home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



[Вопрос об истоке геометрии как интенционально-историческая проблема*108]

[365] Интерес, движущий нами в этом тексте, принуждает нас пуститься сперва в размышления, от которых Галилей наверняка был далек. Мы можем остановить свой взгляд не только на том готовом виде, в котором до нас дошла геометрия, и на том способе существования, которым обладал ее смысл в мышлении Галилея, — впрочем, не одного его, но и всех позднейших наследников старой геометрической мудрости, — будь то чистые геометры или те, кто геометрию практически применяет. Следует также, и даже прежде всего, задать встречный вопрос [zuriickzufragen] об изначальном смысле “той самой” [die], остающейся действительной, но вместе с тем и далее развивающейся, геометрии. Наши размышления необходимо приведут к самым глубоким смысловым проблемам, проблемам науки и истории науки вообще, а в конце концов и всемирной истории вообще; так что наши проблемы, касающиеся Галилеевой геометрии, приобретут значение примера.

Следует заранее обратить внимание <на то>, что посреди наших исторических размышлений о философии

Начало геометрии

211

Нового времени впервые здесь, с Галилеем, через обнаружение глубинных проблем смыслового истока геометрии и основанного в нем истока его новой физики бросается ясный свет на все наше предприятие, а именно: осуществить в форме исторических медитаций самоос-мысление нашего собственного современного философского состояния, причем надеясь в ходе этого обрести в конце концов смысл, метод и начало философии, той одной философии, которой хочет и может посвятить себя наша жизнь. Наши исследования, поэтому, как здесь и будет показано на одном примере, являются историческими в необычном смысле, а именно в том тематическом направлении, которое открывает совершенно чуждые обычной исторической науке глубинные проблемы, на свой лад, бесспорно, тоже исторические. Куда приведет последовательное рассмотрение этих глубинных проблем, - этого, конечно, нельзя предвидеть с самого начала.

Пусть вопрос об истоке геометрии (именем которой мы обозначаем ради краткости все дисциплины, занимающиеся формами, математически [366] существующими в чистом пространстве-временности) не будет здесь понят как филологически-исторический вопрос, а значит, не как поиск первых геометров, в самом деле впервые высказавших чистые геометрические теоремы, доказательства, теории, или поиск определенных теорем, ими открытых и т.п. Нас будет интересовать, скорее, встречное вопрошание [R"uckfrage] об изначальней-шем смысле, в котором геометрия некогда возникла <и> с тех пор существовала в своей тысячелетней традиции, еще существует и для нас и находится в живой дальнейшей переработке109; мы спрашиваем о том смысле, в котором она впервые вступила в историю, — должна была вступить, хотя мы и ничего не знаем о первых ее творцах, да вовсе и не задаемся вопросом об этом. Исходя из того, чту мы знаем, исходя из нашей геометрии или из донесенных традицией старых форм (таких, как Эвклидова геометрия), задается встречный вопрос о погребенных самых первых началах геометрии, какими они в качестве “учреждающих” необходимо должны были быть. Это встречное вопрошание неизбежно держится самых общих мест, но, как скоро окажется, эти общие места поддаются продуктивному истолкованию, и в них заложены возможности добраться до частных вопросов и получить в качестве ответа на них очевидные утверждения. Так называемая готовая геометрия, из которой исходит встречное вопрошание, есть традиция. В бессчетных традициях протекает наше человеческое существование. Весь совокупный культурный мир во всех его формах пришел из традиции. Эти формы возникли не только каузально, ведь мы уже всегда знаем, что традиция есть как раз традиция, возникшая в нашем человеческом пространстве из человеческой активности, а значит, духовно, - даже если нам в целом о происхождении и о фактически сопровождавшей его духовности ничего или почти ничего не известно. И все же в этом незнании везде и по существу заложено имплицитное, а значит, подлежащее экспликации знание, знание, обладающее неоспоримой очевидностью. Оно начинается с поверхностных само собой разумеющихся истин о том, как все традиционное возникло из человеческого деяния, как затем существовали ушедшие теперь в прошлое люди и сообщества, среди которых жили и первые изобретатели, создававшие новое из подручных, сырых, но уже духовно обработанных материалов и т.д. Но от поверхностного путь ведет нас в глубины. Традиция предоставляет себя неотступному вопрошанию об этих своих общих местах, и если последовательно держать направление вопрошания, то откроется бесконечность вопросов, ведущих по своему смыслу к определенным ответам. Их форма всеобщности и даже, как признано, безусловной общезначимости [Allgemeing"ultigkeit] позволяет, разумеется, их применение к определенным индивидуальным случаям, однако определяя в индивидуальном только то, что схватывается суб-сумпцией'110.

Итак, мы начинаем, что касается геометрии, с самых близко лежащих, само собой разумеющихся истин, которые мы уже сформулировали выше, чтобы наметить смысл нашего встречного вопрошания. Нынешнюю, по традиции [367] дошедшую до нас геометрию (мы ее выучили, и наши учителя тоже) мы понимаем, исходя из совокупного достояния духовных результатов, которое пополняется за счет дальнейшей работы, в новых духовных актах, новыми достижениями. Мы знаем о ее прежних донесенных традицией формах как о таких, из которых они возникли, но в каждой форме повторяется отсылка к прежней, - очевидно, геометрия должна была возникнуть из первого достижения, из первой творческой активности. Мы понимаем ее непреходящий способ существования: не только стремительную поступь от достижения к достижению, но и постоянный синтез, в котором все достижения сохраняют значение и образуют целостность, так что в каждый данный момент совокупное достижение выступает совокупной предпосылкой для достижений новой ступени. Геометрия необходимо обладает этой подвижностью и соответствующим горизонтом геометрического будущего; такой она выступает для каждого геометра, наделенного сознанием (устойчивым, имплицитным знанием) ее как поступи и познавательного прогресса, встраивающегося в этот горизонт. То же справед ливо и для любой другой науки; и именно таким образом, что каждая из них подключена к открытой цепи поколений сотрудничающих друг с другом и друг для друга индивидов, известных или безвестных исследователей, как бы к единой производительной субъективности, трудящейся для совокупной живой науки. Наука, и особенно геометрия с этим ее бытийным смыслом, должна была иметь историческое начало, а сам этот смысл должен был иметь исток в некотором производящем деянии: сперва как замысел, а затем в последовательности осуществления.

Очевидно, то же происходит при каждом открытии. Всякое духовное достижение, идущее от замысла к осуществлению, впервые является в очевидности актуально удавшегося. Однако если учесть, что способ бытия математики - это живой ход от достижения как предпосылки к новому достижению, в которое включается бытийный смысл достижения-предпосылки и т.д., то станет ясно, что совокупный смысл геометрии (как развитой науки и как науки вообще) не мог быть дан уже с самого начала как замысел и затем явиться в подвижном осуществлении. Ему необходимо предшествовало в качестве подготовительного этапа некое более примитивное смыслообразование, и, бесспорно, таким образом, что оно впервые выступило в очевидности удавшегося осуществления. Такой способ выражения, однако, вообще-то избыточен. Очевидность и не означает ничего другого, как только схватывание какого-то сущего в сознании его исходной наличной самости. Успешное осуществление определенного замысла есть для деятельного субъекта очевидность; в ней наличествует реализованное oгiginaliter как таковое.

Но здесь встают вопросы. Это намеченное и удавшееся осуществление происходит исключительно внутри субъекта изобретателя, и исключительно в духовном пространстве, так сказать, лежит затем и наличный оп§1па1йег смысл со всем своим содержанием. Но ведь геометрическое существование не психично, это ведь не существование частного в частной сфере сознания, это существование объективно сущего для “каждого” (для действительного или возможного геометра или понимающего геометрию). Да и от самого своего учреждения оно обладает [368] во всех своих особенных формах своеобразным, сверхвременным - в чем мы уверены - для всех людей, прежде всего, для действительных и возможных математиков всех народов и времен, доступным бытием. И любые кем бы то ни было на основе этих форм произведенные новые формы тут же принимают такую же объективность. Это, заметим, объективность “идеальная”. Она присуща целому классу духовных образований культурного мира, к которым принадлежат все научные построения и сами науки, а также произведения художественной литературы111. Произведения этого рода не обладают, в отличие от инструментов (молотка, клещей) или архитектурных и других подобных изделий, повторяемостью во многих сходных друг с другом экземплярах. Теорема Пифагора, вся геометрия существует лишь один раз, как бы часто и даже на каких бы языках ее ни выражали. Она точно такая же на эвклидовом “языке оригинала” и во всех “переводах”; и на всех языках та же самая, как бы часто ее чувственно ни выражали, начиная от первоначального произнесения и записи до бесчисленных устных выражений и занесений в письменные и иные записи. Чувственные выражения, как и все телесные процессы или все, что воплощено в телах, имеют в мире пространственно-временную индивидуацию; но не такова сама духовная форма, которая и называется “идеальной предметностью”. При всем том, что определенным образом [она] в мире существует все же объективно, но только благодаря этим двуслойным повторениям и, в конечном итоге, благодаря тому, чту ее чувственно воплощает. Ибо сам язык во всех своих специфических отличиях по словам, фразам, типам речи, что легко видно в грамматической установке, построен насквозь из идеальных предметностей; например, слово “L"owe” встречается в немецком языке только один раз, оно образует то, в чем идентичны бесчисленные его высказывания какими угодно лицами. Но идеальности геометрических терминов и теорем, теории, - рассмотренные как чисто языковые образования, - суть не те идеальности, которые высказываются в геометрии и выставляются в качестве истины, - [но] идеальные геометрические предметы, положения дел и т.д. Тематическое, то, о чем сказано (его смысл), где бы оно ни было высказано, отличается от высказывания, которое само во время высказывания никогда не бывает и не может быть темой. И здесь являются темой как раз идеальные предметности, а вовсе не те, которые подпадают под понятие языка. Именно идеальных предметностей, тематических в геометрии, и касается теперь наша [369] проблема: как геометрическая (равно как и всех прочих наук) идеальность из своего изначального внутриличного истока, в котором она представляет собой образования в пространстве сознания души (первого изобретателя, достигает своей идеальной объективности? Нам уже заранее ясно: посредством языка, в котором она обретает, так сказать, свою языковую плоть. Но как языковое воплощение из лишь внутрисубъективного делает образование объективным, таким, что, скажем, геометрическое понятие или положение дел действительно становится для всех понятным и значимым в своем идеальном геометрическом смысле, уже в языковом выражении как геометрический дискурс, как геометрическое положение?

В обнаруживающуюся тут общую проблему происхождения языка в его идеальном существовании, обоснованном в реальном мире посредством выражения, записи, мы здесь, конечно, не углубляемся; но мы должны сказать несколько слов об отношении между языком как функцией человека в человечестве и миром как горизонтом человеческого существования.

Когда мы живем в мире бодрствуя, мы постоянно, замечаем мы это или нет, сознаем мир, сознаем его как горизонт нашей жизни, как горизонт “вещей” (реальных объектов), наших действительных и возможных интересов и занятий. Всегда выделяется на мировом горизонте горизонт совместно живущих с нами людей [МшпепзсЬеп], присутствуют они или нет. Еще до того, как мы обращаем на это внимание, мы сознаем открытый горизонт нашего со-человечества [МшпепзсЬЬей) с ограниченным ядром наших близких, вообще наших знакомых. При этом со-знаются [тпЬеу/иВ I] и люди нашего внешнего горизонта, соответственно, как “другие”; всякий раз “я” их осознаю как “моих” других, как тех, с которыми я вступаю в актуальный и потенциальный, непосредственный и опосредованный вчувствую-щийся контакт [ЕшШЫш^коппех], во взаимное понимание с другими и на основе этого контакта в общение с ними, в какого-нибудь рода общность с ними и затем также обычно в знание об этом совместном бытии. Так же, как и я, всякий другой человек, - и именно как таковой он будет мне и другим понятен, — обладает своим сочеловечеством и, всегда учитывая и самого себя, человечеством вообще, живя в котором, он себя сознает.

Именно к этому горизонту человечества принадлежит общий язык. Человечество предполагается заранее как непосредственное и опосредованное языковое сообщество. Очевидно, что только через язык и его далеко простирающиеся фиксации как возможные сообщения горизонт человечества является открыто бесконечным, каковым он всегда и есть для людей. Предпочтительным и в качестве горизонта человечества, и в качестве языкового сообщества является, сообразно сознанию, зрелое здоровое человечество (из которого исключаются ненормальные и дети). В этом смысле для каждого человека, для которого человечество является его Мы-горизонтом, оно выступает сообществом взаимно, нормально и полностью понимающих друг друга способностей выражения, и в этом сообществе каждый может обсуждать как объективно сущее то, что налично в окружении его человеческого мира. [370] Все имеет свои имена или называемо в каком-то более широком смысле, то есть может быть выражено в языке. Объективный мир с самого начала это мир для всех, мир, который “каждый” имеет в качестве горизонта. Его объективное бытие предполагает людей как людей их общего языка. Язык, со своей стороны, есть функция и упражняемая способность, коррелятивно связанная с миром, с универсумом объектов как в своем бытии и определенности выразимых в языке. Таким образом, люди как люди, человечество окружающих людей, мир, о котором мы вообще говорим и можем говорить, и, с другой стороны, язык нераздельно переплетены и всегда уже осознаны в своей неразделимой связанности горизонтно, хотя обычно лишь имплицитно.

Если предположить все это, то и геометр-учредитель тоже вполне естественно мог выразить свой внутренний образ. Но вновь встает вопрос: как он в своей “идеальности” становится в результате этого объективным? Конечно, психическое как таковое этого человека, как то, что можно понять и сообщить, есть ео ipso объективно, равно как и он сам как конкретный человек для каждого воспринимаем и называем как реальная вещь в мире вещей. Можно договориться о том, чтобы высказывать на основе общего опыта общие проверяемые положения и т.д. Но как внутрипсихически конституированный образ обретает собственное межсубъектное бытие в качестве некоей идеальной предметности, которая, уже будучи “геометрической”, реальна вовсе не психически, хотя и психически возникла? Подумаем. Изначальная актуальная самоналичность первого произведения в его исходной очевидности не дает вообще никакого стойкого достижения, могущего обладать объективным бытием. Живая очевидность, конечно, преходяща, так что активность тотчас переходит в пассивность текучего, поблекшего сознания только-что-случившегося [Soeben-Gewesensein]. В конце концов эта “ретенция” исчезает, но “исчезнувшее” преходящее и прошедшее не превращается для соответствующего субъекта в ничто, оно может быть вновь пробуждено к жизни. В пассивность сначала темного пробужденного [содержания], становящегося при случае все более ясным, входит и возможная активность повторного воспоминания, в котором прошлое переживание как бы заново и активно переживается. Теперь там, где исходно очевидное произведение как чистое осуществление своей интенции есть обновленное (вновь-вспомненное), параллельно с активным вновь-воспоминанием прошлого с необходимостью вступает активность попутного действительного производства, и при этом в исходном “покрытии”’112 [Deckung] возникает очевидность идентичности: впервые [origin"ar] теперь осуществленное есть то же, что и бывшее до этого очевидным. Попутно оказывается учрежденной способность произвольного повторения образования в цепи повторений при очевидности его тождества (покрытие тождества). Но и этим мы не перешагнули субъекта и его субъективные способности [по воспроизводству] очевидности [evidente Verm"oglichkeiten], то есть не достигли еще никакой “объективности”. Она, однако, возникает-на [371] предварительной ступени — понятным образом, как только мы примем во внимание функцию вчувствования и окружающее человечество как вчувствующееся и языковое сообщество. В контакте взаимного языкового понимания первоначальное производство и произведение одного субъекта будет активно после-понято [пасЬуегвтбеп] другими. Как и во вновь-воспомина-нии, в этом полном после-понимании произведенного кем-то другим будет необходимо иметь место собственное актуальное осуществление опредмечивающей активности, но в то же время и очевидное сознание идентичности духовного образа в произведениях получившего сообщение и его отправившего, даже если впоследствии эти отношения станут взаимными. Произведения могут, сохраняя тождественность, распространяться от одного лица к его ближним, и в пониматель-ной цепи этих повторений очевидное переходит как таковое в сознание другого. В единстве сообщающегося сообщества [Mitteilungsgemeinschaft] многих лиц многократно воспроизведенные образы будут осознаваться не как одинаковые, но как один общий.

Теперь нужно принять во внимание, что эти актуальные передачи того, что первоначально произведено в одном человеке, другим, первоначально воспроизводящим людям еще не полностью обеспечивают конституирование объективности идеального образа. Не хватает устойчивого существования “идеальных предметов” также и тогда, когда первооткрыватель и его товарищи не вступают в такой контакт или вообще уже умерли. Им не хватает беспрерывного бытия, даже если его никто с очевидностью и не осуществил.

Важной функцией письменного, фиксирующего языкового выражения является то, что оно делает возможным сообщения без непосредственного или опосредованного личного обращения, что оно есть, так сказать, виртуальное сообщение. Тем самым поднимается на новую ступень объединение человечества. Письменные знаки, если их рассмотреть чисто телесно, могут быть восприняты просто чувственно и всегда имеется возможность воспринять их совместно, межсубъектно. Но, будучи языковыми знаками, они, так же, как и звуки языка, вызывают сответствующие знакомые значения. Это вызывание есть пассивность; таким образом, вызванное значение дается пассивно, равно как и любая иная погруженная в тьму активность, будучи вызвана ассоциативно, сначала возникает пассивно, как более или менее ясное воспоминание. Как в нем, так и в пассивности, имеющейся здесь в виду, пассивно вызванное должно, так сказать, опять превратиться113 в соответствующую активность: это и есть изначально присущая каждому человеку как говорящему существу способность реактивации. Затем посредством записи осуществляется некоторое превращение исходного модуса бытия смыслового образа, то есть, в сфере геометрии, очевидности нашедшего свое выражение геометрического образа. Он оседает, [372] так сказать. Но читающий может вновь сделать его очевидным, реактивировать очевидность114.

Таким образом отличаются пассивное понимание выражения и делание его очевидным, реактивирующее смысл. Но тогда имеются возможности некоторого способа активности, некоторого мышления в чисто рецептивно воспринятых пассивностях, которое имеет дело исключительно с пассивно понятыми и перенятыми значениями, безо всякой очевидности изначальной активности. Пассивность вообще есть царство ассоциативных связей и слияний, в которых возникающий смысл является пассивным соединением. При этом часто возникает возможный смысл, кажущийся единым, то есть смысл, который делается очевидным посредством возможной реактивации, в то время как попытка действительной реактивации может реактивировать только отдельные связующие звенья, а интенция к унификации в одно целое, вместо того, чтобы осуществиться, терпит крах, то есть разрушает бытийное значение в сознании изначальной ничтожности.

Легко заметить, что уже в человеческой жизни, и прежде всего в индивидуальной, от детства до зрелости, изначально чувственно-созерцательная жизнь, в разнообразной активности создающая на основе чувственного опыта свои изначально очевидные образы, очень быстро и по нарастающей впадает в искушение языком. Она все больше и больше впадает в речь и чтение, управляемые исключительно ассоциациями, вследствие чего последующий опыт довольно часто разочаровывает ее в таким вот образом полученных оценках.

Теперь можно сказать, что в интересующей нас здесь сфере науки, мышления, направленного на достижение истин и на избегание заблуждений, нас с самого начала очень заботит, разумеется, как можно воспрепятствовать свободной игре ассоциативных образов. Они остаются вечной опасностью при неизбежной седиментации духовных произведений в форме окаменевших языковых приобретений, которые теперь могут быть переняты кем бы то ни было только пассивно. Эта опасность предотвращается тем, что мы впоследствии не только убеждаем себя в действительной реактивируемое™, но и заранее, сразу после очевидностного перво-учреждения обеспечиваем себя способностью к его реактивации и устойчивому сохранению. Это проявляется уже в заботе об однозначности языкового выражения и о сохранении однозначного выражающего результата тщательнейшей выделкой [Pr"agung] точных слов, предложений, фразовых взаимосвязей; и так [должен поступать] не только каждый отдельный новоизобре-татель, но и каждый ученый как товарищ по научному сообществу при перенятии от другого того, что подлежит перенятию. Это относится, таким образом, к особенностям [373] научной традиции внутри соответствующего сообщества ученых как некоторого познавательного сообщества, живущего в единстве общей ответственности. Сообразно сущности науки ее функционерам пристало постоянное притязание на то или личная уверенность в том, что все, что ими выносится к научному высказыванию, сказано “раз и навсегда”, что это “установлено”, что оно может быть всегда и идентично воспроизведено, с очевидностью использовано для дальнейших теоретических и практических целей и, несомненно, реактивировано в идентичности своего собственного смысла115.

Между тем тут имеется еще одна, двояко интересная проблема. Во-первых’116, мы еще не учли того, что только на основе уже достигнутых результатов научное мышление достигает новых, которые в свою очередь лежат в основе еще более новых результатов и т.д., - в единстве распространения, традирующего смысл.

Как - в связи с действительно колоссальным приростом такой науки, как геометрия, - обстоит дело с претензией и способностью к реактивируемости? Если каждый исследователь работает на своем месте в здании [науки], как обстоит дело с перерывами в работе и на сон, которые нельзя здесь выпускать из внимания? Должен ли он, если он делает актуальную передовую работу, сначала пробегать всю гигантскую цепь обоснований вплоть до перво-предпосылок и все это реактивировать? Ясно, что такая наука, как наша современная геометрия, была бы в этом случае невозможна. И все же к сущности достижений каждой ступени относится то, что ее идеальный бытийный смысл является более поздним не только фактически, но и, учитывая, что смысл зиждится на смысле, более ранний смысл вручает что-то из значения позднейшему, а известным образом и переходит в него; таким образом, ни одно звено в духовном строении не самостоятельно, ни одно не может быть непосредственно реактивировано.

Это особенно касается тех наук, которые, подобно геометрии, имеют своей тематической сферой идеальные произведения, идеальности, из которых снова и снова производятся идеальности высшей ступени. Совсем иначе обстоит с так называемыми описательными науками, теоретический интерес которых остается в классификации и описании чувственной наглядности, заменяющей здесь очевидность. Тут, по крайней мере, каждое новое положение само по себе в общем разрешимо с очевидностью.

Но как возможна, напротив, такая наука, как геометрия? Как может она как систематическое, бесконечно растущее ступенчатое строение идеальностей удерживать в живой реактивируемое™ свою изначальную осмысленность, если ее познающее мышление должно производить новое, [374] не будучи в состоянии реактивировать все предшествующие познавательные ступени вплоть до самых нижних? Даже если бы это и было выполнимо при более примитивном состоянии геометрии, то соответствующая способность изнурилась бы в усилиях по деланию очевидным и была бы вынуждена отказаться от более высокой производительности.

Здесь мы должны принять во внимание своеобразную, специфически связанную с языком “логическую” активность так же, как и специфически возникающие в ней идеальные познавательные образования. К любым в чисто пассивном понимании возникающим комбина-

циям предложений сущностно относится и своеобразная активность, которую лучше всего обозначает слово “прояснение” [Verdeutlichung]. Пассивно (или, например, наподобие воспоминания) возникающее или пассивно понятое при слушании предложение будет сперва лишь только воспринято в пассивном участии Я, признано действительным, и в этой форме оно уже будет нашим мнением. Мы отличаем от этого своеобразную и важную деятельность прояснения нашего мнения. Если оно являлось в первой своей форме едино-нерасчле-ненно принятым, простым значащим [geltender] смыслом, конкретно говоря, простым значащим высказыванием, то теперь эта нерасчлененная смутность будет активно объяснена. Подумаем, например, о том, что когда при поверхностном чтении газеты мы понимаем и просто воспринимаем “новости”, то это сопровождается пассивным перенятием бытийного значения, посредством которого прочитанное заранее становится нашим мнением.

Особенностью здесь, как уже говорилось, является интенция на объяснение и та активность, которая выделяет прочитанное (или какое-то интересное предложение из него), смысловые члены один за другим в их особенности из смутно, пассивно и нерасчлененно воспринятого и на базе отдельных значений по-новому приводит совокупное значение к активному осуществлению. Пассивный смысловой образ превращается в образ, формирующий себя в активном производстве. Таким образом, эта активность есть некоторая -г- и своеобразная - очевидность, некоторое образование, в ней возникшее в модусе изначальной произведенности. Также и по отношению к этой очевидности имеется некоторое объединение. Объясненное, проясненное суждение становится традируемой идеальной предметностью. Она есть то, что логика имеет в виду под предложениями или суждениями. И этим универсально обозначается область логики, сфера бытия, к которой

относится логика, - в той мере, в какой она есть формальная теория предложения.

Посредством этой активности становятся теперь возможными другие активности, очевидностные формирования новых суждений на основе уже признанных. В этом своеобразие логического мышления и его чисто логических очевидностей. Все это остается сохраненным и в превращении суждений в допущения, при котором мы, вместо того, чтобы высказываться или судить, вдумываемся в высказывание, в суждение.

При этом мы держимся пассивно’117 пришедших к нам и лишь воспринятых языковых предложений. Тут следует заметить, что предложения предстают, как это свойственно сознанию, репродуктивными превращениями какого-то из действительной изначальной [375] активности возникшего смысла, то есть сами в себе указывают на такой генезис. В сфере логической очевидности дедукция, логический вывод в формах следования играет постоянную существенную роль. С другой стороны, нужно учесть и конструктивные активности, оперирующие с “проясненными”, но не приведенными к изначальной очевидности геометрическими идеальностями. (Изначальную очевидность нельзя путать с очевидностью “аксиом”; ибо аксиомы суть в принципе уже результаты изначального смыслообразования, и всегда уже имеют его за собой).

Как обстоят теперь дела с возможностью через возведение к перво-очевидностям окончательно и подлинно реактивировать в полной изначальности великие познавательные конструкции геометрии и так называемых “дедуктивных” наук-так называемых, несмотря на то, что они отнюдь не только дедуцируют? Здесь действует во всей необходимо всеобщей очевидности такой фундаментальный закон: если предпосылки можно действительно реактивировать до изначальной очевидности, то то же можно сделать и с их очевидными следствиями. Отсюда, по-видимому, следует, что, отправляясь от перво-очевидностей, изначальная подлинность должна разрастаться в столь же д линную цепь логических следствий. При этом если задуматься об очевидной конечности индивидуальной, равно как и совместной способности действительно превращать в единстве осуществления многовековые логические цепи в изначально-подлинные очевидностные цепи, то можно заметить, что в законе кроется некоторая идеализация, а именно: снятие пределов и, в определенном смысле, обесконечивание этой нашей способности. Мы еще займемся вопросом о своеобразной очевидности таких идеализаций.

•202

Они являются общими узрениями сущностей, которые освещают все методическое становление “дедуктивных” наук и тем самым присущий им способ бытия.

Эти науки суть не готовое наследие в форме зафиксированных предложений, но находятся в живом, продуктивно прогрессирующем смыслообразовании, всегда располагающем тем, что уже зафиксировано, осадком прежнего производства, которому оно дает логическое употребление. Но логическое употребление делает из предложений с осевшими значениями лишь опять-таки предложения такого же рода. Что новые приобретения выражают действительную геометрическую истину, это априори верно при том условии, что основы дедуктивного строения произведены в изначальной очевидности, объективированы, то есть стали всеобще доступным достоянием. Должна быть осуществима преемственность от одной личности к другой, от одной эпохи к другой. Ясно, что метод производства изначальных очевидностей из донаучных данностей культурного мира должен был быть записан и установлен в устойчивых предложениях еще до существования геометрии и, далее, что способность переводить эти предложения из смутного языкового понимания в ясность реактивиро-

вания его очевидного смысла [376] должна была быть традирована и постоянно традируема.

Только пока это условие выполнялось или пока проявлялась забота о его выполнении в сколь угодно далеком будущем, геометрия как дедуктивная наука могла сохранять в прогрессе логических образований свой подлинный смысл изначальности. Другими словами, только в этом случае всякий геометр был бы в состоянии прийти к опосредованной очевидности того, что несет в себе каждое предложение — не просто как осевший (логический) смысл предложения, но как действительный истинностный смысл. И точно так же вся геометрия.

В своем прогрессе дедукция следует формально-логической очевидности; но без действительно сформированной способности к реактивации изначальных активностей, заключенных в базисных понятиях, а значит, также и без Что и Как их донаучного материала, геометрия была бы лишенной смысла традицией, о которой бы мы, если бы у нас не было такой способности, никогда не смогли бы узнать, обладает ли или обладала ли она когда-нибудь подлинным, истинно разрешимым смыслом.

К сожалению, именно такова наша ситуация, да и ситуация всего Нового времени.

Вышеуказанное “условие” фактически никогда не выполнялось. То, как действительно осуществляется живая традиция смыслообразования элементарных понятий, мы видим по начальному преподаванию геометрии и по учебникам; и вот чему мы там действительно учимся: обходиться с помощью строгой методики готовыми понятиями и предложениями. Чувственно наглядная демонстрация понятий на начерченных фигурах подменяет действительное производство первоидеальностей. Остальное сделал успех - не успех действительного проникновения за пределы очевидности, присущей логическому методу, но практические успехи прикладной геометрии, ее колоссальная, даже

если и непонятая, практическая польза. К этому добавляются и опасности научной жизни, целиком отданной логической деятельности, как мы это яснее увидим при обсуждении исторической математики. Опасности лежат в определенных прогрессирующих смысловых превращениях118, к которым подталкивает такой род науки.

Через раскрытие сущностных условий, на которых покоится историческая возможность верной истоку традиции таких наук, как геометрия, становится понятно, как она может на протяжении веков живо развиваться и, тем не менее, быть неподлинной. Как раз наследование предложений и методов логического конструирования все новых идеальностей вполне может непрерывно развиваться из эпохи в эпоху и без унаследования способности реактивирования перво-начал, то есть источников смысла для всего последующего. Значит, не хватает именно того, что придало или должно было придать всем предложениям и теориям [377] соответствующий истокам смысл, который снова и снова нужно делать очевидным.

Грамматически единые предложения и сверхфразовые единства [Ба^еЬПде], как бы они ни возникли и ни получили значение, пусть даже путем простой ассоциации, обладают, конечно, во всех обстоятельствах своим собственным логическим смыслом, который, следовательно, через прояснение можно сделать очевидным, смыслом, который затем должен быть снова и снова идентифицирован, - либо как логически однозначное, либо как противоречивое предложение, в последнем случае неосуществимое в единстве актуального суждения. В предложениях, связанных друг с другом областью [использования!, а также в дедуктивно полу-

ченных из них системах мы имеем царство идеальных идентичностей, для которых существуют вполне понятные возможности устойчивого традирования. Теперь предложения, как и прочие культурные образования, выступают в качестве традиции: они, так сказать, претендуют на то, чтобы быть осадками некоторого истинностного смысла, который еще нужно сделать изначально очевидным, в то время, как они, конечно, будучи ассоциативно возникшими фальсификациями, таковым смыслом никоим образом обладать не будут. Точно так же и вся предцанная дедуктивная наука, тотальная система предложений в единстве значений есть, прежде всего, претензия, которая может быть оправдана только посредством действительной способности реактивирования как выражения предполагаемого истинного смысла.

Исходя из этого положения вещей нужно понимать глубокую причину того требования так называемого “теоретико-познавательного обоснования” наук, которое распространилось и, в конце концов, повсеместно утвердилось в Новое время, в то время как ясности по поводу того, чего же не хватает заслужившим столько восхищения наукам, достигнуто не было119.

Что касается теперь более непосредственно разрыва с верной истоку традицией, то есть с самым ее первым началом и с первичной очевидностью, то вполне можно указать ему возможные и вполне понятные причины. В первичном устном сотрудничестве начинающих [свою науку] геометров отсутствовала, разумеется, потребность точного установления описаний для донаучного перво-материала и для тех способов, какими возникли связанные с этим геометрические идеальности, а затем и первые “аксиоматические” предложения. К тому же высшие логические построения не забирались еще так

высоко, чтобы нельзя было снова вернуться к изначальному смыслу. С другой стороны, возможность практического применения выведенных законов, действительно сама собой понятная для изначально возникшего, разумеется, быстро привела на практике к усвоенному с помощью привычки методу достижения пользы, в данном случае совместно с математикой. Этот метод, естественно, мог быть унаследован безо всякой способности к [воспроизведению] изначальной очевидности. Таким образом вообще лишенная смысла математика могла разрастаться при постоянном дальнейшем логическом конструировании, [378] как и, с другой стороны, методика технического приложения. Чрезвычайно далеко простирающаяся полезность стала сама по себе главным мотивом поддержки и оценки этих наук. Само собой разумеется, поэтому, что так мало ощущалась утрата изначального смысла истины и что лишь теперь нужно было впервые пробудить потребность, более того, впервые открыть подлинный смысл соответствующего встречного вопрошания.

Наши принципиальные выводы столь всеобщи, что распространяются на все так называемые дедуктивные науки и даже предвещают сходные проблемы и исследования для всех наук. Ведь все [эти науки] обладают той подвижностью осевших традиций, с которыми вновь и вновь работает традирующая активность, производя новые смысловые образования. Таким своим способом существования они постоянно распространяются на все эпохи, ибо все новые достижения опять оседают и опять превращаются в рабочий материал. И проблемы, и проясняющие исследования, и принципиальные интуиции везде носят исторический характер. Мы стоим в горизонте человечества, и как раз того, в котором мы сами сейчас живем. Этот горизонт постоянно живо нами осознается как временной горизонт, имплицированный в нашем соответствующем горизонте современности. Одному человечеству сущностно

соответствует один культурный мир как жизненное окружение в его способе существования, который в каждом историческом времени и человечестве как раз и является традицией. Мы стоим, таким образом, в историческом горизонте, в котором все исторично, сколь бы мало определенного мы [о нем] ни знали. Но он имеет свою сущностную структуру, которую можно раскрыть путем методического вопрошания. В ней предуказаны вообще возможные особые вопросы, так, например, что касается наук, присущие им в их историческом способе существования собственные встречные вопросы об истоке. Это отсылает нас здесь к перво-материалам первого смыслообразования, так сказать, к перво-предпо-сылкам, лежащим в донаучном культурном мире. Конечно, и в нем в свою очередь имеются свои вопросы об истоке, которые пока останутся незаданными.

Естественно, проблемы нашего особенного рода тотчас же ставят тотальную проблему универсальной историчности соответственного способа существования человечества и культурного мира и [проблему] лежащей в этой историчности априорной структуры. Между тем, такие вопросы, как о прояснении истока геометрии, имеют свою замкнутость, которая не требует выхода за рамки упомянутых донаучных материалов.

Мы присовокупляем к этому дополнительные пояснения, по поводу двух возражений, касающихся нашей философско-исторической ситуации.

По поводу первого. Что за диковинное упрямство желает свести вопрос об истоке геометрии к какому-то неуловимому и даже и не легендарному Фалесу геометрии? Геометрия дана нам в своих положениях, в своих теоремах. Естественно, мы должны и можем до мелочей и с очевидностью отвечать за эту [ее] логическую структуру. Разумеется, мы переходим к первым аксиомам и [379] от них — к изначальной очевидности, возможной благодаря базисным понятиям. Что же это, как не “теория познания”, в данном случае теория геометрического познания? Никому и в голову не придет возводить теоретико-познавательную проблему к какому-то выдуманному Фалесу; ведь это совершенно излишне. В данных нам в настоящее время понятиях и предложениях лежит их смысл, пока еще как не-оче-видное мнение, но как истинное предложение с подразумевающейся, но еще скрытой истиной, которую мы, разумеется, можем выявить [саму по себе], сделав ее очевидной.

Наш ответ таков. Конечно, историческое возвратное отнесение никому не пришло в голову; и конечно, теория познания никогда не воспринималась как своеобразная историческая задача. Но именно это мы ставим в упрек прошлому. Господствующая догма о принципиальном разрыве между теоретико-познавательным прояснением и историческим (включая и гуманитарно- [2е181е8Ул$8еп8сЬаШ1сЬ-]-психологическое) объяснением, между теоретико-познавательным и генетическим истоком в корне ложна, поскольку обычно понятия “истории”, “исторического объяснения” и “генезиса” непозволительно ограничиваются. Или, точнее, в корне ложным является то ограничение, из-за которого остаются скрытыми самые глубокие и подлинные проблемы истории. Если же продумать наши (разумеется, еще сырые и с необходимостью приведущие нас в будущем к новым глубинным измерениям) рассуждения, то как раз станет очевидно, что наше знание, [то есть] в настоящее время живущий культурный образ геометрии, есть традиция и одновременно то, что традирует, а не знание о какой-то внешней каузальности, производящей чередование исторических форм, но и не знание индуктивное, предположить которое здесь было бы абсурдом, - но что понять ее и вообще данный культурный факт уже означает осознать их историчность, пусть и “имплицитную”. И это не пустые слова, ибо самым общим образом к любому факту, данному под рубрикой

“культура”, идет ли речь о низшей культуре потребностей или о высшей культуре (наука, государство, церковь, хозяйственные организации и т.д.), применимо, что в любом простом понимании факт “со-знан [mitbewusst]” как факт опыта; что он есть образование, возникшее из человеческой деятельности. Сколь бы замкнут ни был, сколь бы “имплицитен” ни был этот при-мысленный, дополнительный смысл, с ним связана и очевидная возможность объяснения, “прояснения” и выяснения. Всякое объяснение и всякий переход от прояснения к деланию-очевидным (даже если он и слишком рано стопорится) есть не что иное, как историческое раскрытие; само по себе по сущности своей это и есть Историческое [Historisches], и оно сущностно несет в себе горизонт своей истории [Historie]. Тем самым подразумевается, конечно, что совокупное культурное настоящее, понятое как тотальность, “имплицирует” совокупное культурное прошлое в некоторой неопределенной, но структурно определенной всеобщности. Точнее говоря, оно имплицирует преемственность [380] имплицирующих друг друга прошлых, каждое из которых представляет некоторое прошедшее культурное настоящее. И эта совокупная преемственность есть единство традионализации вплоть до того самого настоящего, которое есть наше настоящее; будучи текуче-неподвижной жизненностью, она и есть само традирование. Оно является, как уже было сказано, неопределенной всеобщностью, но обладающей принципиальной структурой, подлежащей широкому дальнейшему истолкованию, исходя из подразумевающегося, в которой возможности всякого поиска и всякой определенности обоснованы, “имплицированы” фактически-конкретными реалиями.

Таким образом, отдаем мы себе в этом отчет или нет, делание-очевидной геометрии есть раскрытие ее исторической традиции. Но только чтобы не остаться пустой болтовней или недифференциированным общим

местом, это познание требует законченного и методического продуцирования дифференциированных очевидностей выделенного выше (в нескольких поверхностно их характеризовавших фрагментах) типа, продуцирования, отправляющегося от современности и ее исследующего. Будучи проведено систематически, [оно] даст не больше не меньше, как универсальное Априори истории в ее наиболее богатых составляющих.

Теперь мы можем также сказать: история есть не что иное, как живое движение совместности и встроенно-сти друг в друга [des Miteinander und Ineinander] изначального смыслообразования и смыслооседания.

Все, что обнаруживает себя историческим фактом, пережитое в настоящем или установленное историком в прошлом, необходимо обладает своей внутренней смысловой структурой; но то, что при этом повседневно производится с понятной мотивационной взаимосвязью, только теперь получает свои глубокие, все далее проникающие импликации, которые следует исспросить и раскрыть. Любая история фактов [Tatsachenhistorie] пребудет в непонятности, потому, что она, всегда наивно заключая из фактов, никогда не тематизировала всеобщую смысловую почву, на которой покоятся все в целом заключения, никогда не исследовала присущее ей мощнейшее структурное Априори. Только в раскрытии сущностно-всеобщей структуры120, лежащей в нашем, а также и во всяком прошлом или будущем историческом настоящем, и в целом только в раскрытии конкретно исторического времени, в котором мы живем, в котором живет наше все-человечество [Allmenschheit], относительно его тотальной сущностно-всеобщей структуры, только в этом

раскрытии может стать возможной действительно понимающая, проникающая, в собственном смысле научная история. Таково конкретное историческое Априори, обнимающее все сущее в его историческом бы-тии-ставшим и в становлении или в его сущностном бытии как традиции и традирующего. Сказанное относилось к тотальной форме “историческое настоящего вообще”, историческое время вообще. Но особые формы культуры, предстающие в их едином историческом бытии как традиция или живое само-традирование [381 ] обладают в своей тотальности лишь относительно самостоятельным бытием в традициональности, только как бытие несамостоятельных компонентов. Теперь нужно принять во внимание соответственно субъектов историчности, лиц, осуществляющих, действуя в тотальности, формирование культуры, то есть действующее персонифицированное человечество121.

После того, как мы указали на ставшую недоступной замкнутость базисных понятий и пояснили их в первых чертах, мы признаем относительно геометрии, что только сознательная постановка вопроса о ее историческом истоке (внутри тотальной проблемы Априори историчности вообще) может дать метод верной истоку и в то же время универсально-исторически понятой геометрии, что справедливо и для всех наук, и для философии. Значит, история философии, история частных наук в духе обычной истории фактов принципиально ничего не может понять в своей теме. Ибо подлинная история философии, подлинная история частных наук есть не что иное, как встречное возведение исторических смысловых образований, данных в на-

стоящем, или, соответственно, их очевидностей -вдоль документированной сети исторических встречных отсылок - к скрытому измерению лежащих в их основе перво-очевидностей122. При этом собственно проблему нужно привести к понятности через возвращение к историческому Априори как к универсальному источнику всех мыслимых проблем понимания. Проблема подлинного исторического объяснения совпадает у наук с “теоретико-познавательным” обоснованием или прояснением.

Нам следует быть готовыми и ко второму, очень серьезному возражению. В условиях повсеместно в разных формах господствующего историцизма я не могу ожидать большой готовности воспринять намеченное в этом тексте глубинное исследование, выходящее за рамки обычной истории фактов, при том, что оно, как указывает уже выражение “a priori”, претендует на, по определению, безусловную, выходящую за рамки всех исторических фактичностей, действительно аподиктическую очевидность. Мне могут возразить: какая наивность стремиться показать и полагать, что уже показано историческое Априори, абсолютно сверх-временная значимость, после того, как [382] мы получили в избытке свидетельства в пользу относительности всего исторического, всех исторически ставших мировосприятий, вплоть до “примитивных” племен. Каждый народ и народность обладает своим собственным миром, внутри которого все хорошо друг с другом сходится, будь то мифо-магическим или европейски-рацио-нальным образом, и все можно прекрасно объяснить.

Каждый обладает своей “логикой”, а затем, когда она будет выражена в предложениях, и “своим” Априори.

Подумаем немного, между тем, о методике установления исторических фактов вообще, стало быть, также и тех, которые подкрепляют это возражение; а именно, в отношении того, чту эта методика предполагает. Не лежит ли уже в постановке проблемы какой-нибудь гуманитарной науки о том, “как оно было на самом деле”, некоторая сама собой разумеющаяся предпосылка, некоторая никогда не принимающаяся во внимание, никогда не тематизированная, [но] наделенная значимостью почва какой-то, по определению, неуловимой очевидности, без которой история была бы бесполезным предприятием? Любая в привычном смысле историческая постановка вопроса, любое указание уже предполагает историю как универсальный вопросительный горизонт, не явно, но все же как горизонт имплицитной достоверности, который при всей своей в основе смутной неопределенности есть предпосылка всякой определимости или даже всяких намерений искать и устанавливать определенные факты.

Наше настоящее есть исторически само по себе Первичное. Мы всегда уже знаем о нашем настоящем мире и что мы в нем живем, окруженные всегда открыто бесконечным горизонтом незнакомых действительностей. Это знание как горизонтная достоверность не есть ни какое-то выученное, ни когда-то актуальное, а затем ушедшее на задной план, отпавшее знание; горизонтная достоверность нужна уже для того, чтобы быть тематически истолкованной, она уже предположена с тем, чтобы хотеть знать то, что мы еще не знаем. Всякое незнание касается незнакомого мира, который есть для нас заранее все-таки мир, горизонт всех вопросов настоящего, а также и специфически прошедшего. Это вопросы, затрагивающие людей как таковых, которые в обобществленной совместности в мире вершат и творят и вновь и вновь меняют устойчивый культурный облик мира.

Разве мы не знаем о том, - нам уже приходилось говорить об этом, — что данное историческое настоящее имеет за собой историческое прошлое, что оно возникло из него, что историческое прошлое есть преемственность одно из другого произошедших прошлых, каждое из которых, будучи прошлым настоящим, есть традиция и производит из себя традицию? Не знаем ли мы, что настоящее и предполагаемое [в нем] совокупное историческое время относятся к исторически еди-но-обьединенному [einheitlich-einigen] человечеству, единому за счет генеративной связи и стойкого объединения в культивировании из всего всегда уже культивированного, будь то в сотрудничестве или во взаимном уважении и принятии во внимание и т.д.? Не указано ли всем этим универсальное горизонтное “знание”, скрытое, но подлежащее систематическому раскрытию сообразно своей сущностной структуре? И, что становится большой проблемой, не есть ли это тот горизонт, в который входит [383] все вопрошание и который во всем таким образом предположен? Вследствие этого нам не нужно привлекать к какому-то критическому анализу те факты, которым придает значение историцизм; достаточно того, что уже утверждение их фактичности, если оно должно иметь какой-то смысл, предполагает историческое Априори.

И все же немедленно возникает сомнение. Горизонтное истолкование, к которому мы обращаемся, обязано не останавливаться на смутной и поверхностной болтовне, оно само должно подняться до какого-то рода научности. Предложения, в которых оно выражается, должны быть устойчивыми и приводить к очевидности. Но каким методом мы достигнем Априори исторического мира - Априори универсального и при этом надежного, постоянно верного истоку? Когда бы мы ни задумались, мы с очевидностью обнаруживаем себя в состоянии сколько угодно рефлектировать, смотреть на горизонт и интерпретативно проникать в него. Но мы в

состоянии, и вполне осознанно, в совершеннейшей свободе переосмыслить, перефантазировать наше человеческое историческое существование и то, что при этом можно истолковать как его жизненный мир. И как раз в этом свободном варьировании и пробегании жизненно-мировых мыслимостей и выступает с аподиктической очевидностью тот сущностно-всеобщий состав, который проникает собой все варианты, как мы можем с аподиктической достоверностью убедиться. При этом мы избавились от всякой связи с фактически значимым историческим миром, рассматривая его лишь как одну из мыслительных возможностей. Эта свобода и это направление взгляда на аподиктически инвариантное снова и снова воспроизводится — с очевидностью произвольной возможности инвариантного образования - как идентичное, способное oгiginaliteг в любой момент стать очевидным, установленным в однозначном языке как сущность, постоянно имплицируемая в текуче-живом горизонте.

Этим методом мы можем также, выходя за рамки ранее выявленных нами формальных общих мест, темати-зировать то аподиктическое, которым в донаучном мире мог располагать перво-геометр и которое должно было ему служить материалом для идеализирования.

Геометрия и родственные ей науки имеют дело с пространственностью и возможными в ней формами, фигурами, формами движения, деформирующими преобразованиями и т.п., в особенности поскольку они являются измеримыми величинами. Теперь становится ясно, что хотя об историческом мире, окружавшем первого геометра, нам известно очень мало, но в качестве инвариантного сущностного состава нам известно наверняка, что это был мир “вещей” (включая сюда и людей как субъектов этого мира); что все вещи с необходимостью должны были обладать телесностью, хотя и не все вещи могут быть лишь вещами, ибо с необходимостью совместно живущих людей нельзя мыслить как

просто вещи, равно как и структурно сюда же относящиеся культурные объекты не исчерпывают своего содержания в телесном [384] бытии. Ясно также и может быть удостоверено в своем сущностном ядре тщательной априорной экспликацией, что эти чистые тела имеют пространственно-временные формы, связанные с ними “вещественные” свойства (цвет, теплоту, тяжесть, твердость и др.). Далее [ясно], что в потребностях практической жизни вычленяются и оформляются определенные особенности и что техническая практика все больше и больше градуально < нацеливается > на производство выгодных в каждом данном случае форм и усовершенствований.

Сначала от образов вещей отделяются плоскости — более или менее “гладкие”, более или менее совершенные плоскости; более или менее грубые края или в своем роде “ровные”, иными словами, более или менее чистые линии; углы - более или менее совершенные точки; затем, например, среди линий особо предпочитаются прямые, среди плоскостей - ровные; например, из практических причин предпочитаются прямоугольные доски, ограниченные плоскостями, прямыми, точками, так как целиком или местами искривленные плоскости для многих практических целей оказываются нежелательными. Так в практике начинает играть свою роль производство плоскостей и их усовершенствование (полировка). То же происходит со стремлением к справедливости при разделе поровну. При этом грубая оценка величин превращается в их измерение. (Так же и здесь, исходя из фактического, вариативным методом определяется сущностная форма). Измерение является частью всякой культуры, только в более низкой или более высокой степени совершенства. Определенная техника измерения, более низкая или, может быть, более высокая, сущностно возможная или обладающая реальностью исторического факта, гарантирует прогресс культуры, а значит, мы можем всегда предположить

искусство чертежа для построек, замер полей, дорожных дистанций и т.д., которое уже всегда налицо, уже в избытке преддано философу, который еще не знал геометрии, но которого мы должны помыслить как ее изобретателя. Как философ, переходящий из практиче-ски-конечного окружающего мира (комнаты, города, ландшафта и т.д., периодических процессов, дней, месяцев и т.д.) к теоретическому взгляду на мир и его познанию, он имел конечно-знакомые и незнакомые пространства и времена как конечности в горизонте открытой бесконечности. Но это еще не давало ему геометрического пространства, математического времени и всего прочего, что составляло бы вместе с этими конечными величинами материал для духовного образования нового типа, а многочисленные конечные формы в их пространство-временности еще не давали геометрических, форономических образов, но <они> предстали, очевидно, <как бы из> практики возникшими и на усовершенствование нацеленными образованиями, лишь подпорками для практики нового типа, из которой возникнут сходно названные, но новые по характеру образования.

Уже заранее ясно, что это новое будет продуктом, вырастающим из идеализирующей духовной деятельности, из “чистого” [385] мышления, находящего в описанных общих данностях этого фактического человечества и человеческого окружения свой материал и производящего из них “идеальные предметности”.

Проблема теперь заключается в том, чтобы, обращаясь к сущностному [в] истории, открыть исторический смысл изначальности, который мог бы и должен был бы придать всему становлению геометрии свойственный ему устойчивый истинностный смысл.

Особо важно это выделение и установление познавательного проникновения [Einsicht]: лишь в той мере,

в какой при идеализации учитывается аподиктически всеобщее содержание пространственно-временной сферы, инвариантное во всех мыслимых вариациях, может возникнуть идеальное образование, которое в любом будущем и для всех грядущих поколений будет понятно и в таком виде будет традировано и воспроизводимо в идентичном межсубъектном смысле. Это условие распространяется далеко за пределы геометрии, на все духовные образования, которые обязательно должны быть вообще традируемы. Если бы мыслительная активность ученого привлекала к его мышлению нечто “эпохой обусловленное”, то есть сцепленное с чисто фактическим, или нечто лишь как фактическая традиция значимое, то тогда его образование равным образом обладало бы определенным, лишь эпохой обусловленным бытийственным смыслом; он был бы впоследствии понимаем лишь людьми, разделяющими те же чисто фактические условия понимания.

Всеми разделяется то убеждение, что геометрия со всеми своими истинами справедлива с безусловной всеобщностью для всех людей, всех времен, всех народов, для всех не только исторически фактических, но и для всех вообще мыслимых. Принципиальные предпосылки этого убеждения никогда не были обоснованы, потому, что никогда не были всерьез проблематизиро-ваны. Но нам стало ясно, что всякое установление исторического факта, претендующее на безусловную объективность, также предполагает это инвариантное или абсолютное Априори.

Только <в раскрытии этого Априори> может существовать априорная наука, выходящая за рамки всех исторических фактичностей, всех исторических окружающих миров, народов, времен, сообществ, только так может выступить наука как “aetema veritas”. Только на этом фундаменте зиждется возможность вопрошать от временно опустошенной очевидности науки к пер-во-очевидностям.

Не стоим ли мы здесь перед огромным и глубоким проблемным горизонтом разума, того же самого разума, который действует в каждом, хоть и простом, человеке, в “animal rationale”?

Здесь не место забираться в эти глубины.

Из всего этого в любом случае следует признать, что тот историзм, который хочет объяснить историческую или теоретико-познавательную сущность математики магическими наклонностями или другими [386] апперцептивными способами некоторого эпохой заданного человечества, принципиально является в корне ложным. Для романтических умов наиболее привлекательным в истории и предыстории математики может оказаться мифо-магическое; но предаваться этому чисто историческому фактическому и означает как раз забираться в романтику и отвлекаться от собственной, внутренне-исторической, теоретико-познавательной проблемы. Разумеется, тогда уже невозможно будет освободиться от того обстоятельства, что, подобно другим фактичностям, также и фактичности того типа, который был задействован в вышеупомянутом возражении, коренятся в сущностном составе обще-человеческого, в котором возвещает о себе телеологический разум, проникающий собой всю историчность. Тем самым обнаруживается собственная проблематика, связанная с тотальностью истории и с придающим ей единство совокупным смыслом.

Если обычная история фактов вообще и особенно та, которая распространилась в Новое время универсально на все человечество, обладает вообще каким-то смыслом, то он может основываться только в том, что мы можем здесь назвать внутренней историей, и, значит, на фундаменте универсального исторического Априори. Он с необходимостью ведет далее к упомянутому высшему вопросу об универсальной телеологии разума.

В заключение этих рассуждений, бросивших взгляд на очень общие и многосторонние проблемные гори-

зонты, примем как абсолютно достоверное следующее: окружающий человека мир является в сущности все тем же, сегодня и всегда, а значит, и в том, что касается перво-учреждения и устойчивой традиции, мы можем в нашем собственном окружающем мире самым предварительным образом указать на то, о чем следует далее размышлять для [решения] проблемы идеализирующего перво-учреждения того смыслообразования, которое носит название “геометрия”.

1

Эти страницы, написанные Гуссерлем прежде всего для самого себя, и в самом деле обладают ритмом мышления, себя, скорее, ищущего, нежели разворачивающего, но кажущуюся сбивчивость нужно отнести и на счет метода постоянной рехрессии, метода, себя постоянно перебивающего и возвращающегося к началу с тем, чтобы, вернувшись, все увидеть в новом, отраженном свете.

2

Factice. Словарное значение этого слова - поддельный, искусственный, сделанный. Молодой Деррида использовал его, однако, для псевдо-буквального перевода гуссерлевского faktisch (фактический) -практика, от которой он впоследствии отказался. Ему, бесспорно, импонировала возникающая игра двух этих отпрысков одного предка (facere). Незыблемость факта расшатывается его сделанностью и как события, и как традиции. С другой стороны, такой перевод-преобразование рельефнее передает гуссерлевское выявление «феноменной», ноэтико-ноэматической, или акто-содержательной структуры факта. Интересный технический вопрос возник, верояпю, для немецкого переводчика Деррида: насколько правомерно обратно переводил, factioe как faktisch?

3

Об оппозиции de-jure / de-facto (en droit / en fait) см. примечания переводчика в конце книги.

4

В нашем переводе мы отмечаем в скобках различие между Histoire и Geschichte только тогда, когда оно отвечает явно выраженному намерению Гуссерля, что имеет место отнюдь не всегда.

5

Автор реализует в философской практике ту переоценку классических отношений между общим и частным, которая вообще характерна для пост-классики. Запрет на «философствование примерами», обычный, например, для Гегеля, выявляет всю симптоматику фатального li пренебрежения индивидуальным. Пример (exemple), которому Дерри-Ci да возвращает значение образца, вновь обретает учреждающую силу: * невозможно ни редуцировать его в его гетерогенности, ни даже предсказать его семантику, так как он «еще» не вписываем в общее, не генерализуем.

6

О том, является ли для Гуссерля математический объект моделью конституирования всякого объекта, и о следствиях из такой гипотезы ср. дискуссию, в которой приняли участие В.Бимель, Э.Финк и Р.Ин-гарден, последовавшую за докладом Biemel (1959).

Ср. особ. Biemel (1959) 35sq. Вопреки своей антипсихологистской непримиримости, Гуссерль неустанно ссылался на свою первую книгу, особенно в ФТЛ.

«Числа есть духовные образования в той мере, в какой они образуют результаты таких деятельностей, которые мы прилагаем к конкретным содержаниям; но то, что создают эти деятельности, есть не новые абсолютные содержания, которые мы затем могли бы вновь найти где-нибудь в пространстве или во «внешнем» мире, а своеобразные понятия отношений [Relationsbegriffe], которые можно лишь постоянно производить, но отнюдь нельзя найти где-то в готовом виде». Этот примечательный пассаж, уже намечающий тему производства, - а стало быть, и изначальную историчность, - идеальностей, которые никогда более не будут принадлежать времени и пространству эмпирической истории, взят нами из работы О понятии числа [Психологические анализы. Габилитационная работа] (1887), в виде первой главы вошедшей в [первоначальный вариант] ФА (1891). Его приводит Biemd(1959) 37 [ФЛ317].

7

По проблеме истории в философии Гуссерля мы отсылаем к прекрасной статье Щсоеиг (1949). О том, что препятствует прямой темати-зации истории в трансцендентальной феноменологии и что в то же время к ней взывает, см. особ. р. 282-8. [1) Смысл логического, как он сформулирован в ЛИ к развит в последующих работах, не нуждается в истории. Гуссерль настойчиво указывает, что его игвртипв ни в коем случае не следует понимать в духе психологической каузальности или исторического происхождения. 2) Историческая проблематика подвергается трансцендентальной редукции. 3) Временнбя структура сознания не приближает, а отдаляет Гуссерля от истории: она остается снаружи, и время участвует в конституировании ее наряду с прочими объектами. 4) Особая потоковая множественность Эго, принципиально отличная от эмпирического многообразия, служит препятствием конституирования одной истории.]

8

L'eon Brunschvicg (1869-1944), влиятельный французский философ, «позитивистский идеалист». Основные философские предпочтения: Платон, Спиноза, Декарт, Паскаль.

9

Совсем не так обстояло дело с психологией, чьи отношения с феноменологией определялись гораздо подробнее, в особенности, в ИI, КМ и в 3-ей части Кризиса. Недавняя публикация Бимелем лекций 1925 г. и приложений, посвященных ФП [Husserliana IX], дает весьма богатое тому свидетельство.

10

Ср. комментарий S.Bachelard (1957) 17-40. [Башляр сначала объясняет, почему она сочла возможным перевести Besinnung гораздо более сильным французским prise de conscience: оно отвечает гуссерлевскому замыслу; Гуссерль, кстати, часто говорит о радикальных осознаниях. Под осознанием Гуссерль понимает и исполнение (Erf"ullen) истины, иначе остающейся пустым мнением, и интенциональность, и истолкование смысла (Sinnauslegung), и его обогащение (Sinnesbereicherung), выявление (Enth"ullung) и углубление (Vertiefung). Осознанию придаются функции и консервативные, и обновляющие; оно определяет и уточняет предварительную конфигурацию, оформляет смутное и неясное в ней и одновременно критикует, очищает от предрассудков, выверяет, переделывает и преобразует смысл. Очень существенно, что осознание реактивирует некогда живые, а затем «осевшие» очевидности, то есть вносит изначальное прояснение. Начало не следует понимать в хронологическом смысле: термин Ursprung Гуссерль всегда употреблял неординарно. Поиск начала — это для Гуссерля поиск аутентичности и радикального обоснования. Начиная с ФТЛ, Гуссерль заменяет, хотя и не везде, в характеристике метода описание на осознание; понятие критики начинает играть решающую роль. Однако в осознании есть аспект субъективный, возвращающий логические очевидности к конституирующей их субъективной деятельности. Речь идет, конечно, не о психологически, а о трансцендентально понятой субъективности.]

11

«... мы должны поставить себя над всей этой жизнью и над всей культурной традицией и - в одиночку и в сообществе - искать для себя радикальные осознания, последние возможности и необходимости, исходя из которых мы могли бы, судя, оценивая, действуя, занять позицию по отношению к реальностям» (ФТЛ5. 5).

12

ФТЛ 5. 6. О «руководящем» характере логики см. также ФТЛ § 71 [Здесь Гуссерль настаивает на том, что логика должна стать принципиальным методом всех наук и объять все их частные методы своим методическим априори].

13

Формальная онтология обозначает здесь формальную логику «в узком смысле» и «все прочие дисциплины, образующие формальную “mathesis universalis" (то есть также и арифметику, чистый анализ, теорию множеств», ср.'. ИIS. 23.)

14

«Совершенно очевидно, что быть res extensa есть сущность материальных вещей и что, таким образом, геометрия есть онтологическая дисциплина, связанная с сущностным моментом такой вещности, с пространственной ее формой», Я/§ 9, S. 24.

15

По поводу перевода предметность (Gegenst"andlichkeit) как objectitd см. франц, изд. ФТЛ р. 18, п. 3 переводчика. [Согласно переводчице, С.Башляр, слово objectite служит двоякой цели: оно терминологически фиксирует отличие предметности от объективности, Objektivit"at, а также позволяет, сообразно с волей Гуссерля, понимать под предметностями как собственно предметы, вещи, objets, так и состояния вещей, как реальные, так и категориальные формы.] Разумеется, понятие objectite не имеет никакого отношения к шопенгауэровской Objektit"at. В переводе обычных концептов гуссерлевского языка мы руководствовались, естественно, переводами крупных произведений Гуссерля: HI, trad. P.Ricoeur; ФТЛ, trad. S.Bachelard; ЛИI, II, trad. H. Elie. Что касается тех случаев перевода, где нам приходилось брать инициативу на себя, мы постараемся оправдаться по ходу данного Введения.

16

Ср. ФТЛ S. 1: «При этом изначальное отношение между логикой и наукой в Новое время было примечательным образом перевернуто. Науки стали самостоятельными, они выработали, не будучи в силах полностью удовлетворить требованиям духа критического обоснования, в высшей степени дифференцированные методы, продуктивность которых хоть и была практически несомненной, но весь их результат (Leistung) не был полностью понят». Кстати говоря, именно по поводу геометрической науки и математики в целом Гуссерль принципиально и наиболее часто определял Umkehrung как искажение смысла, смещение основы и забвение истоков. Он сделал это по крайней мере трояко:

1. Геометрия в качестве модели точной науки ответственна за ту натурализацию психического, которая была осуждена в первой части ФСН. Не забудем и о геометризации переживания, абсурдность которой обсуждалась в И /§ 72-5 с точки зрения геометрической точности и выводимости. [Особенно интересен § 73, обсуждающий, можно ли описать переживания геометрическим образом, «точно», и «является ли поток сознания математическим множеством», к которому были бы применимы математические методы и критерии точности. Ответ дается отрицательный: «точность в “образовании понятий”» зависит не от нашего произвола или логической изощренности, а от точности в самой сущности. В § 75 Гуссерль утверждает, что феноменология может описать в строгих понятиях лишь родовую сущность восприятия, воспоминания, воли и т.д. вообще, тогда как индивидуальность, «эйдетическая сингулярность» от нее ускользает.]

2. Именно догматически воспринятый идеал геометрии (или математической физики) заставил Декарта затемнить гениально выявленный им трансцендентальный мотив. Достоверность cogito становится аксиоматическим основанием, и философия превращается в дедуктивную систему, ordine geom'etrico: «... только эта аксиоматическая основа лежит глубже, чем основа геометрии, и призвана к тому, чтобы способствовать ее конечному обоснованию», КМ§ 3; ср. также Кризис, 2-я часть, особ. § 21.

3. Наконец, весь Кризис стремится показать, как геометрия, будучи основой математизации природы, скрывает подлинную природу. Может быть, это послужило одной из причин того, что Гуссерль, не обсуждая всякий раз явным образом определение геометрии как эйдетической науки или как материальной онтологии пространственности естественной вещи (определение, часто приводимое в качестве примера вплоть до ИI), впоследствии практически к нему не возвращается.

17

Ср. Кризис § 91, S. 58: «... я связал с его (Галилея) именем все эти размышления (то есть я в известной степени, идеализировав, упростил положение дел), хотя более точный исторический анализ обнаружил бы, чем он обязан своим “предшественникам”. (Кстати, сходным образом, и с полным основанием, я буду поступать и впредь)».

18

Галилеевское учение, открывшее дорогу объективизму тем, что произвело определенное «само-по-себе» [или «в-себе», en soi) математизированной природы, обозначило дату рождения известного кризиса наук и философии. Тем более привлекает оно внимание автора Кризиса. При этом Гуссерль уже весьма настаивает на вторичности галиле-

19

веской революции и на существовании того научного наследия, которое было ей предпослано, особенно наследия «чистой геометрии, чистой математики пространственно-временных форм, полученной Галилеем от античной традиции» (Кризис § 9а, S. 21), «той относительно развитой геометрии, что предшествовала Галилею, уже в широком, не только земном, но и астрономическом применении» (§ 9Ъ, S. 26). Для Галилея изначальный смысл геометрической традиции был уже утерян: «Галилей сам был наследником по отношению к чистой геометрии. Унаследованная геометрия и унаследованный способ “наглядного” придумывания, доказательства, “наглядных конструкций” уже не были изначальной геометрией, были уже в этой “наглядности” обессмыслены» (§ 9h, S. 49).

«Роковым упущением было то, что Галилей не задал встречного вопроса изначальному смыслосозидающему действию, которое, действуя как идеализация на перво-почве всякой теоретической и практической жизни, перво-почве непосредственно наглядного мира (и здесь в особенности эмпирического наглядного мира тел), создает геометрические идеальные образования» (§ 9h, S. 49).

Как и забвение вообще, «роковой характер» этой «небрежности» [Деррида перевел Ves"aumnis как n'egligence] или упущения, которая сама по себе и для себя никогда не подвергается исследованию, приобретает, исходя из текстов и контекстов, по меньшей мере, одно из трех следующих значений:

а) значение необходимости эмпирической (в порядке индивидуальной или социальной психологии и фактичной истории), а значит, необходимости внутренней и, следовательно, случайной по отношению к смыслу и телеологии разума. Она обладает в этом случае хрупкой негативностью «не-сугцности» (das Unwesen [по-немецки также:

20

«Первый» (erste) почти всегда обозначает у Гуссерля либо неопределенное первенство, либо, чаще всего, фактическую хронологическую первичность в конституированном космическом времени, то есть фактичную первоначальность. Прото-, opxu-, пра- [Proto-, Arche-, Ur-J отсылает к изначальности феноменологической, то есть смысла, основания, права, после редукции всякой фактичности.

21

О необходимости отправляться от уже существующих наук, служащих путеводной нитью, ср. ФТЛS. 8: «Таким образом, мы предполагаем науки, как и саму логику, на основе того “опыта”, который их поставляет. В этом смысле наша метода вовсе не выглядит радикальной; и все же мы ставим под вопрос именно сам подлинный смысл науки вообще......Между тем, подлин он или нет, мы обладаем опытом наук и

логики как данных нам культурных форм, несущих в себе свою позицию, свой “смысл”...». Ср. по этому поводу также ФТЛEinleitung, S. 12 и § 102 и КМ§ 3. [В указанном месте предисловия к ФТЛперед феноменологией ставится, в частности, парадоксальная задача: трансцендентальным образом, исходя из самих наук, впервые сделать их науками. В § 102 Гуссерль обсуждает проблематику постепенного преодоления наивности, которое на каждой ступени неизбежно оставляет определенную наивность, так что вместо искомой окончательности мы всякий раз имеем дело с предварительностью, временностью (Vorl"aufigkeit). В § 3 КМ размышляет, как подступиться к обоснованию науки: следовать ли в этом примеру Декарта, который сразу пред-положил свой научный

22

идеал, а именно идеал геометрический или математизированных естественных наук. Этот идеал, как роковой предрассудок, задал сами Медитации, ибо не был в них критически взвешен, и определил на века развитие наук. Нет, Гуссерль, тоже имея в начале в качестве предпосылки лишь «фактически данные науки», будет иметь в виду, что его собственный радикализм поставил под сомнение и эти науки, и воплощенную в них «общую целевую идею». Он будет исходить из них с «предельной критической осторожностью» и только «в виде попытки».]

Vorrede zur 2. Auflage. [Предисловие ко второму изданию, Соч. в 6 тг., т. 4, с. 84. Перевод Н.Лосского]

Там же. Мы выделили [прямым шрифтом, в отличие от курсива] те кантовские выражения, которые наиболее часто встречаются в НГ.

23

См., например, перевод A. Tremesaygues и В. Pacaud (Presses Universitaires de France), p. 17.

24

КЧР, Vorrede zur 2. Auflage [Соч. B 6 tt., t. 3, c. 84]. Мы позволили себе придать такое значение этим кантовским выражениям, разумеется, только потому, что они находят, как нам кажется, подтверждение во всей его философии.

25


Среди всех вариантов перевода понятия Leistung [работа, успех, достижение, результат, исполнение, успеваемость, производительность, мощность], столь часто употребляемого в НГ, слово «продукция» (production) показалось нам покрывающим наиболее подходящим образом все те значения, которые Гуссерль признает за этим актом, в частности, с помощью дополнительных понятий: произведение (pro-duction), которое выводит на свет, устанавливает «перед нами» объективности;

26

Там же. Издание Егдтапп указывает, что ЬегуогЬгищеп не имеет в кантовском тексте «своего объекта».

27

Ср. особ. ///(§ 1), где «исключены» заодно исторический исток и история как наука о духе. Что касается наук о духе, то был «временно оставлен открытым» вопрос, «следует ли их считать науками естественными или науками существенно нового типа».

Разумеется, исторические «данные» заключаются в скобки в качестве фактов, а не норм. Задавшись вопросом, «из каких наук» феноменология «может черпать» {материал], будучи сама «наукой об «истоках»», а «из каких - нет», Гуссерль пишет: «Само собой разумеется, прежде всего, что с исключением естественного мира, как физического, так и психофизического, все индивидуальные предметности, самоконсти-туируемые с помощью оценивающих и практических функций сознания, будут также исключены, равно как и все культурные образования, произведения технических и изящных искусств (в той мере, в какой они выступают не как образцы значимости, а именно как культурные факты), эстетические и практические ценности всякого рода. Это же касается, естественно, и таких реалий, как государство, нравственность, право, религия. Заодно с ними исключению подлежат и все науки о природе и о духе со всем их познавательным багажом, поскольку именно как науки они нуждаются в естественной установке», Я/§56 8.122.

38 Ср. определения истории как эмпирической науки о духе в ФСН, особ. в. 323-4.

Существенная бесполезность и «неуместность (чувственного) наглядного уподобления» подчеркиваются уже в ЛИ II (1, 8.64-5 и 2, 8.156-7), а именно в том месте, где Гуссерль вспоминает по поводу хи-лиогона (тысячегранника) о декартовом различении между т^таИо и ме11есНо и весьма точно очерчивает теорию геометрической «идеализации», которой он будет придерживаться и в НГ.

И 20-1. Эта автономия математической истины по отноше

нию к восприятию и к природной реальности, на которых она не может быть основана, здесь описывается только негативно. Подчеркивается здесь именно не-зависимость. Позитивное же основание истины как таковое не исследуется. Отталкиваясь от анализа математического «феномена» или для того, чтобы лучше изолировать его «смысл», из этого смысла просто-напросто редуцируется то, что в нем не может быть удержано в качестве основания. С галлюцинацией сравнивает Гуссерль эйдетическую неприкосновенность математического смысла. В Теэтете (190Ь) Платон прибегает к сну. Развитие Гуссерля происходит в той же плоскости и перенимает тот же стиль, что и картезианский анализ математической очевидности до гипотезы о Злом Гении в Первой медитации: «Но (мы не заключим неверно... если скажем, что) арифметика, геометрия и другие науки этого же рода, которые рассматривают исключительно вещи очень простые и очень общие, не заботясь о том, существуют они в природе или нет, содержат в себе кое-что определенное и несомненное: ибо, бодрствую я или сплю, два и три вместе дадут пять, у квадрата не будет больше четырех сторон; и кажется невозможным, чтобы можно было заподозрить такие ясные и явные истины в какой-то ложности и неуверенности».

Лишь после этой феноменологии математической очевидности, вместе с гипотезой о Злом Гении встанет для Декарта критический или юридический вопрос об основании, гарантирующем истину наивной очевидности, само описание и «естественная» ценность которой так, кстати, никогда и не будут поставлены на их собственном уровне под сомнение. Изначальное основание этих конституированных истин, способ явленности которых таким образом ясно признается, будет делегировано всеистинному Богу, творцу вечных истин. Гуссерль после аналогичного дескриптивного этапа будет искать это основание в исторических актах изначального учреждения [fondation originaire] (Urstiftung). В этом отношении картезианский Бог, как и Бог всех великих классических рационалистов, был лишь именем, данным некоей скрытой истории и «функционировал» как необходимая редукция эмпирической истории и естественного мира, редукция, принадлежащая смыслу этих наук.

Но мы еще увидим, что несмотря на эту необыкновенную революцию, которая обосновывает абсолютную и вечную истину, не прибегая к помощи Бога или бесконечного Разума, и которая, как кажется, разоблачается и опять спускается к определенной изначальной учреждающей конечности, не впадая при этом в эмпиризм, Гуссерль все же не так далек от Декарта, как кажется. Эта скрытая история обретет свой смысл в том бесконечном Телосе, который Гуссерль в своих последних неопубликованных работах не преминет назвать Богом. Конечно, это бесконечное, которое всегда уже задействует истоки, не есть бесконечное позитивное или актуальное. Оно предстает Идеей в кантовском смысле - как «неопределенный» регулятор, негативность которого оставляет за историей ее права. Эта «фальсификация», подмена актуально бесконечного на неопределенное или на без-бесконечное, которой Гегель попрекал Канта и Фихте, должна была спасти здесь не только моральность, но и историчность самой истины.

Именно к такого рода выводам тяготела интерпретация Тран-Дук-Тао (1951). Возвратк «техническим и экономическим формам производства» (то есть, придерживаясь гуссерлевского языка, возврат к реальной, фактичной и внешней причинности, вне всяких редукций) в конце гуссерлевого пути кажется этому автору неизбежным. Ему кажется, что Гуссерль на этот возврат «смутно» решился в период НГ: «Именно это, кстати, Гуссерль смутно предчувствовал, когда в знаменитом фрагменте о Начале геометрии он пытался обосновать геометрическую истину человеческой практикой.... Феноменологическое прояснение ориентировалось, таким образом, на определение тех реальных условий, в которых рождается истина» (р. 220-1).

Хотя гуссерлевская редукция никогда не носила смысла, — совсем напротив, - отрицания, игнорирования или забвения, который бы «бежал» реальных условий смысла и фактичности вообще, чтобы затем «вернуться», а может быть, и нет, «перейти» - или нет - к реальному анализу (ибо смысл есть не что иное, как смысл реальности или фактичности), она, тем не менее, может показаться тщетной и иллюзорной, а «возврат» к эмпирическому историцизму фатально неизбежным. Но по всей видимости это не так, потому что с диалектическим материализмом «мы обнаруживаем себя на уровне, следующем за редукцией, поскольку эта последняя отменила абстрактное понятие природы, но совсем не ту, действительную, природу, которая предполагает в своем развитии движение субъективности» (курсив Т.-Д.-Т.) (р. 227-8п.). [Не исключено, что именно эти несколько замечаний стимулировали интерес Деррида к фрагменту о Начале геометрии и в какой-то мере задали его прочтение. Почти двадцать лет спустя Деррида указал ((1980) 444) на ключевую роль, которую сыграла в его становлении эта книга Тран-Дук-Тао, в которой одна грандиозная утопия научной философии бросает взгляд на другую, не менее грандиозную. Историк советской философии откроет в этой книге немало оригинальных (или более близких оригиналу) идей, с переводами-копиями которых он хорошо знаком. Не удержусь, чтобы не процитировать один пассаж со с. 221, продолжающий тот, что только что процитировал Деррида: «Надо было систематически уточнить для каждой эпохи реальную форму существования, которая, проверяясь в определенном миросозерцании, выражается в идеальном плане в некоторой фигуре духа. Только так могло бы быть завершено тотальное оправдание бытия во всей полноте смысла, которым оно для нас обладает: но такая работа выходит за пределы описания переживаний».]

Это определение феноменологического начала (в отличие от происхождения в земных науках о природе и о духе) которое открывает ИI (§ 1, S. 11, уже цитированное место) было уже вполне четким и точным в ЛИ 1(\, § 67), в ФВСВ(§ 2), в ФСН(Д. 315-9). \ЛИ1§ 67 ставит вопрос о феноменологическом (в 1-ом изд. 1900 г.: логическом) начале (Ursprung). «Если же кто-то предпочитает вовсе устранить неподходящую и из неясности произросшую речь о начале, то дело здесь идет о проникновении (Einsicht) в сущность» понятий и выработке однозначно выражающих их слов.] Это различие, которое Гуссерль всегда считал решающим, будет многократно подчеркиваться в ОС (особ, в § 1), в ФТЛ (особ. § 102), в КМ (§ 37) и, разумеется, в НГ. [ХЛЕ Гуссерль отличает от «проблемы универсального генезиса» проблематику «начинающего феноменолога, невольно обусловленного» своим частным началом, имеющим место в определенном мире, «мире всем известного онтологического типа», с его культурой, государством, церковью и т.д. Только «через выявление закономерностей присущего ему генезиса можно усмотреть в нем возможности эйдетической универсальной феноменологии».]

Кажется, это понятие никогда не было употреблено Гуссерлем в виде существительного. Мы находим его, вместо наречия erstmalig, в редакции НГ, опубликованной Финком (1939, р. 203). Э.Финк, выделив также и erstmalig (р. 207), говорит о модусе первого

28

раза (Е^та^кещтодиэ) и придает тематическую значимость этой глубокой интенции Гуссерля.

29

Ср. особ. ЛИ II, 1, §31, в. 101. Вполне по-платоновски осуждая этаких «детей земли», тех, кто под бытием в состоянии понять только «реальное» бытие, то есть бытие в мире естественной реальности, Гуссерль отвергает вместе с тем и гипотезу умопостигаемого неба: «От этого они [значения] не становятся предметами, существующими если и не где-то в “мире”, то в некоем топос; оир6ую{ или божественном разуме; ибо такое метафизическое гипостазирование было бы абсурдно».

30

термины у фон Криса (von Kries). Затем он отказывается от второго из этих терминов, припасая его для других целей и называя соответстую-щие науки точными или конкретными. Первый же термин он широко применяет, например, в ФТЛ. Здесь он отказывается как от «предрассудка» от своего прежнего убеждения, что номологическая наука представляет собой идеал всякой науки.]

31

Этот идеал четко определен Гуссерлем, особ, в ЛИ I § 70, перед тем пераграфом, в котором он определил отношения между философом и математиком; также в И1§ 72, ФТЛ § 31. [ИI: в «дефинитном» множестве, которое характеризуется «исчерпывающей математической определимостью», понятия «истинно» и «формально-логическое следование аксиомам», равно как и понятия «ложно» и «формальнологическое противоречие аксиомам», эквивалентны. ФТЛ: помологической может считаться такая наука, которая в состоянии придать единство бесконечной предметной области, задав конечную систему аксиом, дедуктивным, или исчерпывающим, образом определяющую эту область. См. несколько ниже цитату из этого параграфа.]

32

Таким образом, подтверждаются, кстати говоря, и проводимые в НГ анализы, касающиеся синтетического стиля математической тра-дициональности как примера традициональности вообще. То же движение, что обогащает смысл, сохраняет в основе нового смысла и осадочную отсылку к предшествующему смыслу и не может без него обойтись. Интенция, направленная на новый смысл, оригинальна лишь постольку, поскольку она еще хранит в себе предыдущий проект, которому она не соглашается просто «преемствовать». Так, неразрешимость не имеет революционного или поражающего смысла; ее самой не существует, если она в своем изначальном смысле не сохраняет существенной и внутренне присущей связи с телосом разрешимости, с которым она порывает.

33

Гуссерль пишет в ФТЛ § 31, S. 84: «... к идее «помологической науки», или, говоря в коррелятивных терминах, некоей бесконечной области (множества - на математико-логическом языке), которой должна руководить объясняющая помология, относится и то, что для этой области не существует ни одной справедливой истины, которая не была бы заключена в “основоположениях” номологической науки, - как в “полной” системе пространственных аксиом в случае некоего идеального Эвклида». Затем, определяя «собственно форму множества», он продолжает: «Она определена не просто посредством формальной аксиоматической системы, но системы “полной”... Аксиоматическая система, формально определяющая множество, отличается тем, что каждое высказывание, чисто логико-грамматически состоящее из понятий (понятийных форм, разумеется), либо “истинно” (то есть является аналитическим, или чисто дедуктивным, следствием из аксиом), либо “ложно” (то есть является аналитическим противоречием): “tertium non datur”».

34

Нельзя путать «уточнение» (Verdeutlichung [deutlich мы переводим как отчетливый]) ни с прояснением (Kl"arung), ни с реактивацией: оно удерживается внутри конституированного смысла, который оно ведет к уточнению, не придавая ему всей полноты его ясности, то есть его значения как актуального познания, и, прежде всего, не реактивируя его изначальной интенции. Мы сохранили классический перевод Verdeutlichung как 'elucidation в интересах грамматической конструкции (употребление причастий прошедшего и настоящего времени, субстантивированных или неопределенных форм и т.д.). С.Башляр более строго комментирует смысл понятия, переводя его как «процесс различения», или «различающий процесс». По поводу всех проблем истолкования, прояснения и реактивации высказываний вообще, проблем, к которым отсылает НГ, ср. особ. ФТЛ § 16-7, Beilage II и S.Bachelard (1957) 67-77. [ФТЛ: § 16 и § 17 посвящены проблемам «апофантики» (логики высказывания), различению очевидностей, смутности и проясненное™ суждений, отчетливое™ contra ясное™. В некоторых деятельностях, например, в пассивном чтении или слушании предметаос™ могут быть просто указаны, не будучи даны в очевидное™. Сознание остается пустым. То же возможно и в суждении, причем как в собственном, так и в восприятии или повторении чужого, и даже в воображаемом суждении. В этом случае мы имеем неясное суждение, лишь указанное в представляющем его высказывании, но которое можно прояснить. Следует отличать непротиворечивое прояснение от противоречивого. Первое не расходится с суждением, которое оно прояснило. Второе вырабатывает в ходе проясняющей работы убеждения, прота-воречащие совокупности исходного смутного суждения, и может зачеркнуть, отменить его. Однако оно не исчезает сразу и навсегда, а остается в сознании в качестве прежнего убеждения. Ведь и прояснить Мы можем только прежнее суждение, от которого нас вынужденно от-

35

Эта геометрическая определимость в широком смысле будет лишь локальной и абстрактной формой бесконечной определимости бытия вообще, которую Гуссерль так часто называет предельным горизонтом всякой теоретической установки и всякой философии.

36

Об особом смысле ‘сцепления’ см. примечания переводчика.

37

На этом императиве банальности (Trivialit"at) Гуссерль часто настаивает, особенно в Кризисе (например, § 9h, S. 50).

•60

38

То есть в человечестве (так в тексте Деррида), а не в прошлом, как, на наш взгляд, было бы резонно ожидать.

Деррида больше не покинут размышления о проблематике гуссер-левской геополитики, особенно в связи с БД; см., например, его О духе. Хайдеггер и вопрос (1987) 74sq. Духовность, то есть не-ограниченность материальными границами, гуссерлевского понятия Европы ведет к интересным противоречиям: к включению в Европу английских доминионов, различению хороших и плохих индейцев, исключению цыган и пр. См. также результат «интерактивного» чтения Поля Валери: Другой мыс (1991).

39

Ср. особ. G. Bachelard (1949) 2, 42-6.

40

В это время и возникают гигантские трудности, над которыми Гуссерль работает в пятой КМ; мы не хотели бы здесь в них вдаваться.

41

— 4432

42

См., например, ИI§ 24, где «принцип всех принципов» формулируется так: всякое изначально дающее созерцание есть правомочный источник познания; все, что нам изначально дается в “созерцании” (Intuition) следует просто принимать, как то, что дается, но только в тех рамках, в которых оно нам дается.

43

Тот же вопрос ставился Гуссерлем в тех же терминах, но в максимально широкой трактовке и, скорее, под критическим, чем под историческим углом зрения, в ФТЛ § 100, где он, однако, был ограничен сферой этологической и объективной. Здесь он нацелен на возможность объективного духа как условия истории и в этом отношении противоположен вопросу дильтеевскому. Действительно, Дильтей отправляется от уже конституированного объективного духа. Для него, следовательно, вопрос заключается в том, как значения и ценности этой объективной среды могут быть интериоризованы и усвоены индивидуальными субъектами, и, прежде всего, в работе историка, отталкивающегося от свидетельств, индивидуальных по своему источнику и объекту. Этот вопрос, кстати, привел Дильтея, как и Гуссерля, к открытию непсихологического измерения субъекта. Дильтей пишет: «Теперь возникает вопрос, как некая взаимосвязь, которая как таковая не порождена в голове и которая, таким образом, прямо не переживается и не сводится к переживанию некоего индивида, может на основе выражений этого индивида и того, что о нем говорят, быть сформирована в голове историка? Это предполагает возможность образования логических субъектов, не являющихся психологическими» (Plan der Fortsetzung zum Aufbau der geschichtlichen Welt in den Geisteswissenschaften. Entw"urfe zur Kritik der historischen Vernunft, Gesammelte Schriften, 1914, Bd. VII, S. 282).

Этот вопрос «перевернут» в НГ в формулировках, которые странным образом напоминают формулировки Дильтея. Это «переворачивание» вопроса касается радикального начала и условий возможности самого объективного духа. Как может сформироваться объективный Дух вообще, понятый как место истины, традиции, совместной ответственности и т.д., если исходить из смысловых сцеплений и очевидностей монадического эго, из которого мы не можем не исходить как де-факто, так и де-юре? Мы еще увидим: согласно Гуссерлю, «логиче-

44

Трансцендентальное сознание объявляется здесь абсолютным бытием, пра-категорией бытия вообще, или пра-регионом.

45

Ср., например, Тгап-Пйс-ТЬао (1951) 221. Согласно этому толкованию, «субъективистская точка зрения» воспрепятствовала Гуссерлю в НГ «подняться над уровнем нескольких замечаний в духе здравого смысла».

46

ничего бы не изменило: а) значение физического референта как такового еще должно быть установлено, произведено; б) значение любого слова остается тем же самым, какой бы смысл ему ни придавался в различных контекстах и горизонтах; именно это и позволяет ему опознаваться как то же слово.

Идея языковой нейтрализации существования оригинальна лишь тем техническим и тематическим значением, которое она получает в феноменологии. Разве не была она дорогб уже Малларме и Валери? Но прежде других Гегель предпринял ее широкое исследование. В Энциклопедии (кстати, одном из редких гегелевских трудов, которые Гуссерль, no-вцдимому, прочитал) лев, этот образцовый мученик, уже давал свидетельские показания [игра слов: martyr происходит от греческого p"upTui;, -upoc, свидетель] относительно этой нейтрализации: «При произнесении имени «лев» мы не нуждаемся ни в созерцании этого животного, ни даже в его образе, но его имя, поскольку мы его понимаем, есть безобразное, простое представление. Мы мыслим посредством имен» (§ 462, цит. по: Hyppolyte (1953) 39, книге, во многих точках обнаруживающей глубокую близость гегелевского и гуссерлев-ского мышления).

Гегель пишет также: «Первый акт, которым Адам установил свое господство над животными, состоял в том, что он дал им имена, то есть уничтожил их в качестве сущих» (System von 1803-4, GW Bd. 6, Hamburg 1975, S. 288).

47

Эту трудность часто подчеркивал Э.Финк (особенно в своей знаменитой статье в Kantstudien (1933)). С его точки зрения феноменологическая редукция «не может быть представлена посредством простых предложений естественной установки. О ней нельзя говорить, не трансформируя естественной функции языка» (письмо от 11 мая 1936 г., цит. по: Berger (1941) 65).

И в своей восхитительном докладе об «операциональных понятиях в феноменологии Гуссерля» Финк относит известную двусмысленность в употреблении операциональных понятий, таких, например, как «конституирование», за счет того, что «Гуссерль не поставил проблемы «трансцендентального языка»». Он задается вопросом, можем ли мы после редукции «владеть Логосом в том же смысле, что и раньше», Fink (1959) 229. [В этом докладе, прочитанном по-французски на Гуссер-левском коллоквиуме в Руайомоне в 1957 г., Финк объяснил «неопределенность» многих феноменологических понятий (феномен, конституирование, эпохэ) их операциональным употреблением. Финк различил понятия тематические и операциональные; в первых фиксируется то, что мыслит или имеет в виду философ, вторые же носят исключительно служебный, посредующий характер и лишены функции какого-либо предметного фиксирования. Это тени философской доктрины, или среда видения, которую мы не видим, потому что видим благодаря ей. Границы между двумя этими категориями понятий не строги, и, скажем, ‘редукция’, будучи, бесспорно, понятием тематическим, сохраняет операциональный оттенок. Возможно и отношение дополнительности между двумя понятиями: если одно тематизируется, второе выполняет функции операционального, и наоборот (Финк приводит в пример отношение между бытием и единым в платоновском Пармениде). Различие между тематическим и операциональным не ускользнуло от Гуссерля: оно чувствуется в его противопоставлении наивности и рефлексии, но противопоставляются здесь прежде всего жизненные установки или понимающие акты, но не различные употребления понятий. Сказывается то, что Гуссерль не поставил вопроса о трансцендентальном языке. Среди многочисленных проблем возникает и такая: можно ли тематизировать операциональные понятия, так как в той мере, в какой понятие употребляется операционально, оно сохраняет через свой «естественный» смысл «наивность естественной установки». По сути дела, если феноменолог желает покинуть естественную установку, он должен покинуть и ту ситуацию, «которую оби-

48

Это различение впервые проанализировано Гуссерлем на множестве примеров в ЛИ II, 1, особ. § 12. [Здесь Гуссерль напоминает, что предмет никода не совпадает со значением (содержанием): различение основывается на разнице между тем, о чем и тем, что говорится. Примеры, приводимые Гуссерлем, поясняют необходимость такого различения. Многие выражения имеют одно значение, но разные предметы, или, наоборот, называют один предмет разными способами, то есть, приписывая им различные значения. Выражения ‘победивший под Йеной’ и ‘побежденный под Ватерлоо’ или ‘равносторонний треугольник’ и ‘равноугольный треугольник’ имеют разные значения, но один предмет. Слово ‘конь’ может вступать в разных выражениях в различные «предметные отношения». Другое с собственными именами: ‘Сократ’ может называть разные предметы, так как он разное обозначает, то есть это выражение двусмысленно. Однако «там, где слово стоит в одном значении, называет оно тоже один предмет». Важно поэтому различать двусмысленные и многозначные слова.]

49

Разница между двумя типами объективности, равносильная разнице между идеальной предметностью и реальным объектом, пространно описана в ОС § 63. Умопостигаемые предметности принадлежат «уровню высшему» по сравнению с предметностями рецептивности. В отличие от последних, они предсформированы не в чистой пассивности чувственной рецептивности, а в предикативной спонтанности. «Способом их изначальной пред данности является их производство в предикативной деятельности Я...». Другое различие заключается в их темпоральности (§ 64). Реальный объект обладает своим индивидуальным местом в объективном времени мира, тогда как объект нереальный совершенно свободен от объективного времени, то есть «невременен». Но его безвременность (Zeitlosigkeit) или вневременность

50

Хотя все-таки нужно, чтобы они встретились. Речь, таким образом, идет только об априори материальном, а значит, в каком-то смысле случайном.

51

Это «как таковой» сущностного и объективного единства объекта играет здесь решающую роль. Оно отличает в особенности интерсубь-ективность человеческую от той, которая устанавливается между животными, между людьми и животными, детьми и т. п. Все эти конечные сообщества также основываются на чувстве присутствия в одном и том же мире, перед одними и теми же вещами и т.д., но в сознании не-обьективном, не-теоретическом, в таком, которое не обращается к объекту «как таковому», независимому и выступающему полюсом бесконечной детерминации. В этих низших сообществах тоже может иметь место какая-нибудь специфическая феноменология. Им посвя-

52

О теме «наша Земля» как «жизненный мир в широком смысле этого слова» для человечества, живущего одним сообществом, где можно «понять друг друга» в общении, которое должно называть и вообще проходить через относящиеся к нашей Земле вещи, см. ОС § 38, 8.188-94. Этот параграф, вдохновленный теми же идеями, что и цитируемый ниже фрагмент о Земле, благодаря своей разработанности прекрасно поясняет разбираемый нами фрагмент. Единство Земли здесь основывается на единстве и единичности темпоральности, «базисной формы», «формы всех форм». [Воспоминания, которыми делится со мной другой человек, относятся к происходившему в другой среде, другой стране и эпохе, но, однако, все в том же объективном мире, в котором мы и сейчас находимся. Этот жизненный мир - Гуссерль употребляет здесь этот термин в максимально широком смысле - можно назвать нашей Землей или человечеством, состоящим в сообществе возможного взаимопонимания. Единство жизненного мира гарантировано его привязкой к объективному времени, ко времени дающему, в которое встроены все данные времена. Это единое время есть единственная форма всякой индивидуальной предметности. Любые восприятия, любой опыт друг друга понимающих индивидов стоит во временном сцеплении, временной взаимосвязи, укорененной в едином времени, конституированном в их индивидуальных временах. (Заметим, что такой строгий, почти физикалистский объективизм довольно неожидан для текста, практически современного Кризису.)]

53

Этот процесс обстоятельно описан в ФВСВ, ИIк в ФТЛ. Что касается перехода от пассивного удержания к воспоминанию, или к деятельности по припоминанию, перехода, «производящего» чистую идеальность и выявляющего другие абсолютные начала как таковые, то Гуссерль всегда описывает его как уже данную сущностную возможность, как структурную способность, источник которой никогда не был проблематизирован. Быть может, он никогда не был проблемати-зирован никакой феноменологией, потому что он смешивается с возможностью самой феноменологии. Этот переход в своей «фактичности» является одновременно и переходом от низших форм природы и жизни к сознанию. Он может быть и тематическим местом того, что сегодня называют «преодолением». Здесь феноменология была бы «преодолена» или завершена философией интерпретативной. Именно так Тран-Дук-Тао после замечательной интерпретации феноменологии разворачивает «диалектику реального движения», отталкиваясь от понятий удержания и воспроизведения и от трудностей, которые они вызывают у феноменологии, которая, впрочем, единственная, способна придать им строгий смысл. [Деррида иронизирует здесь, как и в других местах, над способом критики, приписывающем определенной философии трудности (или даже неспособность) анализа тех предметностей, которые, однако, были произведены, «открыты» и получили смысл (например, в качестве операциональных понятий) именно в данной философии.]

54

Возможность конституирования внутри уникальной и нередуци-руемой формы Живого Настоящего, неизменного в себе и всегда иного в своем «содержании», другого теперь и на его основе другого здесь, другого абсолютного начала в моем абсолютно абсолютном начале, эта возможность представлена Гуссерлем в другом месте как корень ин-терсубьективности. В КМ эта диалектика темпорализации упомянута лишь как аналогичный пример диалектики интерсубъективности. Чтобы пояснить необычайное конституирование «другой монады в моей», Гуссерль ссылается на темпорализацию, говоря при этом о «поучительном сравнении» (§52).

Но в неизданных рукописях он, кажется, вдет дальше: «Urhyle» [прапочва|, то есть временнбя гиле, определена здесь как «чужое мне ядро» (Ichfremde Kern). Cf. группу С 6 (август 1930 г., S. 5). О значении понятия «чужое мне», «первое чужое мне само по себе» [an sich ersten Fremden] или «первое «Не-Я» [erstes «Nicht-Ich»] в конституировании другого я, см. особ. КМ§ 48-9.

До-обьективная и до-точная темпоральность, которой предстояло стать главной темой трансцендентальной эстетики, задуманной Гуссерлем (см. особ. ФТЛ Schluss wert и КМ § 61), оказывается, следовательно, корнем трансцендентальной интерсубьеюивности. [ФТЛ: трансцендентальная эстетика, получившая имя по аналогии с кантианской

55

Мы ссылаемся здесь на выступление Ж.Ипполита во время прений по докладу П. ван Бреда о «феноменологической редукции», Husserl (1959) 323.

56

Странность этого чувственного воплощения - это и странность наделенности слова смыслом, и странность употребления hic et пипс идеальности слова. В первом случае воплощение есть, по крайней мере, вписывание абсолютно «свободной» и объективной идеальности (геометрической истины, например) в «связанную» идеальность слова, или вообще идеальности более свободной в идеальность менее свободную. Во втором случае имеет место воплощение необходимо связанной идеальности, а именно, идеальности слова внутри языка, в реально-чувственное событие. Но это последнее воплощение осуществляется еще и через другой этаж опосредованной идеальности, который Гуссерль прямо не описывает, но который, как нам кажется, можно локализовать, опираясь на строго гуссерлевские понятия. Речь идет об идеальности смутных форм и морфологических типов (нам еще представится случай уточнить это понятие), свойственных телесности графических и голосовых знаков. Их формы должны обладать известной идентичностью, которая напрашивается и узнается всякий раз в чистой чувственной фактичности языка. Без этой идеальной идентичности (например, идентичности букв и фонем), всегда имеемой в виду и

57

Гуссерль различает в НГ между литературой в широком смысле, местом всякого письменного дискурса, и литературой как словесным искусством. Гуссерль часто выбирает литературное произведение в качестве меры для анализа идеальности культурных предметностей. Идеальную идентичность произведения невозможно смешать с его чувственными воплощениями. Отнюдь не в них она черпает свою ин-

58

Неологизм. Вероятный нюанс: являться, но вместе с тем и казаться самому себе, иметь представление о себе, но, возможно, иллюзорное.

59

В ИI, ОС и прежде всего в ФТЛ, в терминах, буквально воспроизведенных в НГ(см. особ. Приложение II, § 2с. S. 279-80 [Ко всякому переживанию необходимым образом примыкает удерживающее сознание. Оно изначально видоизменяет это переживание, но вместе с тем создает возможность для формирования устойчивого предмета сознания вообще. Варьирующее удержание имеет, конечно, свои сущностно-соразмерные границы, по ту сторону которых удержанное перетекает в подполье бессознательного.]).

60

Там же. О наивности классической проблематики Бессознательного и о вопросе, может ли интенциональный анализ открыть методический доступ к Бессознательному, см. Fink (Beilage zum Problem des «Unbewuss ten») в Кризисе S. 473-5. [Финк защищает феноменологию от упрека в “идеализме сознания”: она, якобы, отождествляет жизнь с сознанием и не в состоянии анализировать бессознательное, так как подходит к нему с философскими средствами, годными для понимания сознания. Этот упрек, по Финку, основывается на принципиальной философской наивности, состоящей в определенном упущении. А именно, предполагается, что известно, что такое сознание. При этом принимают за сознание его грубые, для повседневной жизни, впрочем, достаточные, артикуляции. Интенциональная феноменологическая аналитика разрушает иллюзию “непосредственной данности сознания” и ведет к новаторской и невыносимо трудной науке, которая постепенно знакомит с тем, что такое сознание, а потом может указать на подступы к бессознательному. Все же расхожие “объяснения” бессознательного, тоже якобы непосредственно и повседневно данного, молчаливо выводятся из наивно-догматической имплицитной теории сознания.]

61

8. 103. Это движение воспроизведено в КМ§ 7,8.18-20.

62

Этот параграф озаглавлен «Абсолютное сознание как то, что остается после уничтожения мира». В предыдущем параграфе Гуссерль указал логическую возможность, но практическую абсурдность допущения существования какого-то мира вне нашего: другой мир вливается в единый и единственный интерсубъективный мир как некое космическое расширение нашего человеческого сообщества. Разумеется, существуют и вещи, которые не находят признания ни в каком человеческом опыте, но фактические тому причины лежат в фактических границах этого опыта. Однако (§ 49) из этого вовсе не следует, что вообще мир, какой-то мир должен существовать. Существование мира есть коррелят определенных опытных множеств, но это отнюдь не означает, что опыт может строиться только в таких формах взаимосвязи. Напротив, вполне мыслимо, что опыт распадается в силу противоречий и невозможности удержать вещи каким-то однозначным образом, что их взаимосвязь утрачивает упорядоченность, — словом, мир больше не существует. Мы должны признать, что хотя бытие сознания, всякого потока переживаний с необходимостью изменится, но в его собственном существовании оно не будет затронуто.

63

Там же, § 81, S. 182. Эти первые редукции приводят нас на «порог феноменологии» (тамже, § 88, S. 202).

64

ХМ S. 78. Ср. так же по этому вопросу: ФТЛ Beilage II, § 2b, S. 278. (Гуссерль указывает здесь, что, в отличие от статического, генетический интенциональный анализ исследует «имманентное единство вре-менения жизни», ее “историю”, в которой каждое отдельное переживание обладает собственной “историей”.]

65

О «бессмысленном знаке» и об «игровом значении» см. ЛИ II1, § 20, S. 68-70. О словах и реальных знаках как носителях обозначенных идеальностей см. ОС§ 65, S. 322-3.

66

Немецкое Satz означает, среди прочего, и фразу, и скачок, и осадок.

67

действительное для всех описаний интенциональных феноменов» (ОС §23,5. 119).

68

Там же. «Класс многозначных выражений, представленный в этом

69

последнем примере, предпочтительно иметь в виду там, где речь идет о двусмысленностях. В них многозначность не может поколебать нашего убеждения в идеальности и объективности значения. Мы можем по нашему усмотрению ограничить такое выражение одним значением, и в любом случае идеальное единство каждого из отдельных значений не будет затронуто тем случайным обстоятельством, что оно связано с точно таким же, как и другие, обозначением».

70

Проект однозначности предполагает, таким образом, решительный разрыв со спонтанным языком, с тем «гражданским языком», о котором говорил Лейбниц; после чего «философский» или «ученый язык» может свободно задать себе свои собственные условия. Не звучит ли только что процитированная фраза точным эхом другой фразы из Новых опытов, хорошо Гуссерлю известных, где Лейбниц устами

71

По этому поводу см. прежде всего ФСН S. 339: «Глубокомыслие (Tiefsinn; перев. Lauer: la profondeur, глубина] есть признак хаоса, который подлинная наука стремится превратить в космос, в простой, абсолютно ясный и разрешимый порядок. Подлинная наука, насколько простирается ее действительное учение, не знает никакого глубокомыслия». Гуссерль предлагает, как при какой-нибудь денежной реформе, »перечеканить глубокомысленные намеки в однозначные рациональные образования» и таким образом «восстановить» строгие науки. Точно так же критические замечания на полях Бытия и Времени возлагают на глубокомысленность (Tiefsinnigkeit) ответственность за хайдеггеровский «уклон» к тому, что Гуссерль определяет как факти-чески-антропологический план. Глубокомыслию Гуссерль предпочитает внутренность (int'eriorit'e, Innerlichkeit], связанную с проникновением во внутренний, внутренне присущий (inner), то есть сущностный (wesentlich), смысл.

Точность и однозначность, по Гуссерлю, понятия пересекающиеся. Точность выражения имеет в качестве условия точность смысла. Геометрия - модель наук с точным объектом исследования, - следовательно, достигнет однозначности легче, чем другие науки, особенно феноменология. Мы еще вернемся к этому вопросу. О соотношении точности и однозначности ср. также И1 § 73. [Гуссерль разделяет здесь точное описание, выполняемое “описательными понятиями” и однозначное определение, реализуемое понятиями идеальными.]

72

Гуссерль просто напоминает нам об их предпосылках. Кстати, задачу занятия феноменологией, которая единственная может пролить на них свет, нередко брали на себя - более или менее явно -сами ученые.

Эта оговорка была сформулирована в виде выражения почтения истории как науке о духе в ФСЯ327-8.

73

В этом письме от 11 марта 1935 г. Гуссерль говорит в частности о «неоспоримой правомерности, которой обладает «исторический релятивизм как антропологический факт», а также о возможной и необходимой задаче понимающего вчувствования (Einf"uhlung) в «не обладающие историей» примитивные общества. Он энергично настаивает на том, что права так понятого релятивизма удерживаются и «сохраняются» с помощью производимого трансцендентальной феноменологией «интенционального анализа», Переписка VII, S. 161-4.

74

Та же интерпретация представлена в статье (1951) 5Osq (перепечатано в (1960) 123-43).

75

Merleau-Ponty (1960) 135. Комментируя то же письмо, Мерло-Пон-ти пишет: «Он (Гуссерль) вроде бы признает здесь, что философ не может непосредственно достичь всеобщего с помощью простой рефлексии, что он не в состоянии ни обойтись без антропологического опыта, ни сконструировать одним простым имагинативным варьированием своего собственного опыта то, что составляет смысл других опытов и других цивилизаций».

В Феноменологии восприятия весь последний период гуссерлевской мысли был уже интерпретирован как «молчаливый разрыв с философией сущностей», разрыв, которым он «лишь прояснил и тематизиро-вал уже давно применявшиеся аналитические приемы» (р. 61).

76

ОС 42-3, как раз в том параграфе, где обсуждается идеальная точность геометрии. Тот же образ используется в Кризисе (§ 9Ь: «Жизненный мир как забытое смысловое основание», в. 52). Двойственность отношения Гуссерля к той науке, которая оценивается им максимально высоко как проект и максимально низко из-за ее надстроечной хрупкости и скрывающей способности, указывает на само движение «исторического» конституирования смысла: творчество, которое обнаруживает, и выпадение в осадок, которое вновь скрывает, предполагают друг друга.

77

Ср. особ. § 33-39, 8.123-51 и относящиеся сюда дополнительные тексты.

78

Там же. О трудности и необходимости научной тематизации ЬеЬепяуеЙ’а ср. 5.124. О различии между двумя видами априори см. прежде всего 8.140-5. В НГ«логическое» всегда означает «выпавшее в осадок».

79

Там же, 8.145-6. О структурном постоянстве донаучного жизненного мира ср. также 8.51.

80

Эта идея, уже развитая в § 9а Кризиса, более непосредственно вписана в анализ жизненного мира в § 36, Б. 142, в форме, идентичной той, которую она принимает в НГ. [Гуссерль указывает здесь, что донаучный мир обладает той же, что и научный, «общей структурой», например, пространство-временностью, но, конечно, без “точности” геометрии, то есть без идеальных математических точек, “чистых” прямых, плоскостей и т.д.)

81

Таким образом получает оправдание тот факт, что в НГ анализ языка и совместного бытия предшествует анализу науки.

82

Доступ к истоку чувственной идеальности, продукту воображения, потребует, следовательно, и прямой тематизации воображения как такового. Однако оно, при всей его решающей операциональной роли, никогда не было в достаточной степени исследовано Гуссерлем. Оно сохраняет двойственный статус: будучи вторичной и производной воспроизводящей способностью, оно, с другой стороны, выступает проявлением радикальной теоретической свободы. Оно дает возможность выявиться, в особенности, экземплярности факта и удерживает смысл факта и за пределами фактичности этого факта. Представленное в Кризисе как способность, однородная с чувственностью, оно одновременно является тем, что отрывает морфологическую идеальность от чисто чувственной реальности.

Именно начав с прямой тематизации воображения как исходного переживания в присущей ему ситуации при помощи воображения как операционального инструмента любой эйдетики, свободно описав затем феноменологические условия художественного вымысла [fiction], а следовательно, и феноменологического метода, сартровский прорыв совершенно выбил из равновесия, а затем опрокинул ландшафт гус-серлевской феноменологии и покинул его горизонт.

83

S. 256-8. Эти страницы здесь очень важны особенно для того, чтобы определить архитектоническую ситуацию НГ. О смысле этой «трансцендентальной эстетики» ср. также КМ § 61.

\ФТЛ: Гуссерль подводит итог своему предприятию. Трансцендентальная логика - это не какая-то вторая, наряду с традиционной, логикой, но «пробужденная феноменологическим методом радикальная и конкретная логика». Бе самой высшей и всеохватывающей частью будет логика абсолютной науки, но войдет в нее также и логика, или, что одно и то же, онтология мирская (mundane), разворачивающая

84

универсальное априори чистого возможного мира, получаемого методом эйдетической вариации из фактически данного мира как руководящего “примера”. Отсюда будут исходить ступени большой проблематики «мировой логики» (Welt-Logik). Базисной ступенью послужит “трансцендентальная эстетика”, названная так по аналогии с кантовской. Она займется эйдетической проблемой возможного мира вообще как мира “чистого опыта”, то есть эйдетическим описанием универсального априори, без которого в чистом опыте не могут появиться целостные объекты и невозможно конституирование природы, мира как пассивно-синтетического единства. Одним слоем этого априори является эстетическое априори пространственности-временности. Над трансцендентальной эстетикой надстраивается логос объективного мирового бытия и наук в “высшем” смысле, разрабатывающий “точные” теории. На самом деле возникает (сначала в форме точной геометрии, потом галилеевой физики) наука нового стиля, не описательная, типизирующая и схватывающая в понятиях “эстетические” образы и данности чистого созерцания, а «идеализирующе-логифици-рующая» наука, первой исторической формой которой была платони-зирующая геометрия, говорившая не о прямых, кривых и т. д в их действительном и возможном явлении, а о регулятивной идее идеального пространства явления. Вся “точная” физика оперирует такими “идеальностями”, а значит, подменяет действительно переживаемую природу, природу реальной жизни природой как идеей, как регулятивной идеальной нормой, как ее логосом в некотором высшем смысле. Все это ставит перед радикальным самоосмыслением и трансцендентальной критикой “точных” наук гигантские проблемы, решить которые можно только на путях феноменологического исследования.

КМ: Ко второму этажу «трансцендентальной эстетики» относится теория опыта Чужого, так называемого вчувствования.]

«Обмен между априорной теорией и эмпирией столь привычно повседневен, что мы обычно склонны не отличать пространство и пространственные образы, о которых говорит геометрия, от тех, которые встречаются в опытной действительности» (Кризис § 9а, S. 21).

85

Там же. О землемерном деле см. особ. § 9а, 8. 24-5. О землемерном деле как «догеометрической деятельности», представляющей «для геометрии смысловой фундамент» см. § 9Ь, Э. 49.

86

Ср. Кризис § 96, в. 43-4. Гуссерль говорит здесь об «арифметизации геометрии», которая «как бы сама по себе ведет к ее обессмысливанию». Формализующая алгебраизация была представлена как угроза изначальному смыслу и «ясности» геометрии уже в ИI, где ««чистый» гео-

87

метр» определялся как «отказывающийся от алгебраического метода» (§70).

Кризис § 8. Гуссерль часто обращает наше внимание на то, что ссылки на Грецию, на греческое происхождение философии и математики не несут с собой никакого внешнего историко-эмпирического смысла. Это лишь событийный указатель изначального внутреннего смысла. Ср. об этом особ. ВД 5.325-6. [При всем сходстве с древними индусами, китайцами и т.д. только греки, согласно Гуссерлю, отлили универсальный “космологический” интерес в сущностно новую форму теоретической установки и образовали существенно новую форму научного сообщества.] «Указательный» характер такого языка, конечно, предполагает разрешенной всю проблематику определенной феноменологии истории.

88

Наука о реальности и идеализация. Математизация природы (написано до 1928 г.) (Приложение к Кризису 8.291). Помимо этого текста, наиболее точный с исторической точки зрения эскиз отношений между философией Платона и возникновением чистой матеметики посредством идеализации и перехода к к бесконечно малым был опубликован Р.Бемом в ПФ (1923-4), Приложение VII, Б. 327-8.

89

В этом отношении можно сказать, что ВД и НГ ближе друг другу, чем любой из них к Кризису. Оба текста заняты прото-началом, предшествовавшим «галилеевскому» началу Нового времени. Сравни с тем, что мы сказали выше о редукции галилеевской установки.

90

Ср. по этому поводу Кризис, особ. § 8, S. 19 и § 9h, S. 52 и S. 249. [S. 19: Греческая математика знает лишь конечные задачи, конечно замкнутое априори. Понятие идеи бесконечного бытийного универсума бесконечного мира идеальностей было неслыханно новым. S. 52: Говоря здесь об утрате смысла и недостатке очевидности в развитии науки, напоминающей машину, смысловые связи которой скрыты и непонятны познающему, Гуссерль задается вопросом, не приводит ли мысль о возможном существовании подобной машины, но основанной на понимании, к регрессу в бесконечность. С. 249 указана, вероятно, ошибочно.]

91

Фрагмент из Кризиса, по-видимому, не подвергающий сомнению «греческое» начало математики как бесконечной задачи, ставит, таким образом, трудную внутри-математическую проблему заключения [замыкания, cl^oture, Geschlossenheit], понятие которого может принимать разнообразные значения в зависимости от контекста. (По всем этим вопросам мы адресуем к книге С.Башляр (1957), гл. III, с. 100, 123) Имеется, кстати, и заключение области математики вообще, в ее идеальном единстве математического смысла, внутри которого должна будет удерживаться всякая инфинитизация, хотя бы потому, что она касается все еще идеально-математических предметностей. По поводу же математики вообще Гуссерль говорит о «бесконечном и, однако,

92

Это справедливо, разумеется, только в той мере, в какой эти предметности относятся, прямо или нет, к пространственности вообще, если рассматривать геометрию как таковую и в ее строгом смысле; к движению вообще, если рассматривать кинематику как таковую и в ее строгом смысле. (Но Гуссерль часто говорит, что «геометрия» это аббревиатура для всех объективных и точных наук о чистой пространственности-временности.) Однако это справедливо, вообще говоря, для всякой идеальной, абсолютно чистой и «свободной» предметности, если рассматривать геометрию в качестве образца.

93

Об этом особ. ОС§ 14, S. 67.

94

так сказать, не заботится о теоретических идеализациях и гипотетических субструкциях геометра и физика» (в. 143); ж) в Приложении II (Кризис 8. 357-64).

95

ИI § 70, 8.147. Все эти формулировки встречаются и в текстах, которые мы только что упомянули. Геометрия, будучи в процессе оформления, пользуется как фундаментом чувственным образцом. Впоследствии он будет служить только «дополнительной» или «вспомогательной» иллюстрацией геометрической деятельности, которая перешагнет через него по направлению к чистой идеальности.

96

СопзеЛ (1936) 76 отмечает в том же смысле: «Переход от наглядноинтуитивного понятия линия к идеальному понятию прямая абсолютно невозможно описать».

97

Гуссерля, и для Хайдеггера сообщничество (по)явления и сокрытия кажется во всяком случае исходным, сущностным и решающим.

98

Аристотель, ОЭуще418Ь4-6,419а 1-2 [пер. П.С.Попова].

99

То, что Идея не уловима непосредственно в своей очевидности, тоже свидетельствует о ее глубокой историчности. Полное название ФСЧ звучит так: «Философия как осознание человечества; чтобы осуществляться на разных ступенях развития, движение разума функционально включает в себя требование того, чтобы само это осознание тоже развивалось ступенчато» [Текст принадлежит Рикеру, французскому переводчику. Немецкое название текста, опубликованного в качестве § 73 ^Заключительное слово>) таково: «Философия как самосознание человечества. Самоосуществление разума».]

100

Гуссерль строго различает между Идеей и эйдосом (ср. И1, Введение, S. 8). Идея не есть сущность. Отсюда трудность - уже упомянутая - интуитивного схватывания и очевидности того, что не есть ни сущее, ни сущность. Но по поводу Идеи нужно сказать и то, что она не обладает сущностью, ибо она есть не что иное, как открытие горизонта для возникновения и определения всякой сущности. Будучи невидимым условием для очевидности, она спасает видимое [la vue], но теряет отношение к видению [le voir], предполагающемуся в эйдосе, понятии, из которого она, впрочем, возникла в этом таинственном платоновском горниле. Идею можно только слышать.

101

«Философия есть, таким образом, не что иное, как рационализм, целиком и полностью, но сообразно различным ступеням движения интенции и осуществления саморазличающего рационализма, она есть рацио, находящееся в постоянном движении самопрояснения, начиная с первого прорыва философии в [историю] человечества, чей врожденный разум был до этого еще целиком погружен в состояние сокрыто-сти и в ночную тьму» (ФСЧв: Кризис, 5.273).

102

«Так же, как человек и даже папуас представляет собой, по сравнению со зверем, новую ступень животности, так и философский разум представляет новую ступень в человечестве и его разуме» (ВД, 5.337-8).

103

Тамже, 8. 336.

104

габюаЫе - неологизм Деррвда.

105

Ср. [рукопись] Е III 4, S. 60: «... абсолютная идеальная Идея Полюса, идея абсолюта в новом, сверхмировом, сверхчеловеческом, сверхтрансцендентально-субъективном смысле: это абсолютный Логос, абсолютная истина... как unum, verum, bonum...».

Если задуматься над тем, что Идея здесь имеет трансцендентальный смысл и, как мы скоро увидим, есть «сверх-» только по отношению к конституированному моменту трансцендентальной субъективности, то можно заметить, что Гуссерль восстанавливает во всей его глубине изначальный схоластический смысл трансцендентального (unum, verum, bonum и т.д. как транс-категориальное аристотелевской логики) в пределах кантовского смысла этого слова, но и в порядке развития кантовского предприятия.

186 В том же фрагменте трансцендентность Логоса определена как трансцендентальная норма, как «бесконечно далекий Полюс..., идея абсолютно совершенной трансцендентальной всеобщности».

106

[Рукопись] FI 24, S. 68: «Бог есть энтелехия...».

107

Начиная с ИФ 5.23, весь пройденный Гуссерлем путь подтверждает сущность феноменологии, в ее главном открытии, а именно, открытии трансцендентальной редукции как сути Метода в самом богатом и самом, быть может, загадочном смысле этого слова. О трансцендентальной редукции Гуссерль говорит, что она есть «праметод всех философских методов», С2II, Я. 7. О смысле феноменологии как метода см. особ. Приложение XIII к Кризису. [Этот емкий и эмоциональный текст, носящий характер философского завещания, в силу этого неуместно резюмировать или конспектировать. Будем надеяться на его скорый перевод и публикацию.]

108

Этот текст, написанный в 1936 г., был впервые издан в 1939 г. Э.Фин-ком в журнале Revue Internationale de Philosophie, 1 VoL, No. 2, pp. 203-225. Заголовок принадлежит издателю. Переиздан в качестве Ш-го приложения к Кризису (кето § 9а) в Husserliana, Bd. VI, S. 365-386.

109

Так же и для Галилея и для всех следующих за Возрождением этапов она была одновременно и в живой дальнейшей работе, и в традиции.

110

Этот редко применяемый термин традиционной логики употребляется Гуссерлем и в ФСН, но оставляется переводчиками в транслитерации. Он обозначает способ видо-родового соотнесения частного и общего.

111

Но самое широкое понятие литературы обнимает их все, так как к их объективному бытию относится быть выраженным в языке и быть вновь и вновь выразимым, точнее, иметь объективность, для-всех-бы-тие только как значение, как смысл речи; что касается объективных наук, так даже и особенно, так как для них различие между оригинальным языком произведения и переводом на иностранные языки не отменяет одинаковой доступности или лишь делает ее несобственной, косвенной.

112

Имеется в ввду значение обеспечения (как, например, покрытие векселя, чека, потребностей).

113

Это такое превращение, которое осознает себя как вторичную форму ^аЫ^еягаИ].

114

Но это вовсе не необходимо, а фактически и не нормально. Читающий и без того может понять, “безо всяких” перенять понятое через одобрение, без собственной деятельности. В этом случае его поведение буцет чисто пассивно-рецептивным.

115

Прежде всего, речь идет, конечно, о том, что ученый устанавливает в себе твердое направление воли на надежную способность реактивации. Если цель реактивируемости достижима лишь относительно, то и притязание, проистекающее из сознания способности достижения, также имеет тогда свою релятивность, дающую о себе знать и распространяющуюся все далее. Ведь в принципе объективное, абсолютно неколебимое познание истины есть бесконечная идея.

•201 .п

116

Во-вторых не последовало.

117

Неаккуратность в тексте: имеется в виду ‘при нашей пассивности’.

118

Хотя они и идут на пользу логическому методу, они все более удаляют [нас] от истоков и делают нечувствительными к проблеме истока и, тем самым, к собственному бытийственному и истинностному смыслу всей науки.

119

Чем занимался Юм, как не попытками задать встречный вопрос о перво-впечатлениях, из которых возникли идеи и научные идеи вообще?!

120

Поверхностная структура внешне готового человека в общественно-исторической сущностной структуре человечества, но также и <структуры>, раскрывающие более глубокую, более внутреннюю историчность вовлеченных лиц.

121

Исторический мир, конечно, пока преддан как общественно-исторический мир. Но историческим он является только через внутреннюю историчность каждого отдельного индивида, и отдельного в его внутренней историчности с другими объединенными лицами. Здесь следует вспомнить то, что мы в беглых начальных размышлениях сказали о воспоминаниях и о постоянно заключенной в них историчности.

122

Однако что именно для наук является перво-очевидностью, это решает образованный человек или круг образованных людей, ставящих новые вопросы, новые исторические вопросы, вопросы как внешней историчности общественно-исторического мира, так и более внутреннего, глубинного измерения.


предыдущая глава | Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию |