home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2. Крик диких гусей

Они потеряли много времени, потому что старик не мог ступить опухшей ногой, и Янеку пришлось вдвоем с трактористом вести раненого под руки.

Потом Янек еще раз вернулся с просеки на поляну, чтобы снять шкуру с тигра и забрать мясо убитого кабана. На это ушло почти два часа.

Ехали медленно, осторожно, потому что тяжелые прицепы скользили по мокрой траве и грязи. Над задним колесом приспособили большую балку, подвесив ее на цепях, и Янек шел сзади, всем телом наваливаясь на более тонкий конец, когда спуск становился очень крутым.

Едва они выбрались со склона Кедровой на разъезженную грунтовую дорогу, как на землю опустилась ночь. Оставив у обочины тракта прицепы с дровами, поехали на одном тракторе — небольшом, смешном СТЗ с высокими задними зубчатыми колесами; свернув на боковую тропинку, пробегающую вдоль реки, направились прямо к дому старика.

Когда подъехали, на западе погасли последние красные отсветы на тучах, стало совсем темно. Тракторист включил фары. Прямые снопы света выхватили из мрака стволы деревьев и толстые ветви, нависшие низко, как соломенная крыша. Сбоку светилась рыжеватым светом разогревшаяся выхлопная труба, из нее вылетали красные искорки и разлетались в стороны и вверх.

Миновав два низких столбика и жерди ограды, подъехали к крыльцу. Тракторист остановил машину, сбавил газ. Мотор заработал на малых оборотах. Только сейчас оба, и механик и Янек, услышали, что двигатель стучит. Тракторист в сердцах выругался.

— Давай его в сарай, — посоветовал Янек.

Он сбросил шкуры и мясо, отнес их в сени, потом вернулся и помог старику сойти. Осторожно поддерживая, повел его вверх по ступенькам к двери. Погасли фары, мотор взревел и заглох. Его рокот сменился тишиной, нарушаемой шумом близкой, но невидимой реки. Тракторист быстро вернулся, и все трое вошли в просторную избу.

Здесь было тепло, пахло травами и шкурами зверей. Янек сдвинул в трубе вьюшку, разгреб жар в печке, подбросил хворосту. Появились веселые язычки пламени, их отблески запрыгали по избе, выхватывая из темноты широкие лавки у стен, длинный стол, крашеный ящичек для пороха и пуль.

Все сняли с себя мокрые, набухшие от дождя куртки. Янек налил воды из ведра в котел и сунул его в жар. И только теперь вдруг вспомнив, что щенок спит в кармане куртки, вытащил его оттуда, отнес в угол на опустевшую подстилку Муры.

Тракторист сел, вытянул перед собой длинные ноги в забрызганных грязью сапогах, нагнул черноволосую кудрявую голову и стал жаловаться:

— Мотор стучит, плохо дело. Завтра надо побыстрее ехать, а мотор барахлит. Стучит. Слыхал, товарищ, как стучит? Пока починю, полдня пройдет, так и до ночи не доеду.

Старик не слушал его. Сидя на лавке у печки, он осторожно стягивал штанину с ноги, раненной тигром. Янек вышел в сени, принес мясо, отрезал ножом кусок. Повернувшись к трактористу, успокоил его:

— Не горюй. Ночь длинная, успеешь все наладить.

— Сил нет. Ночная работа — плохая работа. А дрова нужно завтра привезти.

— У тебя есть запасные вкладыши?

— Есть.

— Я все сделаю.

— А сможешь?

— Смогу.

Старик протянул руки к печке, погрел их немного, потом сказал:

— Оставь кастрюли, Янек. Я тут сам все сделаю, а как будет готово, позову вас.

Тракторист поднялся с лавки и вышел вместе с Янеком. Лампа была хорошая, под стеклом; она ровным кругом освещала грязь во дворе — дождь лил нещадно. Вошли в сарай, прикрыв двустворчатые двери. Янек стащил с сена брезент, расстелил его под трактором.

Оба работали молча, понимая друг друга без слов. Горячее масло тонкой струйкой стекало в ведро, окутываясь паром в желтоватом свете лампы. Стоя на коленях по обе стороны трактора, они подставили колоду, ослабили болты, вывернули их, сняли картер. Янек паклей обтер теплые шейки коленчатого вала.

— Тебя как звать? — спросил его тракторист.

— Ян Кос.

— Ян Кос? — повторил тот, осторожно и медленно выговаривая слова. — Трудное имя.

— А тебя?

— Григорий Саакашвили.

— Тоже нелегко запомнить.

— Я, брат, из Грузии. Понял? Эх какие там горы! А на этих горах снег белый, сверкает на солнце, как сахар, хоть языком лижи. А высокие какие! Видишь вот этот болт? А теперь посмотри на трактор. Здесь горы такие маленькие, как этот болт. А там горы такие же большие, как вот этот трактор.

Янек, лежа на спине под трактором, поочередно ощупывая руками подшипники, давил вверх, тянул вниз, но зазор был где-то в другом месте.

— Возьми рукоятку, проверни разок.

Григорий быстро выполнил просьбу, потом присел на корточки и заглянул под трактор, наблюдая, как Янек ловко отгибал щипчиками шплинты и ослаблял ключом болты.

— Старик сказал, ты тигра убил. Добрый, значит, ты охотник. А я вот вижу, ты и трактор знаешь. Бери этот трактор, садись на мое место. Я на фронт иду.

Янек подвинул лампу так, чтобы свет падал на лицо Григорию.

— Что, берут? — спросил он недоверчиво. — Тебе сколько?

— Девятнадцать. А тебе?

— Мне семнадцать, — соврал Янек, прибавив себе почти два года.

Теперь уже Григорий взял в руки лампу и осветил лицо Янека.

— Только семнадцать? Тигра убил, трактор знаешь… И таких не берут?

— Не потому. Я же не здешний, из Польши. Да и старика одного не могу оставить.

Григорий, как это часто бывает с людьми, бездейственно смотрящими на то, как работают другие, неожиданно почувствовал раздражение.

— Значит, война наша. А тебя эта война не касается. Вы тут шкурки снимаете с белок да с енотов.

— Снимаем. На комбинезоны для летчиков.

— Наш брат в окопах, а ты в тылу. Хитро.

Янек вывернул последний болт, снял вкладыши подшипника и положил их на брезент. Потом вылез из-под трактора и встал против Григория.

— Хитро, говоришь? А кто первый с Гитлером бился? Началось у нас, на Вестерплятте.

— Вестер… И не выговоришь. Что это такое? Что оно, по-немецки называется? Ваша война давно кончилась. Я знаю, вас за две недели разбили.

— А ты сам-то умеешь драться?

— А то как же!

— Тогда становись!

Янек отставил лампу на кучу клепок, приготовленных для кадки.

Слегка наклонившись вперед, оба неподвижно стояли друг против друга, взъерошенные, словно два петуха. И вдруг бросились. Григорий был намного выше ростом. Он схватил Янека за голову и подогнул его под себя. Янек, падая, поджал ноги и, едва коснувшись спиной земли, с силой выпрямил их, отбросив Григория к стенке сарая.

Оба вскочили, тяжело дыша.

— Еще хочешь?

— Хочу!

Тракторист первый бросился вперед. Янек отработанным движением прыгнул ему под ноги и повалил его на землю.

Они снова вскочили и опять молча стали сходиться, но вдруг их остановил неожиданно принесенный с высоты ветром рокот моторов.

— Летят, — произнес Саакашвили.

— Патрулируют. Японцы близко. На том берегу Уссури…

Они как-то сразу забыли друг о друге, о том, что только что дрались, и мускулы их расслабились. Оба одновременно вышли из сарая и остановились у дверей, запрокинув вверх голову.

Небо на западе немного прояснилось, мерцали звезды. Не видя самолетов, ребята угадывали направление их полета по короткому угасанию звезд. Рокот отдалялся, растворяясь в шуме ветра.

Оба вернулись в сарай.

— Еще будем драться или с тебя хватит? — спросил Янек.

— Нет, хватит, глупо все это. Моя война, твоя война — одна война. Бери мой трактор, когда я уйду на фронт.

Они замолчали. Янеку хотелось объяснить Григорию, как близко касается его война, бушующая где-то далеко на западе, в десяти тысячах километров отсюда. Но он не знал, с чего начать, и боялся, что ему трудно будет облечь в слова то, о чем он думал.

— Ребята! — позвал их в это время старик.

Они обмыли руки в керосине, обтерли их мокрой землей, потом сполоснули водой из-под желоба. Захватив лампу, вошли в избу. Здесь на столе уже лежали теплые ржаные лепешки, а на жестяной тарелке дымилось приготовленное мясо кабана.

Поели в молчании. Потом Янек принес закопченный чайник, налил в две кружки чаю, а у третьей остановился.

— Чай горький. Сахар у нас кончился. Будешь пить?

— У меня есть немного, — ответил Григорий, достал из кармана тряпочку и развернул. — Один кусок остался. Дай нож!

Он расколол сахар черенком, дал каждому понемножку. Пили, положив кусочки за щеку.

В углу проснулся Шарик и стал попискивать. Тракторист сгреб на ладонь сладкие крошки, прошел в угол и радостно произнес:

— Такой маленький, а дерзкий. Лижет сахар, как большой, да еще зубами пальцы мои пробует.

Осчастливленный щенок весело залаял, завилял хвостиком. Янек наблюдал за ним с улыбкой некоторое время, потом принес тулуп, расстелил его на лавке и сказал Григорию:

— Ложись, спи. Остальное я сам доделаю.

Саакашвили расстегнул ремень, разделся и, подложив руку под кудрявую голову, проговорил сонно:

— Сон после работы — хороший сон. Тепло тут, мягко, над головой не капает, а все-таки поспать по-настоящему можно только у нас, в Грузии. Там, бывало, ложишься, ставишь около себя кувшин вина; двери открыты настежь, ночь входит в дом, звезды входят в дом…

— Через дверь или через сон?

— Как звезды входят? И через дверь, и через сон. Это все равно.

В избе наступило молчание. Старик решил закурить, протянул руку за газетой, лежащей у лампы, но не достал. Янек поднялся, чтобы подать ее старику. Бросив взгляд на сложенную бумагу, он вдруг задержал ее на ладони.

— Я возьму ее себе? — спросил он старика.

— Ты что? Курить хочешь?

— Нет, я вам другую газету принесу. Ладно?

— Ладно, — согласился охотник.

Янек спрятал газету на груди, в тот самый карман, где лежали тигриные уши. Посмотрел, не нужно ли еще чего сделать в избе, но старик махнул рукой, показывая, что он может идти.

Теперь он был наедине с трактором в пустом сарае. Заложил новые вкладыши в подшипник, смазал их маслом, поставил на место и, крутнув два раза рукояткой, снова вынул. При свете лампы он увидел, какие части серебристого сплава точно подходят к форме коленчатого вала: в углублениях остались следы масла. Острым плоским ножиком он снимал аккуратные, тонкие стружки мягкого металла, подгоняя части друг к другу.

Эту операцию он терпеливо проделал во второй, третий и пятый раз, пока вся поверхность не стала гладкой и чистой, равномерно покрытой тоненькой пленкой масла. Его так и подмывало заглянуть в ту газету, которая была спрятана у него в кармане, потому что в избе он прочитал всего два слова из того, что его заинтересовало, но он решил, что сделает это только после работы, когда все закончит…

Дождь утих, и сквозь щель в крыше теперь стал виден острый рог молодого месяца, повисшего над горами. Янек задумался. Тот ли самый это месяц, что несколько лет назад касался верхушек мачт на судах, стоявших в порту? Тот ли это месяц, который отражался в водах залива и Вислы, рукавами сбегающей в море?

Тихо скрипнули от ветра двери сарая. Этот скрип заставил Янека вздрогнуть и отвлечься от своих умелей. Он снова залез под трактор, в последний раз поставил подшипники. Подвесил картер, залил масло. Запустив мотор, дал поработать ему на малых оборотах. Потом выключил зажигание, подождал, пока стечет лишняя смазка, и через отверстие просунул руку в картер, пальцами нащупал подшипник, чтобы определить, не греется ли он. Все было в порядке.

Когда-то, в то время, которое Янек называл словом «раньше», он в таких случаях подходил к отцу и говорил: «Готово». И тогда отец вставал и шел смотреть. Проверял придирчиво, независимо от того, был ли это медвежонок, которому Янек пришил новую лапу, модель самолета или велосипед. Потом он выпрямлялся и с улыбкой, светившейся в его серых глазах, протягивал сыну руку и говорил: «Хорошая работа».

Так было «раньше». С тех пор как Янек остался один, минуло уже почти четыре года. Он вдруг почувствовал, как устал за эту бессонную ночь, как болит шея после борьбы с Григорием. Невесело улыбнувшись самому себе, Янек подумал, разбудил ли Григория шум мотора, или он спит крепко и сладко, так, как спят у них в Грузии, и к нему во сне спустились с далекого неба грузинские звезды.

На дворе похолодало, и у самой земли, под деревьями, под изгородью, бесшумно полз от реки предутренний туман.

В сенях Янек погасил лампу, понюхал ладони, которые все еще пахли металлом, маслом и керосином, хотя он и мыл их долго. Осторожно придерживая дверь за скобу, чтобы не заскрипели петли, он на носках вошел в избу. Подойдя к печке, щепкой, обугленной с одного конца, сгреб в сторону с красных головешек пепел, достал из кармана газету и осторожно развернул ее.

С правой стороны газеты, внизу, как раз в том месте, которое его больше всего интересовало, не хватало клочка. Приблизив к глазам газету, Янек придвинулся к тлеющим углям и, почувствовав на лице исходящее от них тепло, стал читать.

— Янек!

Он вздрогнул. Значит, старик не спит.

— Что, Ефим Семеныч?

— Прочитай вслух. Этот спит без задних ног, его не разбудишь.

Янек заколебался. Почувствовал, как кровь прилила к голове, словно его застали на месте преступления. Прошла томительная минута, прежде чем он овладел собой и начал читать:

— «Сообщение о согласии Советского правительства на формирование польской дивизии… — Конца заголовка не было, а потом мелким шрифтом шло: — Совет Народных Комиссаров СССР удовлетворил ходатайство Союза польских патриотов в СССР о формировании на территории СССР польской дивизии имени Тадеуша Костюшко для совместной с Красной Армией борьбы против немецких захватчиков. Формирование польской дивизии уже…»

Янек отодвинулся от углей, медленно сложил газету и произнес:

— Это все. Немного не хватает, оторвано.

Снова в избе воцарилась тишина, только слышно было, как ровно и спокойно дышит Григорий Саакашвили, тракторист из Грузии, да время от времени тревожно попискивает во сне Шарик, тоскуя, видимо, по материнскому теплу Муры, которая так внезапно исчезла из его жизни. Молчание длилось долго. Наконец старик спросил:

— Останешься, пока я на ноги не встану?

Янек подошел к нему, присел на край лавки, застланной шкурами.

— Останусь.

— До первого снега заживет, а тогда я уж смогу сам ходить, не задержу… — Охотник говорил медленно, неторопливо. — Считай, уже почти два года, как мой Ваня на войну ушел. Постарше тебя был, да ты помнишь его… Только пуле все равно, кто старше, кто моложе… А удерживать тебя не стану.

Старик положил шершавую широкую ладонь на колено Янека и замолчал.

— Пора Григория будить. За окнами уже сереет, — сказал Янек.

— Пора, — согласился старик.

Но Янек не двинулся с места и, продолжая сидеть, неподвижно смотрел на угасающий в печке жар.

— Ефим Семеныч, я к вам, может, вернусь потом, после войны. У меня ведь никого…

— Брось… — спокойно возразил старик. — Матери нет, а отец, глядишь, еще найдется… Как уходить будешь, дам тебе рукавицы в дорогу, теплые, мягкие, из енота сшитые… А уж коли случится, что отца не сыщешь, все едино не вернешься, со своими останешься. Газета, что читал, для тебя не простой клочок бумаги, а ровно крик диких гусей осенью. Тут уж ничего не поделаешь, в свою сторону лететь надо.


1. Тигриные уши | Четыре танкиста и собака (перевод Кашкуревич Л.) | 3. Эшелоны идут на запад