home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1920–1932, с. Сумской Посад, Белое море

Добро ль тебе было, друг мой Ванечка, словами разными увлечься. Что язык да язык, все мы так говорили, да только тебе вдруг казаться стало, что пропадет зазря, незаписанный буде. Потому что люди уходят, а вместе с ними и язык теряется. Вон Феодора колченогонькая умерла, так теперь никто воплей да плачей ее повторить не может. Хорошо ты успел, записал на бумаге. А как плачи-то старые пригодились потом, в новом времени.

А меня ты учил всё, помнишь:

– Что тебе, Колямба, рыба одна на уме, семга твоя? Слова эвон интереснее материального всего, вроде нету в них ничего – а дух несут, хранят, словно памятник людским поколениям.

Мы вместе с тобою тогда по юношеству путешествовали по берегам да деревням окрестным.

– Да и семга знаешь сколько имен имеет старых?

– А то не знать, – я тоже вглупе оставаться не хотел, – сейчас по пальцам перечислю тебе: залёдка, закройка, межень, тинда, листопадка.

– Чего, всего пять знаешь? А еще семужник, – смеялся ты надо мной, заспорливым. – А их шестнадцать было у стариков. А ветра-то знаешь по-нашему, по-старорусскому все?

– Ну уж ветра любой помор перечтет без запинки, жизнь от этого часто зависит – поймать да определить вовремя, какой грядет. Тут уж я вовсю старался: всток, полуношник, сивер, побережник, русский, обедник, шелонник.

– А мне дед Иван вон чего рассказал, поговорку старую: у шелонника жонка баска[28], на обночье к ней спать уходит.

И радовался ты, как ребенок первому улову хорошему, словно добычей рыбною закрома свои словами наполняя.

– У снега двенадцать имен есть, зависит от времени, да места, да состава его – плотный, рыхлый, голубой ли, розовый. Да у льда – десять.

– А берега да острова наши, – тут уж я тоже увлекался азартом его, – Летний, Зимний, Карельский, Онежский, Терский.

– Серебрянка-остов, Пудинка, Парус-камень, Сковородный, Водохлебиха.

– Виловатая Луда, Сугрёбный, Сыроватка, Большой Робьяк да Малый, Большая Варбулда, Нахконица.

Как игра у нас становилась, кто больше названий вспомнит, очень уж красиво да смешно они у нас называются:

– Одинчажный мыс, Луда Скотеконская, Карбас луда, Соностров, Голомяные Юзменги, Пежостров, Кишкин. – Это уже к Керети нашей близко.

Но ты побеждал меня всегда и здесь:

– Тот же дед Иван сказал, помнишь Сидоров остров, там залудье есть такое мелкое, грязное?

– Помню, конечно, там бакланов полно всегда, сидят на баклышах в ожидании случайной пищи, словно неряхи нежалимые.

– Так сказывал, у стариков – Сидорасово залудье называлось.

И падали на траву от хохота, так нам название это смешно сделало. И валялись потом, дух переведя, на небо глядючи, как облака горнии по нему бегут, легкие и невозможные, словно счастье жизни продолжительное.

Отец твой, кормчий знатный, от зуйка[29] до капитана ледового дошедший, уж на что мудр да суров был – но и он тебе добро на собирание твое дал. Хорошее дело затеял, сын, говорит, хоть и хотелось мне, чтобы ты к морю был ближе, а словесное море не вмене важно. Обычаи да слова старые помнить нужно, от многих бед и соблазнов они спасали. Занимайся, помогай тебе Бог.

А ты и рад стараться, сначала сам учился, самоучкой, как словари до тебя составляли. Ничего сложного, казалось, пытливый ум всё осилит. Как казалось, так и оказалось. Пошло дело у тебя. Старикам да старухам внимание дорого, да и человек свой, не чужой, можно не таиться. Опять же, старый обряд семья чтит. И полнился словарь твой, аж мне завидно стало, как ты светился весь, когда первую книжку сделал, сам переплел, тоже научился. Любимое дело само к рукам тянется. А потом и ответ на послание твое пришел из института культурного – важное дело делаете, молодой товарищ, самородок вы наш. Ты и впрямь святиться начал тогда, как самовар позолоченный. Но нет, не гордился, радовался. Со мной делился – смотри, говорил, ну не сказка ли, не красота ли в языке нашем. Фольклор по-научному называется. И рассказывал часами, читал из тетрадок своих слова, позабытые было:

Кряж – 1) Гладкий луг некочкованный; 2) Короткое бревно; 3) Плотный человек, коренастый.

А я по этому кряжу

Остатню зимушку хожу.

Все люди тебе радовались, свое охотно рассказывая. Только матушка твоя не в спокое была. Провидицей слыла она, да, видать, и оказалась. Уж красива в молодости, не налюбуешься. Я всё, помню, картинку у вас в избе фотографическую смотрел. Сидит она там, как богородица-красавица, – лицо светлое, взгляд ясный, улыбка чуть заметная на губах. Да во всем лице боль-предчувствие какое-то. На коленках ты у нее, года три тебе, в расшиванке холстяной, по воротку да рукавчикам – с узорами. Смотришь в камеру любознательно, тоже знаешь красоту мира. И боль его. А ручки накрест сложены, в перетяжечках. А ножки толстенькие, пяточки видны. Вместе ножки сложены, к одной одна. Так мне карточка эта нравилась у вас, будто икона на стене она висела. Отец твой походя шутковал – вот, грит, Богородица с сыном божиим. А матушка сердилась в ответ, не любила такого, страшилась – походя ходи, грит, не кликай беду. Но сама уже чувствовала, занятий твоих пугалась – не надо, Ваня, говорила, выше людей лезть, не надо себя показывать. Слишком в замете будешь – зверю выбрать легче. Придет зверь железный, черный, кожаный – а ты на примете сразу. Ах, оставьте, мама, ты в ответ всегда смеялся, я про людей пишу, про дела прошлые, славные. Кому от того вред может, всем польза только. Двенадцать книжек со словами, оберегами да поговорками у тебя уже было…

Свадебку вашу хорошо сыграли, всё по дедовским обычаям. Рукобитье и пр.

А как ты радовался, когда Аннушка у вас родилась! Первый раз тебе показали, ты и замер весь, дохнуть не смел. Дали сверток одеяльный, а как держать – ты и не знал. Неловко взял, осторожно, драгоценность свою хрупкую, мягкую, беззащитную. Жонка гордая на полатях лежала, сильная. «Чего трусишься, – говорит, – посмотри на девку свою». Ты уж и не знал, как одеялка край отогнуть, что конверт тот закрывало, в котором письмо Божье вам и всем, весточка благая. Потом изловчился одной рукой к себе прижать потихонечку, другой – приоткрыл норку, затаившись весь. А оттуда на тебя два глаза голубых огромных внимательно глянули так, что захолонуло всё внутри, и в груди защемило, в глазах защипало – свое, родное существо на тебя доверчиво глядело, преданное тебе в заботу и владение. Не удержался ты, носом шмыгнул от полных чувств, так жена насмешничать – чего разнюнился, герой, сам делал, сам получай. Думай теперь, как кормить нас будешь, двое теперь нас у тебя.

А чего кормить – со дня на день обещал тебе институт научный за книги твои заплатить. Понравилось им сильно. Уж и хвалили, нахваливали. Мы теперь вас, Иван Матвеевич, на должность возьмем как сотрудника, на оплату постоянную. Вот новые времена! Крестьянин, помор – да сотрудником института станет. Гордо у тебя плечи расправлялись, как думал это, с дочкою возясь да подращивая. Она смышленая такая была, вся в тебя, да в мамку свою – красавица. Нарадоваться оба-двое на нее не могли. И здоровенькая была, и бойкая, и ласковая. Русские дети – они лучшие в мире, их люби – не перелюбишь, не наколышешься, дролечки таки.

Институт твой немного подводил, всё тянул да тянул с оплатою. Да ты верил всё, ждал, подрабатывал где мог, а сам писать да собирать язык родимый не переставал. Туговатенько жили, да с надеждою. Так год прошел-пролетел в счастии. Другой миновал. Пришли за тобой, когда дочке только три исполнилось…


Хорошо, отца твоего к тому времени море взяло – не вернулся он с последнего зимования. Горевали вы сильно о нем, а хорошо потом оказалось – не вынес бы он такого, не отдал бы тебя, против силы бы пошел безнадеянно. Трое их было, на лошадях. Три всадника. В кожанах черных, из чертовой кожи. Вошли, не стучась, как хозяева. Матушка твоя мне потом сказывала – ты болел тогда, лежал, снега ногами намесивши по деревням окрестным. Подняли с постели тебя, всего мокрого, как из моря вынырнувшего, дышащего тяжело. Пока в записях твоих копались небрежно, молчали мать твоя да жена. Потом закончили, старшая спросила – что за вина у сына. «Антисоветская агитация, – говорят. – Не интересуется он у тебя, старуха, новой жизнью, всё по старым словам шурудит. Неспроста это, вот в институте научном том целая банда вредителей схоронилась. А он у тебя, старуха, тоже с ними в связи. Краеведы, мать их».

В это время Аннушка в комнату забежала, на колени тебе забралась. Сидела мышонышем испуганным, только сердечко колотилось, аж чувствовал ты. «Папка, с кем я теперь буду жить?» – у тебя спросила тихонечко. «С мамкой, дролечка моя», – ты ответил. Повели тебя трое черных, брат, а взади трое белых стояли молча, глядели. Не кричали, не голосили, поморкам на чужих не пристало.

Жонку твою через полгода забрали.


2005, урочище Кювиканда | Голомяное пламя | Ино чюдо преподобнаго бывшаго