home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IV

Дойдя до этой точки, Гуссерль совершает поворот, который может показаться поразительным. Вместо того, чтобы описывать сам по себе этот первоначальный генезис смысла в его Erstmaligkeit, он молчаливо считает его уже осуществленным, а сам смысл - очевидным. Он довольствуется тем, что напоминает, что мы знаем общую форму этой очевидности65: она должна быть, не может не быть, как и всякая очевидность, будь то перцептивная или эйдетическая, созерцанием какой-то естественной реальности или идеального объекта, Тем самым напоминается о

В сходных выражениях это делается, бесспорно, в HI, но также и в ФТЛ, ср. особ. § 59.

[И I (имеются в виду, вероятно, § 136-145): очевидность определяется здесь как «единство разумного полагания с тем, что его сообразно сущности мотивирует» (§ 136), как исполнение высказывания или смысла. Слово ‘очевидность’ необходимо двусмысленно; оно применяется и к актам, и к положениям, выражая тем самым наполненность ноэтико-ноэматической коррелятивности. Далее Гуссерль вводит одно за другим целую серию различений. Он различает (§ 137) очевидность неадекватную, индивидуальную (например, пейзажа) и адекватную, сущностную (например, арифметического примера), затем ассерторическую и аподиктическую и, наконец, чистую и нечистую (ту, которая ответственна за познание необходимости фактичного). Гуссерль посвящает читателя и в свои лексические проблемы (как лучше разделить сферу применения между Einsicht, Einsehen и Evidenz) и решает выбрать Evidenz в качестве самого общего понятия, оставив за Einsicht особое обозначение аподиктичного. § 138 уточняет, что каждому региону и категории соответствует определенный базисный тип не только смыслов и положений, но и изначально полагающего сознания этих смыслов, а также базисный тип изначальной очевидности. Этот тип может быть как адекватным, абсолютным, так и неадекватным, способным к увеличению или уменьшению степени. Адекватность или неадекватность очевидности предопределена родом данной сферы, и требовать абсолютности там, где она сущностно исключена, абсурдно. § 139 возводит все типы очевидности к пра-вере, пра-мнению, пра-ра-зуму. Остается неясным, и мы не будем пускаться здесь в предположения и комментарии по поводу того, являются ли и в какой мере все эти пра- (Ur-) характеристиками временными или исключительно трансцендентальными. Трансцендентальное (зло)употребление темпоральным выступает постоянным мотивом настоящего текста.

ФТЛ: Отвергая расхожее понимание очевидности как субъективного переживания абсолютной алодиктичности, Гуссерль определяет ее как интенциональный результат (само)данности, как интенциональность, в которой сознанное сознает себя, как пра-сознание. Такое определение очевидности не есть ее новая теория; напротив, наш опыт полон очевидностей, от которых мы можем исходить и восходить к очевидностям более высоких ступеней.]

3*

«принципе всех принципов»’42, как он определен в ИI. Сколь мало бы мы ни знали о первой геометрической очевидности, мы знаем априори, что она должна принять эту форму. Но хотя априорное знание, касающееся формы очевидности, и применяется здесь к историческому началу, само это знание какое угодно, только не историческое. Определяя «законный источник» познания всякого объекта вообще, оно выступает одним из тех формальных априори, которые предполагает любая наука: в данном случае геометрия и история; именно потому, что первая геометрическая очевидность [52] должна была принять эту форму, мы и можем получить первое достоверное знание по ее поводу, не обладая при этом никаким материальным знанием. Ибо содержание геометрической очевидности, само по себе историчное, так как созданное впервые, пока не определено; Гуссерлем оно рассматривается как уже усвоенное.

Это воздержание по отношению к содержанию изначального акта и его очевидности носит характер временный. Речь идет о методологическом ограничении и опять же о необходимости выбрать точку отсчета в уже конституированном. Однако эта методологическая необходимость оправдана, только если принято некое глубокое философское решение. Миновав этот этап, Гуссерль следует, на самом деле, своему размышлению, теперь уже защищенному формальной юрисдикцией, как будто его темой является уже не начало геометрического смысла, а генезис абсолютной, то есть идеальной, объективности смысла, причем предполагается, что этот последний уже предстал перед неким сознанием. Гуссерль многократно упрямо возвращается к такому, в

сущности, вопросу: как субъективная этологическая очевидность смысла может стать объективной и интерсубъективной? Как она может предоставить место идеальному и подлинному объекту со всеми его характеристиками: всевременной значимостью, всеобщей нормативностью, понятностью «любому», потерей связи с какой бы то ни было фактичностью «hic et пипс» и т.д.? Это историческое повторение того вопроса об объективности, который так часто поднимался в ИФ: как субъективность может выйти из своих рамок, чтобы встретить или конституировать объект43?

[53] Гуссерль, таким образом, временно уклонился от исторического содержания упомянутой Erstmaligkeit лишь для того, чтобы сначала поставить вопрос о его объективации, то есть о том, как открывается ему путь в историю и о его историчности. Ибо смысл только тогда входит в историю, когда он становится абсолютным, то есть идеальным, объектом, который парадоксальным образом должен разорвать все цепи, связывающие его с эмпирической почвой истории. Условия объективности оказываются, таким образом, условиями самой историчности.

Когда Гуссерль посвятит ниже несколько строк производству и очевидности геометрического смысла как такового и в его собственном содержании, он сделает это лишь после того, как определит всеобщие условия его объективности и объективности идеальных объектов. Невозможно прояснить чистый смысл субъективной практики, породившей геометрию, иначе как задним числом и исходя из его результата. Смысл конституирующего акта можно разгадать только в контексте конституированного объекта. И эта необходимость является не внешней фатальностью, а необходимостью, сущностной для интенциональности. Изначальный смысл

[54] всякого интенционального акта есть лишь его конечный смысл, то есть конституирование объекта (в самом широком смысле этого слова). Вот почему лишь телеология способна открыть путь к истокам.

Если смысл геометрического смысла это объективность или намерение объективности; если геометрия предстает здесь образцом научности и если история науки есть наиболее высокая и наиболее показательная возможность всеобщей истории, понятие которой не существовало бы без нее, то именно смысл смысла определяется здесь как объект, то есть как вещь пред-

ский» субъект может отвечать за эту возможность не более, чем субъект психологический.

стающая и доступная вообще и прежде всего взгляду. Расхожее представление о взгляде не должно быть неосознанной моделью для теоретической установки чистого сознания, но, напротив, должно у нее заимствовать свой смысл. Что глубинно согласуется с первоначальным направлением феноменологии: объект вообще есть последняя категория того, что может появляться, то есть представать чистому сознанию вообще. В объекте вообще все регионы связаны с сознанием как с иг-1^юп’ом (Ср. ИI, особ. § 76’44).

Когда Гуссерль утверждает, что производство смысла должно было предстать сперва как очевидность в личном сознании первооткрывателя, когда он ставит вопрос о его предшествующей (в фактичном хронологическом порядке) объективации, он прибегает к какому-то роду фикции, призванной проблематизировать характеристики идеальной объективности и показать, что они отнюдь сами собой не разумеются. На самом деле, нет сначала субъективной геометрической очевидности, которая затем становится объективной. Геометрическая очевидность существует лишь «с того момента, как» она становится очевидностью идеальной объект-ности, а эта последняя является таковой лишь «после» того, как попадает в межсубъектное обращение.

...«Но ведь геометрическое существование не психично, это ведь не существование частного в частной сфере сознания, !55] это существование объективно сущего для “каждого” (для действительного или возможного геометра или понимающего геометрию). Да и от ебмого своего учреждения оно обладает во всех своих особых формах своеобразным, сверхвременным - в чем мы уверены - для всех людей, прежде всего, для действительных и возможных математиков всех народов и времен, доступным бытием» (///’367-8).

«До» и «после» должны быть, следовательно, нейтрализованы в их фактичности и употребляться в кавычках.

Но можно ли их просто-напросто заменить на вневременные «если» и «дано» условий возможности?

Язык возникновения и в самом деле кажется здесь фиктивным: он вызван не описанием реального становления, в принципе нейтрализованного, а обнаружением формальных условий возможности, правомерных следствий и эйдетических стратификаций. Идет ли здесь речь об истории? Не возвращаемся ли мы к классической трансцендентальной регрессии? И это сцепление трансцендентальных необходимостей, хоть оно и рассказано по поводу грядущего мира, не есть ли оно, если разобраться, скорее, статическая, структурная и нормативная схема условий истории, чем сама история?

Такого рода вопросы выглядят серьезными и могут поставить под вопрос всю оригинальность этой попытки. Но они остаются, по всей видимости, внешними гус-серлевскому замыслу. Разумеется, в этом рассказе нет ни малейшей крупицы истории, если под ней понимать фактичное содержание становления. Но необходимость этой редукции была оправдана с самого начала. И раздраженное разочарование тех, кто ожидал от Гуссерля, что он им скажет, что случилось на самом деле, и расскажет им какую-то историю, можно живо и легко себе представить45: оно не становится от этого обоснованным. Гуссерль собирался лишь заблаговременно расшифровать тот скрытый под любым эмпирическим рассказом текст, который вызывает наше любопытство. История [56] фактов может затем обрести свободу движения: какими бы ни были ее стиль, метод, философия, она всегда будет более или менее наивно предполагать возможность и необходимость сцеплений, описанных Гуссерлем. Эти сцепления, несомненно, всегда отмечены юридическим и трансцендентальным значением, но они отсылают к конкретным и пережитым актам в единой системе учреждающих выводов, то есть в системе, изначально произведенной один-единственный раз и остающейся необратимой как де-юре, так и де-факто. Они являются, таким образом, сцеплениями того, что есть в полном смысле слова сама история. И значит, перед лицом того, что является насквозь историческим приключением, чей факт незаменим, должны быть возможны чтение, априорный и эйдетический дискурс. Подобная возможность была не придумана Гуссерлем, а просто обнаружена как то, что всегда имплицитно обусловливало существование идеальных объектов чистой науки, а следовательно, и чистой традиции и, поэтому, чистой историчности, модели истории в целом.

Чистые сцепления истории, априорное мышление истории, — не означает ли все это, что эти возможности не являются историческими сами по себе? Вовсе нет, ибо они есть лишь возможности появления истории как таковой, вне которой нет ничего. Сама история обосновывает возможность своего собственного появления.


предыдущая глава | Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию | cледующая глава