне при здешнем уровне медицины вилы. Нет, уж лучше и в самом деле не рисковать, тем более, что Миша рассказал про планы Бура направить в Полоцк еще один обоз, санный, уже по снегу. Любимой дочке Рогволда маленькой Рогнеде к тому времени исполнится пять, закончится младенческий возраст, вот Головач и хотел вместе с податным обозом послать девчушке гостинцев.

К утру я слегка успокаиваюсь и прусь через весь город на причалы. Меня сопровождает ночевавший со мной в хате у бабки Даньи Голец.

Не знаю кто как, а Голец положением своим доволен до нельзя. Еще бы, далеко не каждому удается сделать такую головокружительную карьеру: из лесных татей прямиком в боярскую дружину да еще с полной торбой серебра. А как узнал, что в городе из высшей администрации остается лишь Завид с мамашей и мы в роли шерифа с помощниками, так и вовсе расцвел. Я поначалу его энтузиазма не просек, а потом врубился и понял: за отведенное нам короткое время практического полноправия можно наворотить больших дел и порядком утяжелить свою мошну.

С помощью Миши, собственных ушей, глаз и смекалки за последние несколько дней я узнал уйму вещей полезных для адаптации к предложенным условиям существования.

Собственно, сама иерархия здесь не сложная. Над всеми подвластными землями стоит князь. Чуть ниже бояре и княжьи ближники. У князя и бояр пожирнее есть личные дружины, а в случае крупной войны собирают ополчение с деревень и городов. Над дружинами стоят воеводы, сотники и десятники. Самые лучшие бойцы – наемники скандинавы (как те злополучные Минаевы урманы) и варяги, эти вообще звери, те же славяне, да не в пример воинственнее здешних, потому как на Балтике рядом с немчурой, урманами, свеями и данами проживают, вертеться приходится. Вот, к примеру, на всю шайку Миная хватило бы трех-четырех варягов из княжьей старшей дружины. Есть у князя еще младшая или детская дружина, в ней отроки, если повезет, дослуживаются до старших.

В городах и больших деревнях сидят княжьи люди – посадники, либо наездами бывают тиуны, которые объявляют людям княжью волю и собирают с населения ежегодную дань. Дань свозят в специальные пункты – погосты, откуда ее забирает охраняемый обоз или отправляют напрямую, в нашем случае в Полоцк.

Живут родами либо общинами. Выбирают над собой старейшин, либо войтов как убиенный Родим, чтоб в случае чего было кому порвать на груди рубаху, принять трудное решение и направить общие усилия в нужное русло.

Также вес имеют купцы. Жирный купец у любого князя в милости, так как деньжат на хавчик и оружие подкинуть может. Вот как тот купчик, с кем Головач в доле был. Он и на похоронах присутствовал и на проводах плавучего обоза, половину добра в котором – его. Одет как все, бородатый, кудрявый дядька без лишнего веса, встретишь и не скажешь, что богатый купец.

В большом почете старцы-ведуны, толковые знахари и волхвы, но эти с простым людом не вяжутся, ибо особая каста.

Все, кто под княжеской рукой, меж собой почти не грызутся и не воюют, лишь изредка по поводу дани волнуются, да самые ретивые от далеких властей отложиться норовят. Вот на этот случай князь личную дружину и содержит, начнет кто дурковать – князюшка мигом усмирит, остальное его не колышет.

Проводив посольство к князю Рогволду, возвращаемся в боярскую усадьбу. Я рапортую Завиду, что хоть и на костыле, но готов сию минуту приступить к выполнению своих прямых обязанностей. Он в ответ рассеянно машет рукой и исчезает в тереме. Стоим мы половинчатым десятком как пять столбов в чистом поле, не знаем с чего службу начать.

Наше беспомощное ожидание прерывает появления двух пожилых типов. Один без кисти правой руки, второй с черной повязкой через правый глаз, для своих лет оба еще крепки, чувствуется, что не мыловары и не торгаши.

- Ты – десятник? – выдвинув нижнюю челюсть, спрашивает однорукий с подозрительным прищуром.

- Так точно! – говорю.

С минуту они скептически нас осматривают, затем зовут за собой.

- Пошли, будем из вас дружинников делать, – с серьезным видом сулит одноглазый и плюет через губу себе под ноги.


Глава двадцатая | Кому на руси жить | Глава двадцать вторая