home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



32. Сев

После выстрела осколочным снарядом по гребню скалы Кос с минуту смотрел, как падают поднявшиеся вверх от взрыва куски дерна и камни, как рассеивается пыль, а потом приказал открыть люки. Прибежал плютоновый, вскочил на броню, показал белые зубы на покрытом пылью лице и, хотя мотор не работал, громко заговорил:

— Всыпали им по первое число, а они даже сдачи не дали.

— Никого из наших не зацепило?

— Один убит. — Он сразу помрачнел. — В самом начале. Кто мог ожидать, что такая банда бродит по тылам…

— Десантники. Их ночью выбросили.

— Я сейчас посты выставлю.

— Не стоит, до темноты они не вернутся.

Плютоновый осмотрелся и вдруг забеспокоился.

— А там кого снова несет?..

На противоположном берегу появились кавалеристы и, придерживая коней, начали спускаться к реке.

— Это, наверное, тот, которого мы ночью уже раз встречали, — сказал Густлик. — Кухмистр Кобита…

— Задал бы тебе жару вахмистр Калита, если бы услыхал, что ты про него сейчас сказал. — Кос, кивнув головой, добавил не без насмешки: — Опять улан опоздал.

Пока они так разговаривали, солдаты, не дожидаясь приказа, стали наводить порядок во дворе фольварка — перевязывать раненых, собирать разбросанное снаряжение, готовить подводы в дорогу, запрягая в них коней, которых выпрягли на время боя. Со стороны стерни возвращались два солдата, согнувшиеся под тяжестью трофейного оружия. Каждый нес по нескольку автоматов, дерюжные сумки с запасными магазинами и связки гранат. Самый низкорослый, словно пса на поводке, волочил за собой ручной пулемет.

— У немца им было бы что курить, — сказал Вихура, который вылез из танка и стоял около башни, обхватив руками еще теплый ствол пушки.

— Кому? — заинтересовался плютоновый.

— Вашим. Вот этим, что железки тащат. Так, на первый взгляд, сигарет на сто будет.

— У тебя голова не болит? — спросил Густлик.

— Нет. А с чего?

— А с того, что глупости мелешь. Кто к пороху не привык, тому один запах его голову мутит…

— Это, может, тебе мутит! — разозлился капрал и достал из нагрудного кармана большой пожелтевший лист. — Читать умеешь?

Кос, Елень и плютоновый с обоза склонились над листовкой, озаглавленной «Бойтеваффен», что в переводе с немецкого означало: «Трофейное оружие». Эту бумажку немецкое командование предназначало для своих солдат. Из нее следовало, что каждый, кто сдаст трофейную винтовку или автомат, получит пять сигарет; за ручной пулемет — десять, за тяжелый миномет — двадцать. Ценник касался и еще более тяжелого оружия, включая и ракетную установку, известную под названием «катюша» (сто сигарет), а также самоходные установки и танки.

— Тэ-фирувддрайсиг, — прочитал вслух Густлик, — фирциг флашен спиритуозед… — Ты бы хотел, антихрист, танк «тридцать четыре» за сорок бутылок водки продать? — спросил он и, не дожидаясь ответа, замахнулся рукой.

Капрал едва успел отскочить по другую сторону орудия, заслонив голову рукой.

— Оставь, — придержал Кос Еленя и строго опросил Вихуру: — Где ты это нашел?

— В сарае, где машину ставил.

— Выбрось.

— Зачем? Мне такой порядок подходит. Чего солдату задарма носить?

— Ты, дурило, не разумеешь разве, что они такой орднунг придумали теперь, когда не то что трофейное, а и свое оружие в кусты закидывают и едва портки на себе придерживают? — вмешался Елень.

— Ну ладно, выкину, нечего меня учить. — Он разорвал листок пополам.

— Так лучше, — рассмеялся плютоновый. — Бумага никчемная, даже на курево не годится… Ну, мне пора. — Он спрыгнул на землю и пошел к своему обозу.

— Как они отъедут, — тихо сказал Вихура, — нужно посмотреть, что там, за свежей кладкой. Взять лом да развалить…

Густлик протянул руку, снял у него с головы шлемофон и показал в угол двора. Между кирпичной стеной и сараем на свежезасыпанной могиле двух солдат был поставлен крест, сбитый из штакетника.

— Едем на место, — приказал Кос.

Вихура пожал плечами и, не сказав ни слова, полез в люк.

Танк отъехал с боевой позиции под яблоней, задним ходом двинулся в тень к стене риги.

Когда мотор выключили и над двором утих его рокот, Черешняк въехал верхом на коне без седла.

— Ну как? — спросил его плютоновый.

— Семнадцать убитых коров, не считая моей, — печально ответил Томаш, спрыгивая на землю с потного мерина. — Да и осколками покалечено много.

— Не горюй. Приведу тебе не хуже той.

Томаш на широко расставленных ногах стоял рядом с конем, опершись плечом о шею животного, и, перебирая пальцами гриву, со слезами в голосе говорил:

— Я понимаю, что к людям они жалости не имеют, но чем же скотина виновата? Из минометов по коровам бьют…

— Что мы отобрали — то наше. А то бы они, изверги, уничтожили все, если б смогли.

Застучали копыта по брусчатке улицы. К фольварку рысью приближался покрытый пылью победный эскадрон. Его вел Калита, следом за ним ехал Саакашвили с саблей на боку. Один подкрутил, другой пригладил усы. Оба одновременно спрыгнули с коней, а вахмистр поздоровался с подошедшим Косом и командиром обоза.

— Порубили мы тех, что из-под вашего ствола убежали. Немного осталось. — Вахмистр показал на восьмерых пленных, которых уланы как раз вводили во двор.

Шарик, который помогал их конвоировать, подбежал к Янеку, заскулил и замолчал, почувствовав прикосновение руки хозяина.

Три командира направились к пленным десантникам. За ними Томаш, Вихура с Лидкой, а в конце Григорий рядом с Еленем, который недовольно ворчал:

— Что за железку прицепил к боку? Сними ее!

Немцы стояли в две шеренги, понурые, но с видом непокорным. На правом фланге — офицер, рядом с ним — лесничий, сзади за лесничим — фельдфебель с лицом в синих крапинках от пороха. Долгое время длилось молчание, оно становилось все более тяжелым и злобным. Нараставшая годами враждебность, кровь и обида разделяли этих людей с окаменевшими лицами, стоявших друг против друга. Страх и усталость больше всего исказили лицо лесничего. Гнев легче всего было заметить на лице Томаша, который тяжело дышал, то сжимая, то разжимая кулаки.

— Ночью они посветили пожаром, показали дорогу, — объяснил Калита.

— И потом уже мы по свежим следам… Интересно, что они тут искали, что среди бела дня в атаку пошли?

Янек снял планшетку, висевшую на боку у офицера, заглянул в нее.

— Он сумел выбросить карту или уничтожить, — произнес Кос, а потом по-немецки обратился к пленным: — Вас зухтен ир хир?21 Вопрос он задал спокойно, но твердо. Пленные не отвечали. Даже не пошевельнулись, будто не слышали этих слов. Янек ждал, по очереди глядел на их лица и вдруг показал на лесничего.

— Ты.

Тот вздрогнул, побледнел и, захваченный врасплох, медленно заговорил по-немецки:

— Унтер дер эрде ист хир…22 Глухо охнув, лесничий неожиданно переломился в пояснице, ноги у него подкосились, и он рухнул вниз лицом на землю. В спине под седьмым ребром у него торчал вогнанный по самую рукоятку десантный нож. Зеленый мундир быстро темнел от крови. Кос вытащил пистолет и, направив на остальных пленных дуло, перевернул лесничего на бок.

— Готов. Этот, в крапинках, прямо в сердце его ударил, — сказал он, глядя на напрягшегося, чуть пригнувшегося фельдфебеля, ожидавшего выстрела из пистолета.

— Осрамили вы меня, — обратился вахмистр к своим. — Вас, как детей, можно обмануть. А ну еще раз обыскать и все, до последней крошки, вывернуть…

Десантники без приказа подняли вверх руки, а два улана подбежали к ним выворачивать карманы. Все, что находили, они бросали на плащ-палатку, расстеленную на земле перед пленными.

Среди перочинных ножей, тряпок, перевязочных пакетов, сигарет и спичек блеснуло золото. Плютоновый наклонился, поднял крестик и с неподвижным лицом показал другим:

— Этот крест мой отец на шее носил.

— Не успели мы… — объяснил вахмистр. — Его сторожка догорала, — показал он на убитого лесничего. — Мы опоздали, наверно, на полчаса…

Томаш, все время стоявший молча, глухо охнул, словно в нем что-то оборвалось, и внезапно бросился на десантников. Размахивая обеими руками, он свалил на землю фельдфебеля и капитана, прежде чем те успели заслониться.

— Что ты делаешь? — закричал Григорий.

— Рядовой Черешняк! — крикнул Янек.

Густлик вышел вперед, схватил его за руку.

— Стой!

Тот, словно помешанный, вырвался от Густлика и, ударив кулаком в челюсть еще одного десантника, сбил и этого с ног.

— Черт! — выругался Густлик и, перерезав Черешняку дорогу, дал ему тумака в живот. — Нельзя, — говорил он, держа его за плечи, чтобы тот не упал после такого удара.

— Новый солдат, — попытался объяснить Кос. — Всего четвертый день в экипаже.

— Гм, новый, непосредственный, — сказал вахмистр. — Я бы его наказал, посадил бы на хлеб и воду, а потом представил бы к званию. Ничего, что он их немного того… Вечером в штабе армии они будут поразговорчивей.

— Сегодня вечером?

— Это отсюда недалеко. — Командир эскадрона кивнул головой, глядя не без удовольствия, как медленно поднимаются с земли побитые десантники и как фельдфебель размазывает по своей бандитской роже кровь, текущую из носа.

— Нам тоже в ту сторону. Можем вместе ехать. Посадим их в грузовик.

— Согласен. Только сначала коней надо напоить, и трогаться можно будет.

Вахмистр отошел к Колодцу, а Кос остановился около плютонового, который не отводил взгляда от отцовского крестика, держа его на ладони.

— Мы поехали.

— Поезжайте, — ответил солдат, словно выйдя из оцепенения, и подал руку Янеку.

— Возьмете этого пацаненка?

— А где он? Франек! — позвал он. — Я говорил, что не могу…

Из-под брезентового навеса одной из подвод высунулась светловолосая голова парнишки.

— Я тут.

— Где этот маленький немец?

— Тут, — ответил Франек. — Он со мной будет спать и с конями управиться поможет.

— Ну хорошо. — Плютоновый улыбнулся. — Пускай остается.

Минуту спустя казалось, что он и Кос вот-вот обнимутся, но оба были слишком молоды, чтобы не смутиться, поэтому отдали друг другу честь и каждый пошел в свою сторону.

— Строиться к маршу! — крикнул плютоновый.

Около танка, на досках, положенных у стены риги, корчился Черешняк, держась руками за живот. Григорий, опершийся о лобовую броню, Густлик, стоящий около башни, и Лидка, которая сидела у открытой дверцы кабины грузовика, — все слушали Вихуру. Шофер копался в моторе и одновременно рассказывал:

— …Только всего этого мало. Представьте себе, что ночью он меня сменяет на посту и начинает заливать, как он около Шварцер Форст переплыл речку и перерезал кабель и потому фрицы не смогли взорвать заминированный мост. Я ему сказал, чтобы он своей бабушке рассказал, когда вернется в деревню…

— Перестань, Вихура, болтать. Как только уланы напоят коней, мы едем вместе с ними.

— Корову отдали, за конями будем теперь плестись… Я бы проверил, что за стена в этой риге, и догнал бы.

— Погодите, — перебил Густлик и, спрыгнув с танка, подошел к Черешняку. — Ты чем это кабель перерезал?

Не поднимаясь, Томаш без слов полез в карман и подал садовый нож, невзначай вытащив конец кабеля. Елень наклонился и вынул большой моток.

— Водонепроницаемый, — сказал он, внимательно осмотрев кабель. — На что он тебе?

— Да так. — Он пожал плечами. — Провод всегда может пригодиться.

Елень раскрыл нож, провел пальцем по острию, нащупав на нем две маленькие щербинки. Потом подал нож Косу.

— Правда.

Вихура и Григорий, приподнявшись на носках, наблюдали за внимательно рассматривавшим кабель Янеком через его плечо.

— Рядовой Черешняк, — назвал он его негромко, а когда тот встал, сержант протянул ему руку. — Спасибо.

— Вон ты какой! — Григорий схватил его за плечи, посмотрел ему в лицо.

— Отцепи саблю, глупо выглядишь, — заметил Григорию Кос.

— Сейчас сниму.

В этот момент Вихура пошел к грузовику и вернулся, неся в обеих руках гармонь.

— Бери. Твоя.

Черешняк, еще продолжавший дуться, вдруг не выдержал.

— Ладно, буду вам играть, — пообещал он, глядя в сторону танка.

— Давай руку, мир. Тем вином из дворца запьем.

Протянутая рука Густлика повисла в воздухе.

— Нет, пан плютоновый. — Томаш покрутил головой. — Мне пленных нельзя было бить, но и такого права нет, чтобы солдата…

— Посмотрите! — крикнула Лидка, показывая на двор фольварка.

Из ворот выезжал обоз. Рядом плютоновый, командир интендантского отдела, верхом на коне приветствовал, махая рукой, танкистов.

Под навесом последней подводы, свесив ноги, сидели оба парнишки — Франек и немец-найденыш, они что-то пытались объяснять друг другу. Григорий, придерживая саблю, побежал за ними.

— Забудь, — обратился Густлик к Томашу.

— Не забуду, — ответил упрямо Черешняк и даже головы не повернул.

Через открытые ворота он смотрел на стадо, отправляющееся в путь, на подводы, тянувшиеся за ним.

— Лягушку им дал на дорогу, заводную, — объяснил запыхавшийся Григорий, вернувшись к своим.

— И саблю нужно было, — буркнул Елень.

Денек выдался погожий — солнце светило не очень горячо, дул слабый ветерок, нежно пахла зелень. Солдаты разлеглись вдоль канавы, несколько человек о чем-то толковали, а остальные, подремывая, слушали пересвистывание птиц в сосновой роще.

Они ожидали здесь, чтобы поймать попутную машину и добраться до своих полков. Каждый давно уже отыскал на дорожных указателях табличку с фамилией своего командира, и толстощекая регулировщица обещала, что как только будет возможность… Большинство частей уже направилось в сторону Одера, и здесь, к югу от Колобжега, движение было небольшое. Солдаты недовольно посматривали на грузовую машину, около которой возился шофер с руками, по локоть выпачканными смазкой. Не было похоже ни на то, что ему удастся скоро исправить поломку, ни на то, что кто-нибудь подъедет.

Все сразу подняли голову, когда из-за поворота проходившего через лес шоссе послышался низкий рокот мотора, грохот гусениц и стук копыт.

— Что за чертовщина? — спросил молодой солдат с рукой на перевязи.

— Наверное, танк на лошадиной тяге, — сострил рослый сержант и прислонил к уху ладонь, чтобы лучше слышать.

Поворот еще не позволял видеть, кто приближается, но все уже услышали веселые, задорные звуки гармони и припев, то ли уланский, то ли казацкий, может, из времен княжества Варшавского, но уже побывавший во многих переделках.

Солдаты поднялись, чтобы увидеть, кто это едет и такую песню распевает.

Показался один усатый кавалерист, видно, командир, а за ним — уланы. В первой тройке ехал гармонист в сдвинутом назад танковом шлемофоне, а по бокам — обладатели самых мощных глоток в эскадроне.

За лошадьми солдаты увидели корпус танка и поняли, откуда шел глухой рокот и почему на голове у гармониста шлемофон.

Желтым флажком замахала уланам девушка на перекрестке, кто-то захлопал в такт песне, а эскадрон проезжал с музыкой, с пением. За ним двигался танк, дальше грузовик с пленными, а в самом конце скакала с готовыми к стрельбе автоматами еще тройка всадников — они по-разбойничьи присвистывали, отделяя свистом куплет от куплета.

Перекресток остался позади, голова колонны поднялась на взгорок. Гармонь браво выводила припев между куплетами, но вот вахмистр приподнялся на стременах, обернулся назад.

— Эскадрон… — музыка и пение прекратились, — стой!

Одновременно остановился и танк. Калита подъехал ближе.

— Немного отдохнем. До штаба не больше часа езды, а тут уже наши полки расположились, — обвел он рукой полукруг, показывая полосы на полях, почерневшие под плугами, и на группы работающих вдали солдат.

— Кто пашет? — спросил Кос.

— Мы, — ответил вахмистр. — Наша бригада.

— В любой день дальше двинемся.

— А мы же не для себя. Для тех пашем, кто сюда придет, чтобы здесь жить.

Густлик молча слез с брони, перепрыгнул через канаву и зашагал прямо в сторону ближайшего вспаханного поля, где у первой борозды стояла подвода из обоза, а на ней лежали в два ряда мешки. Следом за Еленем поспешил Черешняк вместе с гармонью. Они почти одновременно подошли к полю.

— Здравствуйте, — козырнул Елень.

— Здравия желаем, пан плютоновый, — ответили два солдата, управлявшие подводой.

— Зерно? — дотронувшись до мешка и наклонив его к себе, спросил Елень.

— Зерно.

— На сев?

Густлик, а за ним Томаш, положивший гармонь на подводу, но локоть запустили руки в мешок.

— На сев.

— Дайте и нам немного.

— Можно.

Они помогли друг другу перевязать попоны через левую руку. Уланы подбежали насыпать рожь.

Томаш и Густлик с просветлевшими лицами встали у края пахнущего свежевспаханной землей поля. Томаш наклонился. Густлик набрал горсть и полукругом рассыпал по земле, согреваемой солнцем, и пошел вперед, рассеивая зерно.

Чуть позади него сбоку шел Томаш. Оба ритмичными движениями рук бросали зерно в землю. Они старались не для себя, а для тех, кто должен был сюда приехать, чтобы жить.


31. Кавалерийская атака | Четыре танкиста и собака (перевод Кашкуревич Л.) | 33. Встречи