home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2005, урочище Кювиканда

Вспомнилось, как в детстве, том, до страха еще, любил Гриша ходить с отцом в продуктовый магазин. Там подвешены над прилавком были разноцветные стеклянные конусы. Узкой частью вниз висящие, они были разноцветны не сами по себе. Живительный, разный, разнообразный, в них плыл фруктовый сок. Обычно конусов этих было три – с яблочным, томатным и каким-нибудь тыквенным соком. Но тогда, средь советской серости, какими яркими, какими необычными и чудесными казались они ему. Яблочный он не очень любил, тем более тот всегда был с противной, липко обволакивающей горло мякотью. Тыквенный – тот подавно, и за сок его не считал, так, отдельное украшение. А вот томатный – да! Ярко-красный, торжественный, словно флаг страны (правда, мама всегда говорила – нам бы, дуракам, красненького побольше), сок жил внутри стеклянного конуса своей спокойной жизнью, пока отец не пробивал в кассе чек, и степенная продавщица не подставляла стакан под маленький вентиль внизу, и из конуса не начинала бежать тугая, плотная струя, наполняя граненый. В конусе сок тоже убывал, но гораздо медленнее, чем наполнялся стакан, и Гриша с интересом следил за разной этой скоростью, пытаясь понять и быстро понимая – почему она разная. А еще рядом со стойкой стояла солонка с горкой белой соли, на которую кто-то неаккуратный несколько раз капнул красным. Рядом с солонкой – стакан с водой, в нем торчали, томились без дела алюминиевые чайные ложки. Нужно было взять одну, царапнуть затвердевшую соль и бросить комочек ее в стакан. Она погружалась медленно, не сразу, словно с каким-то сопротивлением – белое в красном, и тогда нужно было притопить соль сверху ложкой и долго мешать, позвякивая по стеклянным стенкам. Почему-то весело было это делать. После всего ложка ставилась обратно в стакан с водой, она сама уже была непрозрачной, красной и в этом какой-то неприятной, словно стремилась подделаться под благородный томатный сок.

И когда можно было пить – отец доставал из бумажного пакета купленную заранее сладкую булочку. Обсыпанная сахарной пудрой, она была восхитительна сама по себе. Но если запивать ее соленым томатным соком – наслаждение. Гриша часто потом в разные минуты жизни вспоминал эти походы в магазин с отцом, за соком и булочкой, и никак не мог понять – почему? Что в этом такого особенного. И как-то совсем неожиданно вдруг подумал – может, это и есть главное русское чувство: когда становится сладко, то вслед за этим сразу следует соль. Чтобы не пересластить, не ослабить дозволенностью, отрезвить. И как это чувство прививается с детства – эта постоянная готовность к соли после сладости. И как оно, совместное, все-таки острее, вкуснее простых чувств, что, разложенное на две составляющие, теряет гораздо, неизмеримо больше, чем просто поделенное пополам. Соль и сладость вместе, заодно, одно сразу вслед за другим, неразрывно. И знание, что так будет и бывает всегда – соль вслед за сладостью, – делает тебя гораздо, не в два, во много раз сильнее и быстрее, позволяет быть готовым, выживать. Соль за сладостью. Соль за сладость.

Пока Гриша мечтал у костра, подошел Михаил. В руке он держал большую алюминиевую миску с икрой.

– Ну чего, икорки поедим? – Приятно заранее знать ответ.

– Поедим, – радостно отозвался Гриша. – Соленая?

– Да нет, не успел еще. Сейчас «пятиминутку» сделаем. Знаешь как? – Михаил словно опять проверял Гришу.

– Нет, не знаю.

– Я знаю, я знаю, – засуетился Елисеев. – Я очень люблю делать икру!

– Ну, ты и про чистку рыбы так говорил, люблю-люблю, а сам убежал после трех рыбин. – Гриша подсмеивался над Колей. Тем более было ревниво, что тот действительно умеет и может больше него.

– Да нет, сейчас сделаю. – Коля Елисеев не замечал усмешки, да и не думал никогда над тем, как он выглядит со стороны. Главное – не выглядеть, главное – делать.

– Сейчас почистим ее немножко. – Коля как знал, припас кусок белой марли и уже достал его из рюкзака. – Держи! – Он два угла марлевого квадрата сунул в руки Грише, взял в руку два других, вывалил икру на марлю: – Теперь катай!

И они осторожно, чтобы не уронить, стали поднимать то один край квадрата, то другой. Ком икры тихонько перекатывался по поверхности. Все мельчайшие соринки, хвоинки, какая-то еще шелуха прицеплялись к марлевой поверхности, и икра вдруг засияла новым, перламутровым, глубоким красным цветом. За ними с удовольствием наблюдал Михаил.

– Теперь всё, сейчас тузлук заварю. – Коля налил в большую кружку ядреного кипятку, бросил хорошую горсть соли.

– Не много? – поинтересовался Гриша.

– Рыба да икра свою соль возьмут. Сами знают, сколько нужно, – ответил Михаил за Елисеева. Тот же сосредоточенно мешал ложкой, растворял соль. Потом взял и вылил крутой кипяток прямо в миску с икрой. Гриша аж ахнул:

– Ты чего, сварится же сейчас!

– Не боись. – Елисеев был уверен и деловит. – Засекай время.

Через пять минут он действительно слил тузлук из миски. Икра оставалась как была, красной, полупрозрачной, прекрасной. Такой же оказался и вкус, который не описать, как саму жизнь. Да икра и есть сама жизнь, идеальная жизнь без изъянов, еще не начавшаяся и потому абсолютная.

– Под это дело надо принять, – Михаил вовремя сказал, и Гриша с готовностью налил из канистры, ловко разбавил холодной водой.

– Поехали! – сказал Михаил, и опять заиграли, закружились, сплелись на языке два вкуса, два абсолюта – теплый вкус вечной жизни и кристальный – вечной смерти. Слились и остались, неразделимые.

С ухой со свежей алкоголь не берет, а уж если икрой закусывать – совсем отступает, прячется зеленый змееныш. Так и здесь – вроде хорошо выпили, а ни дури, ни боли в голове – лишь тихая такая печаль, как сам вечер тихий, безветренный. Сидели у костра, а он потрескивал себе потихонечку, будто сто лет назад, а может, двести, а может, вообще во время незапамятное. Гриша сидел, рассматривал карту северных побережий, Белого моря да Баренцева. Интересная карта, названия чего стоят, и русские чудесные, а уж саамские – вообще как из древней сказки – Нориньйок, Эвервейвр, Кольбинявр. Но это на север ближе, к югу – всё больше русские да карельские. Михаил через плечо в карту глянул:

– Видишь, – говорит, – все реки да заливы островами прикрыты – что Кольский залив Кильдин-островом, что Чупинский – Кереть-островом, да Сидоровым, да Кишкиным. Все малые, большие реки тоже.

– Что это значит? – удивился Гриша.

– Старики рассказывали – когда русские на Север пришли, саамы-лопари сильно расстроились. Вроде миром, а всё равно порой обижали их наши, то угодья семужные заберут, то оленей угонят. Вот они и пожаловались своей самой сильной колдунье. Та наколдовала – пошли острова из океана, каждый к своей реке, к своему заливу. Шли, чтоб закрыть всё наглухо, чтоб русским выхода к морю не было.

– А дальше?

– Дальше Варлаам Керетский помолился, заклятие снял. Немного острова не дошли, не заткнули реки. А так бы всё, не бывать русскому племени здесь, – Михаил усмехался.

Гриша тоже заулыбался:

– Ну, русские везде дырку найдут.

– Везде, да не везде. Сейчас народу поморского совсем мало осталось. А кто есть – спивается на корню.

– А чего, молодежь в город потянулась? Урбанизация?

– Урбанизация. – Михаил и это слово знал. – Только смотри, вот в Норвегии люди как жили века назад в своих поселках у моря, так и живут. И промыслом занимаются. А нет – так туристов принимают. У нас же поразрушили всё, а обратно у народа сил уже нет.

– Почему же нет, раньше поднимали села сожженные, монастыри убитые, строили заново.

– Ты смотри, – Михаил зачерпнул ложкой икру, – вот семга. Когда любили ее, жалели да лелеяли, рождалось сколько нужно. А вывели, убили всю безжалостно – будто сила из нее куда ушла. Сейчас разводят искусственно на рыбзаводе в Керети, миллионы икринок собирают да мальков выпускают. Казалось бы – живи не хочу. А стадо не возрождается. Ту, что выпустили, обратно и приходит, дичка совсем пропала. Не стало сил у рыбы после извода. Так и у людей – порушили уклад, надежд понадавали, а потом и бросили, да самых крепких извели под корень. Много лет прошло, а посмотришь – где народ? – нет народа. Не возрождается, как и рыба. Трудное это дело, непростое. Без любви, на науке одной да на силе не получится ничего. А еще, слыхал, недавно церковь признала, что раскол был не нужен. Неправилен был. Это сколько же народу за просто так сгорело, за ненадобностью. Это четыреста лет прошло, и признали. А людишек-то уже не вернуть. И веру не вернуть. И желание. Может, и революцию когда ненужной признают? Лет через триста.

Он вздохнул и шмякнул шмат икры обратно в миску. И она осталась лежать там, прозрачная, алая, но уже не живая, словно жемчуг, который без любви и заботы сереет быстро, умирает. Так и она, засоленная, убитая, оставь на день-другой – вообще выкинешь. И в глубине ее не чувствуется, не бьется больше ничья жизнь. Умирает природа без любви. А человек – хоть и царь ее, а такая же часть целого. Всё одно, одни законы, чувства одни. И посмотришь так вдоль берегов морских северных. И увидишь одну лишь пустошь людскую. Где народ? Нет его.


* * * | Голомяное пламя | 1935, c. Кереть