home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2003, г. Петрозаводск

Сколько Гриша ни пытался понять собственный народ – никак не мог. Да он и себя понять никак не мог, видимо, часть от плоти был этой общности людской, что не может успокоиться, примириться друг с другом и со своей сутью, начать спокойно созидать благо, а не пустое лишь говорить.

Злые все друг к другу, как звери дикие. Ведь даже поводов не нужно – у каждого свой на любой случай найдется. Но кипит внутри яростное бешенство, в момент наружу выплеснуться готово, то горячей ненавистью, а то холодной расчетливой завистью. И чем хуже тебе посреди этой стаи, чем слабее ты – тем лучше для окружающих тебя, тем надежнее войдет под ребра заточенный крюк. «За наше добро нам же и рожны в бок», – сам себя хорошо знает русский народ.

Раз Гриша сильно пил. Бывают в жизни такие ситуации, когда не помогает ни наука, ни таблетки, – корчит человека, что червя земляного, надвое разорванного. И крутит, и кружит его, горемычного. В такие моменты бывает, что алкоголь – единственное средство спасения. Опасное средство, но выбирать не приходится – или немедленная гибель, или мучительная борьба с ласковой змеей, свои кольца всё надежнее, всё туже затягивающей. Утешающей при этом, на ухо слова ласковые нашептывающей. Тяжело, а делать нечего. Гриша пил три года, каждый божий день. Норма была – бутылка-полторы. Когда-то давно читал, что при таких темпах за три месяца развивается цирроз. Но признаков не было. Одно хорошо – каким-то чудом сумел он удержаться от похмеления себя любимого, с утра тревожно мучающегося. Вернее, не удержался, начал в какой-то момент пить и с утра и сразу заметил, как возникла, закрутилась неистовым сиянием прекрасная голубая воронка с гладкими стенками. Была она чудесной и сверкающей, весело было нестись в ее круговерти, скользя руками, ногами, душой по легкому, всё заглушающему туманцу. Вот только одна беда – скольжение это, хоть и по кругу, по спирали, а вело неизменно вниз, тянула туда, в далекую чудесную глубь, такая сила, что, однажды очнувшись и посмотрев на себя со стороны осоловелым, но пристальным взглядом, Гриша сумел испугаться. Буквально за пару месяцев одежда стала превращаться в какие-то затертые обноски, появился запах, не проходящий, не выветривающийся. Казалось, сама душа загнила и запахла, источая миазмы из всех телесных пор. Пропал стыд – стало весело думать, что так вот и надо. Что так вот и единственно правильно, что это и есть настоящая свобода – перестать помнить о других, перестать жалеть себя, а следовательно, и всех остальных. До этого момента чувство жалости к другим Гриша считал одним из главных своих чувств, воспитанных, выпестованных, правильных. И тут, лишившись его, он вдруг испугался. Он понял, что без этого чувства действительно пуста жизнь. А пустая – она легка и может улететь в любую секунду, от любого порыва встречного или попутного ветерка. Жалость – якорь, что нас держит в жизни, не дает упорхнуть бессмысленной стрекозой в невзрачное и веселое небытие.

Он испугался и сумел остановить утренние опыты. Но от алкоголя отказаться не смог. Да и дозу тоже не снизил. Обеденное, вечернее выпивание позволяло сохранять благопристойный вид, не ввергать себя в лабиринт противоречий с единственной манящей и сладостной надписью «Вход». Выхода не было видно, его могло не быть вообще. Но без алкоголя, без ежедневного принятия внутрь одной и той же, иногда большей, но никак не меньшей дозы, душа начинала трястись, словно полуоторванный лист жести на старой заброшенной крыше. Тряслась, визжала, вибрировала, входя в разнос, готовая вот-вот сорваться и улететь, острым ржавым лезвием своим срезая всё некстати подвернувшееся на пути стремительного лёта. И только алкоголь, вовремя выплеснутый из холодного, равнодушного стекла на эту кричащую, рвущуюся от боли поверхность волшебным образом усмирял, утихомиривал ее. И так до следующего раза, до следующего дня. Было страшно и было понятно – иначе никак. Боль, ревущая внутри, могла сгореть лишь в пламени такого же накала, такой же беспощадности и страсти – в алкоголе.

Но и тут знать меру, удержаться, ведь всё равно, несмотря на боль, хочется жить. А мера эта такая зыбкая, еле уловимая, желе такое медузное, сочащееся сквозь пальцы скользкой струйкой.

Однажды они с Колей Елисеевым решили выпить вместе. Повода особого не было, но вот увиделись случайно и бросились радостно друг к другу. Гриша был за рулем, но это не останавливало. Правда, с возрастом он всё-таки заимел хорошую привычку – пить за рулем было можно, ездить – нельзя. Поэтому всегда находилось какое-нибудь место в районе, куда приткнуть машину – чтоб было недалеко от стоянки, от дома и от магазина. Такая точка пересечения трех сил – домашности, разгула и чуточки взрослой трезвости в голове. Обычно схема срабатывала, можно было выпить, посидеть в тепле, послушать музыку, поговорить, да и разойтись спокойно по домам. Был в этом какой-то устоявшийся комфорт.

Но тем и сложна жизнь, что любые самые продуманные, самые действенные схемы нарушаются. И нет, не случаем даже, а собственным самоощущением, всплеском иного, не нужного в данный день настроения, вывертом души, таким, что аж захрустит она бедная, скрюченная. А вещь-то она в себе. А вещь-то она несжимаемая, как вода, как любая мало-мальская текучесть. Вот и распрямляется с силой из положения своего неудобного, неестественного. И такая это сила, что поберегись – разорвет в клочья, коли не наученный ты притормаживать. Так и тогда, слово за слово, хлебом по столу, да как-то неловко разговор зашел, какое-то местечко особо болезненное внутри задел. И от боли той не спрятаться. А значит, лечить нужно. Ну и принялись. Первая бутылка мигом улетела, не успели и распробовать. Да закуска есть, общение приятное – не в том смысле, что спокойное, а понимающее такое общение, ради чего и живешь иногда – для понимания. Быстренько Гриша за второй сбегал, благо рядом магазин, а деньги с определенного возраста – тьфу, а не вопрос. С того возраста, когда знаешь, как мало они на самом деле стоят. Бумаги не стоят, на них потраченной, никеля не стоят, на отлив монет пущенного.

Вторая медленнее шла, с размышлениями, рассуждениями, выводами и предложениями. Сложноподчиненными. А потом всё опять ускорилось. Ноль пять внутрь – уже хорошо, достаточно, дальше бывают выплески и беспамятство частичное, а иногда и полное. Это Гриша хорошо знал. Да вот остановиться в тот день сил не было. Будто тяжелая голубая волна подхватила тебя, и несешься в ней, не стараясь вырваться, потому что видишь – правильно она тебя несет. Заслужил. Всей глупой жизнью предыдущей заслужил. Вот тебе и восторг заслуженности. И веселое такое отчаянье, обезбашенность такая отзывчивая – давай еще? А давай!

За третьей ходили вместе, поддерживая друг друга под локотки, шутя и хохоча. Такие чувства богатырские внутри вдруг проснулись, такая жажда справедливости, что попадись кто неправедный на пути – обидели бы. Но, видимо, жажда эта вокруг них таким тяжелым светом распространялась, что справедливость повсюду чудесным образом тут же устанавливалась. Да и слава Богу!

Когда четвертую покупали, Гриша заметил суженным своим, но всё еще внимательным зрением, что продавец алкогольный странно на них поглядывает. Гриша сам был в прошлом алкогольный продавец, потому и приметил. Но насторожиться не успел, не тот настрой был, волна уже пеной по песочку зашуршала, замурлыкала. Дружба сиятельная миру явилась из пены. Боль утихла. Праздник кругом, люди пляшут, петарды рвутся, ночь плывет, день придет, счастье всё же не уйдет. Счастье возможно. Жизнь – возможна. Вот с такими чувствами они за пятой пошли. И нормально, и купили. И в машину сели, и открывать принялись. Шлеп – а под пробкой дозатора пластмассового и нету. Хоть бутылка такая же, и пробка, и этикетка. Всё вроде нормально, но без дозатора. Трезвый был бы, Гриша бы насторожился. Да и так он насторожился, раз заметил, запомнил. Но уж не причина же это для остановки, не стоп-сигнал никакой. Просто сигнал, да, может, еще и ложно понятый. Может, наоборот – прекрасно всё. Так они и пятую бутылку выпили. Хоть нутром чуяли – не так что-то. Палево подсунул сученыш барыжный. Момент улучил и подсунул. Утром это ясно стало.


До того приходилось Грише несколько раз умирать. От ужаса, от любви, от болезни страшной, которая сама потом как-то на нет сошла. Но вот чтобы так реально, плотно – никогда. Утром он не проснулся, очнулся у себя дома, на диване. Как добрался – не помнил, да было это и неважно. Потому что в голове бухтел огромный колокол. Он раскалывал, разносил ее на части, и потом она опять медленно и угрюмо собиралась, чтобы с новым ударом расколоться опять. Сердце стучало сильно и устало. Везде – в руках, ногах, брюшной аорте – Гриша чувствовал свой пульс, частый и наполненный, твердый настолько, будто стальной трос с каждым ударом сердца натягивался под кожей, а после слегка опадал, но не пропадал, был совсем рядом. Гриша попытался подняться и не смог. Тело не слушалось. Оно как будто смирилось, наполовину умерло, и жизнь его была лишь в тянучей, стонущей мышечной боли. Но она была не особо сильной – тяжелый звон в голове заглушал всё.

Запах в комнате стоял такой, что Гришу постоянно тошнило, хотя обычно он не чувствовал своего перегара. Но тут его и не было – был гар, он горел всем существом своим в смердящем, жадном пламени, и ужас химического этого горения давил волю и любую мысль о возможности хотя бы попытаться спастись. Боль и мерзость происходящего полностью обездвижили Гришу. Каким-то невероятным усилием, откуда-то из нечеловеческой, надмирной жизненности проистекшим, он сумел дотянуться до телефона и набрал номер подружки-врача.

– Маринка, умираю, – смог просипеть в трубку.

Реаниматолог – на слух сложно, а так – спасительно. Маринка примчалась быстро, благо жила недалеко. С собой всё что нужно – капельница, физраствор, шприцы. Сразу схватила за запястье, тронула пульс, хикнула по-врачебному. Померила давление, посерьезнела:

– Двести шестьдесят, дорогой. Чего пил?

– Водку пил. Потом паленую подсунули, видимо. – Несмотря на боль умирания, Грише было стыдно за вид свой, за наделанные кругом дела. Он попытался приподняться.

– Лежи, сейчас я приберу. В туалет ходил, мочился?

– Нет, не хотелось чего-то.

– Понятно, – Маринка за допросом наладила капельницу, сунула в вену иглу. Зажурчал физраствор. – Алло, реанимация? Почку искусственную заводите пока, через час возможен клиент.

– Чего так? – Казалось, и сил больше не было пугаться, а Гриша смог, испугался не горячо уже, а холодно как-то, пронзительно. Он-то тоже понимал.

– Посмотрим. Через час не размочишься, поедем спасаться. – Маринка всегда была жесткой. Ей поэтому многое и удавалось – спасти там кого, когда другие мямлят, еще чего.

– Давай с давлением поборемся. Чего есть?

– Берлиприл.

– Ладно, глотай двойную дозу. Еще под язык. Так. Магнезию сделаю, повернись. Да не кряхти, вылезем.

Через десять минут всё возможное было сделано. Еще десять Маринка наводила порядок – открыла окна, протерла пол, кинула в ванну заблеванное покрывало. Укрыла его другим. Принесла таз. Гришу периодически выворачивало в него, и она уносила его, мыла, приносила обратно. Меняла бутыли на системе. Смотрела.

А Гриша жил своей жизнью. Вернее – смертью. Очень не хотелось, но она была рядом, он чувствовал. Он знал – вот сейчас, безболезненно и беззвучно, отмирают канальцы в его почках. И всё, конец. И ничего не поделать. И нет предела совершенству, а главное совершенство – смерть. А без нее – раз в неделю на искусственную почку будет ползать опухший, желтый инвалид. Ползать недолго – пока не поймет, насколько смерть лучше такой жизни. И всё решается сейчас, в эти самые минуты.

– Маринка, я умру? – спросил по-глупому, жалобно.

– Не хочешь в туалет? Слушай себя. – Она ответила вопросом на вопрос, а сама уже поглядывала на часы.

И вдруг внизу зародилось. Что-то такое, еле уловимое, как в детском сне, когда кажется, что всё делаешь правильно, а потом оказываешься в мокрой постели.

– Маринка, есть! Выключай, я побегу.

– Лежи уж, бегун. Давай сюда, – она по-женски бесстыже расстегнула ему штаны, подставила таз. – Давай пробуй.

Освобожденно потекло, зазвенело об эмалевую поверхность. От стыда он закрыл глаза. Открыл только когда она вернулась с чистой посудиной. Померила давление – оно потихоньку падало. Отзвонилась в реанимацию, отменила. Он стал засыпать. Боль в голове стала огромной, мягкой и постоянной. Последнее, что помнил, – она натягивала ему покрывало повыше, под подбородок.


Отлеживался несколько дней. Не верилось, что опять повезло. Что проскочил по грани, покачнулся, но не упал. Что, наверное, есть Бог.

А еще душила ненависть. Пока он был слабый, она тоже еле шевелилась внутри. Вместе с силами взрастала и она. Ширилась и крепла.

– За что, сука? – спрашивал он этого урода, этого хорька за прилавком, чьи бегающие глазки не давали заснуть ночами.

– За что? – И перед глазами проносилось всё, начиная со счастливого, а потом несчастного детства, вся куражистая, блудливая юность, основной целью которой было скрыть от себя самого мрак произошедшего, вся зрелость, опытность, борьба, победы, боль. И в конце – черные глазки хорька, без сомнения, без смысла, выжидающие, чтобы запросто убить. Чтобы подстеречь слабость. Чтобы заработать лишние пятьдесят, сто, да пусть сто тысяч рублей. – Сука!!!

– Но я тебе покажу, уродливый выверт! Ты, сука, не знаешь, с кем связался. Тебе, сука, с рук всё сходило, видимо, раз не боишься. Ты у меня испугаешься, тварь!

Гриша знал в себе эту ярость. Несколько раз в жизни, когда не удавалось сдержаться, она сильно подводила его – потом было стыдно. Но много раз и выручала, спасала, а то и просто позволяла сделать, как правильно. Ему в такие моменты казалось, что он знает – как правильно. Что-то вело его. Или кто-то. Вот и сейчас со всей болью за прошлое, со всей обидой на настоящее – он понимал, как нужно поступить.

Пить больше не хотелось. Хотелось убивать. Нести в мир справедливость. Лить кровь, чтобы в ужасе происходящего он увидел свою мерзость и восстал, очищенный. Хотелось света.

Нож у него был хороший. Самоделка, сделанная из рессоры, с рукояткой, выточенной из карельской березы. С упором, с желобом – всё как положено, в чем-чем, а в оружии русские мастера знают толк. Сталь была хороша – можно было с размаху ударить лезвием по какому-нибудь железному уголку, и на уголке оставалась глубокая зарубина, на лезвии – ничего. Много раз он любовно точил, полировал бруском с мелким зерном тугую, тяжелую, лоснящуюся поверхность. Потом пробовал на ноготь – ноготь становился маслом.

Гриша редко пользовался им. Опасался – нож по всем параметрам был оружием. Поэтому брал его в леса, на Белое море, где свобода, где нет ограничений, где море – закон, а медведь – прокурор. Чистить рыбу, рубить мелкий подлесок, резать шкерты для сетей – не было инструмента лучше. Так и сейчас – другого не надо. Нож должен решить всё.

Очень просто – зло наказывать. Иначе оно воспроизведется. Государству по разным причинам иногда до этого нет дела. Тогда спокойно и внимательно нужно брать всё в свои руки.

Гриша всё просчитал. Несколько дней ходил возле магазина, узнал порядок, закрытие. Посмотрел, как хорек ставит дверь на сигнализацию. Тот его не узнал. Да и что узнавать, не первый клиент – не последний. И поплатился. Хорьки должны быть очень осторожны.

Зимой на Севере темнеет рано. В восемь часов уже глубокая ночь, лишь фонари да снег размывают слегка черноту. Редкие прохожие закутаны в шубы, все чувства и чаянье – о теплом доме. Все заботы – как быстрее добежать. И сейчас было как всегда. Ровно в восемь закрылся магазин. Через пять минут из служебной двери весело выскочили две продавщицы и разбежались в разные стороны. Еще через десять завозился перед ней хорек. Он открыл дверь и стал ковыряться ключом в замке. В этот момент Гриша и подошел сзади. Резко толкнул его обратно в магазин. Заскочил сам и, прижав хорька к стене, дотронулся до сразу задрожавшей щеки холодным с мороза лезвием. «Тихо, тихо», – приговаривал, а сам нащупал за спиной дверную защелку и закрыл дверь.

– А теперь поговорим, – и вдруг увидел, как из-под хорька поползла по полу предательская лужа.

– Ну что ж ты так сразу, родной? – А самому было уже легче. Непросто решиться, но если решаешься и видишь, что правильно рассчитал, тогда легче. Если человека сильно напугать, то потом можно делать что угодно – он впадает в странный ступор, становится как кукла. Тем более если человек пугливый. Хорек таким и оказался, Гриша видел это раньше по глазам, видел и теперь по замершей позе, по луже, которая начала парить в холодном предбаннике. Он подтолкнул владельца магазина.

– Где тут у тебя закрома?

– Я отдам, деньги отдам, что еще нужно… – зачастил тот скороговоркой, не сводя глаз с обжигающего лезвия. А то и в полутьме было прекрасно – узкое, жалящее, злое.

– А мне не надо денег, родной. – Грише приятно было видеть страх. Всё-таки власть непосредственная, близкая – очень радостна. Прельстительна. Захватывающа. Когда дрожит рядом существо, а ты вдруг чувствуешь себя хозяином его. И оно сделает всё, что прикажешь. Его жизнь, смерть его в твоих руках. Как наваждение смахнул Гриша с себя эти мысли, чувства эти, вдруг резко, из глубины какой-то темной человеческой выскочившие. Не за этим он пришел. Как и не за деньгами чужими. Деньги ведь всегда делятся на свои и чужие. – Веди на склад, где тут он у тебя?

Хорек засуетился, задвигался. Он только сейчас почувствовал свои мокрые штаны и пытался прикрыться руками.

– На склад веди, я сказал! – Человеку нельзя давать очухаться, нужно, чтобы он постоянно и быстро что-то делал. Иначе он начинает думать, а не чувствовать. Это ни к чему.

Обладатель мокрого паха, прихрамывая, побежал вперед. Гриша пошел следом. Нож он постоянно держал на виду, и жалкий взгляд хорька то и дело падал на него. Оружие – сильная вещь.

Наконец длинным темным коридором пришли на большой склад в подвале. Хорек включил свет.

– Как зовут-то тебя, родной? – Гриша позволил себе немного расслабиться, всё шло по-задуманному.

– Вася. – Хорек впервые вдруг подумал, что убивать не будут.

– Вот что, Вася. Ты торгуешь паленой водкой. Где она?

А тот и не стал запираться. Быстро кивнул на помещение. Там в затхлом, еле освещенном пространстве стояли стройные ряды ящиков. Штук пятьсот, по всему.

– Это не мое. Меня заставили, – залепетал хорек, чувствуя уже, куда Гриша клонит.

– А я и не спрашиваю ничего. Мне неинтересно. Давай, начинай.

– Что начинать? – Он пока не понял.

– Выливать начинай. Гальюн где, рядом? Вот и отлично, вперед!

– Но я же… Как же? Я же должен буду.

– А ты и так должен, раз подписался. Всем отравленным должен. Мне должен. Давай начинай, а то приколю! – Нужно была хорька взбодрить, иначе затеет ненужные разговоры и плач.

Плач и так начался. Когда полилось первое палево в унитаз. Запах поднялся – выноси святых, грешные останутся. Вообще вся атмосфера подвала стала нереальной какой-то, неземной. Тусклая лампа освещала зеленые, безнадежного цвета стены. Тени метались по ним, как по полю боя. Клубами, дымными всполохами поднимался запах. От него ело глаза, перехватывало дыхание, щипало в носу. Вася то и дело принимался поскуливать, видя свое разорение:

– Да не я же виноват! Не мой товар! Я лишь торговец!

Поскулив, переходил на угрозы:

– Ты не знаешь, с кем связался. Тут люди серьезные. Душу вынут за свое.

– Свое – когда другим не вредит. А так – ничье. Работай давай.

Гриша сначала сидел да подгонял нерадивого, потом сам помогать принялся. Вдвоем быстрее дело пошло. Но хоть и вместе работали – попугивать хорька не забывал. Расслабишься, потом в рабочее состояние труднее заново вгонять.

– Позвони-ка ты домой, скажи жене – ревизия сегодня у тебя. Есть жена-то?

– Есть жена, и дети есть. А ты нас хлеба лишаешь.

– Давай звони, оголодавший. Сам должен думать был, за что брался.

Так до утра и провозились. Пустые бутылки ставили обратно в ящики, те громоздили у свободной стены. В перерывах, когда работать сил уж не было, Гриша заставил продавца две бумаги написать:

– Значит так, пишешь заяву в ментовку на торговлю паленой водкой. Написал? Молодец. Давай сюда, пусть у меня полежит, чтобы ты не дергался особо. А теперь – расписку, что за товар деньги с меня получил. Это для твоих слонов, если брыкаться вздумаешь. И ордер приходный пиши на деньги. Вот и ладно. Всё ты понял?

– А я? Как же я разберусь со всем?

– Ты думай, родной. До владельца магазина дорос – значит, думать умеешь. Думай дальше. Решай свою проблему. А я свою решил. Да и ты смотри – людей не жалеешь, так всё и для тебя поворачивается.

Остаток ночи пролетел. Не шутка была – количество пойла шкалило разум. Да и от запахов голова как котел гудела. Наконец закончили. Гриша собрался. Вася выглядел усталым, но мысль какая-то бродила в голове. Гриша забрал бумаги, аккуратно спрятал нож.

– Смотри, я поблизости буду, проверю, что ты понял.

И вышел из затхлости на воздух.

Было темно. Редкие люди спешили по делам. Еще не наступило время утренней суеты. И как же радостно было вдыхать свежий воздух! Как же бодрил легкий морозец после тяжее.


1935, c. Кереть | Голомяное пламя | 1935, Вологодская область