home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



VI

Ответ Гуссерля прям и быстр. Он напоминает удивительный пируэт. Только «посредством языка, в котором она обретает, так сказать, свою языковую плоть» (НГ369), достигает идеальность объективности. Это, пишет Гуссерль, «нам уже заранее ясно». Единственным вопросом остается «Quomodo»:

«Но как языковое воплощение из лишь внутрисубъективного делает образование объективным, таким, что, скажем, геометрическое понятие или положение дел действительно становится для всех понятным и значимым в своем идеальном геометрическом смысле, уже в языковом выражении как геометрический дискурс, как геометрическое положение?» (НГ369).

Невольно удивишься. С таким терпением вырвав тематическую истину «положения дел» из оков языковой идеальности и всех прочих «сцепленных» идеальностей, Гуссерль, кажется, вновь нисходит к языку как к необходимой среде и условию возможности абсолютной идеальной объективности и самой истины, которая не была бы тем, что она есть без этого введения в историческое и интерсубьективное обращение. Не возвращается ли Гуссерль таким образом к языку, к культуре и истории, которые он редуцировал, чтобы дать появиться чистой возможности истины? Не «сцепливает» ли он снова [70] то, что сам описал как абсолютную «свободу», чтобы теперь ввести его в историю? Не будет ли он теперь обязан отменить потихоньку все редукции, чтобы вновь обнаружить реальный текст исторического опыта?

На самом деле, - и в этом состоит, на наш взгляд, самая интересная трудность текста, - Гуссерль предпринимает как раз прямо противоположное. Его поворот к языку, как и его возврат к культуре и истории вообще, несет в своем конечном осуществлении замысел самой редукции. Само по себе преодоление «сцепленной» идеальности, направленное к теме истины, есть редукция, обнаруживающая независимость истины по отношению ко всякой фактической культуре и всякому фактическому языку вообще. Но опять же дело заключается лишь в том, чтобы обнажить зависимость юридическую и трансцендентальную. Несомненно, геометрическая истина пребывает по ту сторону всякого частного и фактичного языкового подхода как такового, за который бы фактически отвечал всякий субъект, гово-

рящий на определенном языке и принадлежащий к определенному культурному сообществу. Но объективность этой истины не смогла бы конституироваться без чистой возможности некоторой информации в чистом языке вообще. Без этой чистой и существенной возможности любое образование геометрического порядка осталось бы невыразимым и изолированным. В этот момент оно оказалось бы абсолютно сцепленным с психологической жизнью фактичного индивида, фактичного сообщества или даже с определенным моментом в этой жизни. Оно бы не стало ни всевременным, ни общепо-нятным85: оно бы не было тем, что оно есть. Что геометрию можно высказать, не есть, следовательно, внешняя и случайная возможность некоего выпадения слова в тело или некоей ошибки в ходе истории. Слово больше не является простым выражением [71] ("Ausserung) того, что и без него уже было объектом: взятое в своей изначальной чистоте, оно конституирует объект; оно есть конкретное юридическое условие истины. Парадокс заключается в том, что без того, что выглядит как впадение снова в язык — и тем самым в историю, - впадение, которое отчуждает идеальную чистоту смысла, он остался бы эмпирическим образованием, запертым в качестве факта в психологическую субъективность, в голову изобретателя. Историческое воплощение не сцепляет, а, наоборот, высвобождает трансцендентальное. Следует поэтому переосмыслить это последнее понятие.

Тем самым всевременность и универсальная понятность, хотя и будучи конкретны и переживаемы в качестве таковых, оказались лишь редукцией фактичной исторической темпоральности и фактичной географической пространственности. «Сверхвременность» (Cberzeit-lichkeit) или «безвременность» (Zeitlosigkeit) не определены в своей трансцендентности или в своей негативности иначе, как только по отношению к темпоральности мирской и фактичной. Как только эта последняя редуцирована, они обретают черты всевременности (Allzeitlichkeit), конкретн ого модуса темпоральности вообще.

Является эта предельная редукция, которая обнаруживает трансцендентальный язык86, революционной внутри гуссерлевского мышления? Опровергает ли предшествующую философию языка этот возврат к говорящему субъекту, конституирующему идеальный объект и, следовательно, абсолютную объективность? М.Мерло-Понти говорил в этой связи о «потрясающем контрасте» между НГ, с одной стороны, и ЛИ, с другой87. ЛИ были заняты, несомненно, больше тем, что отвечает лишь первой фазе описания в НГ: автономией идеальных конституированных объектов по отношению к языку, тоже конституированному. Но дело заключалось прежде всего в том, чтобы в противовес субъективистскому психологизму отделить идеальный объект от всякой субъективности и всякого эмпирического языка, которые могли по сути только «затемнить» прозрачные, однозначные и объективные значения чистой логики. Но возврат к изначальности говорящего субъекта больше не контрастирует [72] с первым подходом к языку, как «идеализм» И /контрастировал, как думалось, с мнимыми «логицизмом» или «реализмом» ЛИ. Речь идет просто о том, чтобы заключить в скобки конституированный язык — то, что Гуссерль продолжал делать в НГ и в ФТЛ, - чтобы затем обнаружить изначальность конституирующего языка.

Конституировать идеальный объект значит поместить его в постоянное распоряжение чистого взгляда.

Выражение «трансцендентальный язык», которым мы здесь пользуемся, не имеет значения «трансцендентального дискурса». Это последнее понятие, которое мы упоминаем выше, использовалось Финком в смысле дискурса, приспособленного для трансцендентального описания. Мы говорим здесь о трансцендентальном языке в той мере, в какой он «конститутивен» по отношению к идеальной объективности и в какой он не смешивается в своей чистой возможности ни с каким эмпирически-фактическим языком.

87 Merleau-Ponty (1952) 91, или то же (1960) 105.

И, однако, прежде чем быть вспомогательной, конституированной и преодоленной тем актом, что направлен на истину смысла, языковая идеальность есть среда, в которую идеальный объект откладывает себя, будто что-то оседающее или складывающее себя. Но в данном случае изначальный акт сдачи на хранение [consignation] - это не запись какой-то личной вещи, но производство общего объекта, то есть объекта, изначальный собственник которого экспроприирован. Теперь язык хранит истину, чтобы на нее можно было смотреть в отныне уже не эфемерном свете ее пребывания, а также и для того, чтобы она прирастала. Ибо не может быть никакой истины без этого накопления [th'esaurisation]: оно не только хранит и удерживает истину, но и без него даже невозможно представить никакой истинностный проект и никакую идею бесконечной задачи. Вот почему язык - это тот элемент традиции, в котором по ту сторону индивидуальной конечности возможно удержание и предварение смысла.

В этом отношении между ранним и поздним мышлением Гуссерля так мало разрыва или контраста, что в ЛИ можно найти целые страницы, посвященные существенной функции «Dokumentierung», «духовной телесности» языка и высказыванию как осуществлению истинностной интенции, которые можно без изменений вписать в ИГ. Это еще более [73] справедливо приме-

Так, например, Гуссерль пишет: «Любое теоретическое исследование, хотя оно и не движется исключительно в актах выражения или даже в законченных высказываниях, завершается все же в конце концов в выражениях. Только в этой форме становится истина и, особенно, теория непреходящим достоянием науки, она становится письменно обеспеченным и всегда доступным богатством знания и устремленного вперед исследовательства. Являются ли связи между мышлением и языком, равно как и способы проявления законченного суждения в форме высказывания сущностно необходимыми или нет, в любом случае ясно, что суждения, принадлежащие высшей интеллектуальной, а особенно научной, сфере, едва ли осуществимы без языкового выражения» (ЛИП 1, Einl. § 2, S. 3-4).

нительно к ФТЛ (особ. § 1-5’89) и КМ (§ 4'%). Каждый раз Гуссерль начинает с того, что вырывает мышление за пределы того, чем оно было бы «просто в актах выражения», чтобы уточнить затем, что оно не смогло бы стать «истиной» без этого «представления» и того «сообщения другому», о котором шла речь и в ЛИ II (1, Еш1. § 3, Б. 10).

Ибо признать за языком то, что конституирует абсолютную идеальную объективность в той же мере, что

Первые пять параграфов своих Подготовительных размышлений к ФТЛ Гуссерль начинает с проблем языковых. Они неизбежны уже вследствие вплетенности языка в само значение слова Логос. И мышление, и речь участвуют в суждении как мысли (§ 1). Дискурс о речи требует, конечно, немедленных различений (§ 2). Следует различать реально говоримую речь от языка, то есть от «самих слов и высказываний». Первая уникальна, сингулярна, вторые могут быть сколь угодно раз повторены, оставаясь «теми же самыми», причем эта «тажеса-мость» носит чисто языковой, а не какой-то логический характер. Это дает нам право говорить об идеальности языка. Язык обладает той же объективностью, что и предметы духовного или культурного мира, а не просто физической природы. Телесность языка есть телесность духовная. Именно в этой своей духовности значим язык для логиков. Язык есть, далее (§ 3), одно из (не единственное.') выражений мысли. Здесь Гуссерль специально оговаривает, что подразумевает только речь в ее «нормальной функции»: исключается речь попугая или лгуна. Единству такой речи соответствует единство мнения, того, что мнится, имеется в виду, обозначается в речи. Внутри каждого высказанного желания, мнения и т.д. следует различать речь о желании и само желание (то есть мнение, имение в виду желания) и т.д. В § 4 и 5 Гуссерль проясняет рабочее поле логики, выделяя особый теоретический, научный разум и на нем основывающиеся науки, каждая из которых, таким образом, уже является в каком-то смысле некоторой логикой. Материалом для дальнейшего анализа послужит смысловая сторона именно научной речи и научных суждений.

90 Здесь Гуссерль, среди прочего, определяет очевидность через суждение. Суждение имеет в виду нечто, что будто бы таково. Согласие судящего акта с содержанием суждения мы называем правильным, справедливым и т.д. суждением. Если суждение осознанно, то мы имеем дело с очевидностью, точнее, с предикативным ее типом. Если же оно претендует на научность, то оно должно еще и быть ясно выражено, зафиксировано и стремиться к абсолютному, то есть абсолютнонедостижимому, обоснованию.

выражает ее, разве не означает это объявить или повторить в другой форме, что трансцендентальная интерсубъективность есть условие объективности? По сути, проблема начала геометрии заставляет коснуться и проблем конституирования интерсубъективности и феноменологического начала языка. Гуссерль вполне отдает себе в этом отчет91. Но в НГ он не рискнет на это трудное попятное движение, даже если оно «здесь и обнаруживает себя» (ИГ 369). Пока достаточно знать, (если не как, то хотя бы) что язык и сознание человеческого сообщества выступают солидарными возможностями, [14] уже данными в тот момент, когда возникает возможность науки. Горизонт сообщества предполагает горизонт мира, он отделяется и присоединяет свое единство к единству мира. Разумеется, мир и сообщество означают здесь одну, но бесконечно открытую тотальность возможных опытов, а не этот мир и это сообщество, чья фактичность всегда служила для Гуссерля лишь переменным примером. Сознание со-общества в одном и том же мире основывает возможность универсального языка. Человечество отныне осознает себя «как непосредственное или опосредованное языковое сообщество» (ИГ 369).

По этому поводу нам нужно отметить три важных момента:

1. В горизонте этого сознания со-общества «предпочтительным является» «зрелое нормальное» человечество, одновременно «и в качестве горизонта человечества, и в качестве языкового сообщества». Тема взрослой нор-

Уже в ФТЛ по поводу «идеализирующих предпосылок логики» и связывая проблему конституирования с проблемой выражения, Гуссерль заявил в заключение: «Конститутивная проблема опять расширяется, если подумать о том, что исключенное из наших логических рассуждений языковое выражение является для интерсубъективного мышления и для интерсубьектавности тйеаЫет бы-тийно-верной теории сущностной предпосылкой и вместе с тем влечет за собой идеальную идентифицируемость» (§ 73, в. 166).

мальности, которая стала занимать в гуссерлевских анализах все больше и больше места, здесь рассматривается как нечто само собой разумеющееся. Не будем на ней настаивать’2, несмотря на серьезность проблем, которые она, по-видимому, ставит перед трансцендентальной философией, а именно: как зрелость и нормальность могут дать повод для строгой эйдетико-трансцендентальной детерминации? Можно ли рассматривать взрослую нормальность иначе как эмпирическую и фактичную модификацию трансцендентальных универсальных норм, в классическом смысле этого слова, от которых всегда зависят другие эмпирические «случаи», — безумие и детство? Но и классическое понятие «трансцендентального» Гуссерль переворачивает вплоть до того, что наделяет смыслом идею трансцендентальной патологии”. Понятие «предпочтительности» [75] (взрослой нормальности) обозначает здесь предварительное вмешательство телоса в эйдос. Чтобы достичь эйдоса человечества и языка, определенные люди и говорящие субъекты - сумасшедшие и дети - не суть хорошие примеры. И это, несомненно, оттого, что они не обладают строго определяемой собственной чистой сущностью. Но если это так, то обладает ли ей взрослая нормальность, которая начинается с концом детства и кончается с рождением безумия? Все дело в том, что выражение взрослой нормальности является здесь не каким-то данным эйдетическим определением, а указателем идеальной нормативности, находящейся на гори-

Мы предпочитаем вернуться к ней в другом месте.

93

В Кризисе кризисный феномен представлен как «болезнь» европейского общества и культуры, болезнь «неестественная» и не поддающаяся никакому «естественному лечебному искусству». У этой патологии есть, кстати, и глубокий этический смысл определенного впадения в «пассивность», неспособности сделать себя «ответственным» за смысл в аутентичной деятельности или «реактивации». С точки зрения смысла техническая деятельность как таковая, включая и науку, есть пассивность; она есть болезненная лихорадка, припадки бреда. зонте фактически нормальных взрослых. В той мере, в какой мы растем в мире духа и, следовательно, истории, эйдос перестает быть сущностью, чтобы стать нормой, а горизонтное понятие постепенно заменяет собой структурное и сущностное.

2. Возможность горизонта универсального языка — опосредованного или непосредственного — рискует столкнуться с существенными трудностями и ограничениями. Она прежде всего предполагает разрешенной опасную проблему возможности «чистой грамматики» и «априорных норм» языка, возможность, которая никогда не переставала быть для Гуссерля чем-то само собой разумеющимся94. Она предполагает далее, что «все имеет свои имена или называемо в каком-то более широком смысле, то есть может быть выражено в языке».

Ср. ЛИ И, 4. О верности Гуссерля этой теме и о том философском выборе, который им руководил, ср. особ. 8.ВасЬе1аг<1 (1957) 60-3. [Башляр: Согласно Гуссерлю, априори, которое мы должны выявить в языке, нельзя смешивать с теми общими характеристиками, которые обнаруживаются средствами сравнительной и исторической грамматики. Здесь Гуссерль подхватывает идею универсальной грамматики, над которой работал рационализм XVII и XVII веков. Уже возможность вопроса ‘как немецкий, латинский, китайский... языки выражают множественное число?’ или любую другую языковую категорию свидетельствует о правомочности универсальной грамматики. Следует воздерживаться, впрочем, от напрашивающейся критики, чтобы не прийти к суждениям «пристрастным и наивным». В отличие от ЛИ, в ФТЛ выражение ‘чистая грамматика’ встречается редко. Означает ли это, что Гуссерль отказался от самой ее идеи? С.Башпяр полагает, что нет. Действительно, ЛИ приходят к логической тематике после долгих подготовительных штудий, для которых опосредующей темой служит язык, тогда как ЛФТсразу начинает с проблематики подлинно логической. Но нельзя забывать, что язык в 27# является исключительно темой опосредующей. В самом 4-ом ЛИ выработка чистой грамматики лишь служит созданию оснований для логики. Во 2-ом издании он уже предлагает заменить выражение ‘чистая грамматика’ на ‘чисто логическая грамматика’. В том же 2-ом издании Гуссерль уточняет, что его интересуют только сферы грамматического априори, входящие в рамки собственно логики. Такая тенденция была реакцией Гуссерля на падение интереса к априорной грамматике, характерное для современной лингвистики, увлеченной эмпирическими методами.]

4 — 4432

«...Каждый может обсуждать как объективно сущее то, что налично в окружении его человеческого мира [in der Umwelt seiner Menschheit da ist]» (НГ 369-70). Другими словами, какими бы разнородными ни были сущностные структуры различных конституированных языков и культур, перевод в принципе есть задача всегда возможная: два нормальных человека всегда априори’5 будут обладать сознанием [76] своей общей принадлежности одному и тому же человечеству, живущему в одном и том же мире. Языковые различия - и все то, что они за собой влекут, - предстанут им на фоне одного априорного горизонта или структуры: языкового сообщества, то есть непосредственной уверенности в том, что они оба суть говорящие субъекты, могущие подвергать обозначению только то, что принадлежит горизонту их мира как нередуцируемому горизонту, общему их опыту. Из чего вытекает, что они всегда смогут, непосредственно или нет, сойтись перед лицом одного и того же естественного сущего, которое они всегда будут в состоянии высвободить из-под надстроек и культурных категорий, на нем основанных (fundiert), и единство которого всегда сможет предоставить им последнюю судебную инстанцию во всяком недоразумении. Сознание того, что находишься перед той же вещью, перед объектом, который воспринимается как таковой5051, есть созна-

Введение

99

ние какого-то чистого и докультурного мы. Здесь возвращение к до-культуре есть не регрессия к культурной примитивности, а редукция определенной культуры, теоретическая операция, являющаяся одной из наиболее высоких форм культуры вообще. Это объективное, чисто естественное сущее принадлежит чувственному миру, который становится первоосновой общения, постоянным шансом переоткрытия языка. Будучи наиболее универсальной стихией, наиболее объективно нам явленной и поставляющей сырье для всякого чувственного объекта, сама земля, эта образцовая стихия (она естественным образом более объективна, постоянна, прочна, устойчива и т.д., чем другие стихии и в каком-то более широком смысле включает их в себя) закономерно предоставляет почву для [77] первых идеальностей, а следовательно, для первых абсолютно универсальных и объективных идентичностей, а именно счета и геометрии.

Но докультурная чистая природа всегда уже скрыта, закопана. То есть она как предельная возможность коммуникации есть некий род недоступного под(-земно-го)-идеала [infra-id'eal). Нельзя ли в таком случае сказать обратное тому, что сказал Гуссерль? Не являются ли как раз не-коммуникация и недоразумение горизонтом культуры и языка? Бесспорно, недоразумение всегда является фактичным горизонтом и конечным указателем правильного понимания как своего бесконеч-

щены важные неизданные фрагменты Гуссерля. [Они были изданы Изо Керном в Гуссерлиане в 1973 г. в тт. 13-15 под единым заголовком К феноменологии интерсубьективности. Здесь Гуссерль рассматривает, в частности, нормальную и аномальную апперцепцию («дети, животные, безумцы» (т. XIV, Приложения XII, XIII), взаимодействие «нормальных и аномальных людей» (т. XV, Приложение II), участие аномальных людей в конституировании мира (Текст № 10), ступенчатый взаимопереход относительных нормальностей и аномалий (Приложение XIII), первое вчувствование в новорожденного (Приложение ХГУ), человеческие и животные монады (Приложение XIVII), понимание животных (Текст № 35).] ного полюса. Но хотя этот последний необходим, чтобы язык мог состояться, не есть ли конечность нечто существенное, то, что никогда не может быть радикально преодолено?

Тем более, что абсолютная переводимость приостановится, как только означаемое будет невозможно перевести, прямо или косвенно, в модель объективного и чувственного сущего. Все измерения языка, не поддающиеся этой абсолютной переводимости, останутся отмеченными эмпирической субъективностью, индивидуальной или общественной. Моделью языка является для Гуссерля объективный язык науки. Язык поэтический, чьими значениями не являются объекты, не обладает в его глазах трансцендентальной ценностью. Это не имело бы никаких последствий внутри гуссерлевского мышления, если бы оно не представляло собой и углубления субъективности. Однако именно субъективность вообще, как эмпирическая, так и трансцендентальная, уже очень рано показалась ему недоступной языку прямому, однозначному и строгому. Фундаментальная субъективность невыразима. Уже в ФВСВ, по поводу предельной идентичности конститутивного потока имманентного времени и абсолютной субъективности, Гуссерль приходит к выводу: «Для всего этого нам не хватает названий»1. И в [78] неизданных рукописях группы С о прото-темпоральности он задается вопросом о том, не выходит ли дообъективндя темпо-ральность, дотемпоральность (Vorzeit) за пределы всякого дискурса (unsagbar) для «феноменологизирую-

§ 36, 8.75 [русск. изд., с. 79]. Ср. в том же смысле тонкий анализ в ЛИ, посвященный выражениям, «лишенным объективного смысла», таким, как личные местоимения, которые непосредственно «указывают», но не дают предмета для созерцания. «Слово Яне в силах само по себе вызвать особого представления о Я, которое определяло бы его значение в некоей данной речи. Не то со словом Лев, способным само по себе вызывать представление о льве» (ЛЯЯ1,§ 26,8. 83). щего Я»™. Таким образом, язык, традиция и история суть только в той мере, в какой они выходят на поверхность.

3. Мир как бесконечный горизонт всякого возможного опыта является, следовательно, «вселенной объектов, выразимой на языке в своем бытии и так-бытии» (НГ370). Таким образом проясняется значение мира как горизонта, то есть как общего места, открытого бесконечности, горизонта всего, что может нам встретиться, перед нами и для нас. Перед нами и для нас, значит, в качестве данного объекта. Значит, мир принципиально определим дательным” и горизонтальным измерением воспринятого-взглядом-бытия, объект которого всегда должен быть способным оказаться теоремой. Своей образцовостью геометрия обязана, несомненно, тому обстоятельству, что она, материальная «абстрактная» наука, занимается пространственностью тел (которая есть не что иное, как одна из эйдетических составляющих тел), то есть тем, что придает смысл понятию горизонта и объекта. Несмотря на все вдохновляющие феноменологию противоборствующие мотивы, преимущество, которым она наделяет пространство, во многих отношениях примечательно. Оно свидетельствует о той «объективистской» тенденции, с которой Гуссерль так энергично борется и которая является при всем при том фазой, необходимым, а значит, и не

[Рукопись] С13/II, S. 9, датированная 1934 годом.

*99

Мотив данности (Gegebenheit), интересовавший после Гуссерля Хайдеггера, Сартра, Левинаса, получит весь свой размах в последующих произведениях Деррида, от Голоса и феномена вплоть до последних, а также у других исследователей, прежде всего у Ж.-Л.Мариона, припавшего этой проблематике теологическое измерение. Контекст темы, как он намечен у Гуссерля, лежит в поиске необъективирующей рациональности, в актуализации момента откровения, возможного при условии пассивности (пассивный синтез) и отказа от репрезентации. Идеальность, суть которой только и состоит в чистой данности, Может быть дана и фактически только через обнаружение трансцендентного в имманентном (по знаменитой и много обсуждавшейся во Французской феноменологии формуле Гуссерля). поддающимся редукции движением мысли. Это напряжение между объективизмом и трансцендентальным мотивом, так замечательно описанное в Кризисе, придает феноменологии свой глубокий ритм. Проблема геометрии в этом отношении весьма показательна.

Действительно, геометрия есть наука о том, что — в тех объектах, которые Земля, наше общее место, [79] может поставлять до бесконечности, - есть абсолютно объективно, о пространственности как поле согласия с другими людьми52. Но если объективная наука о земных вещах возможна, то объективная наука о Земле как таковой, о почве и основании всех предметов, так же радикально невозможна как наука о трансцендентальной субъективности. Трансцендентальная Земля не есть предмет и никогда не сможет им стать; и возможность геометрии строго дополнительна невозможности того, что можно назвать «гео-логией», объективной наукой о

самой Земле. В этом заключается смысл того фрагмента101, который, скорее, редуцирует, чем [81] «от-

Этот фрагмент, озаглавленный «Фундаментальные исследования феноменологического истока пространственной природы» (Grundlegende Untersuchungen zum ph"anomenologischen Ursprung der r"aumlichen Natur), датирован маем 1934 г. и был опубликован в F"arber (1935) 307-25. С точки зрения науки о пространстве, он намечает движение, аналогичное развитому в НГ, но направленное, скорее, в сторону кинематики. То есть он дополняет НГ, хотя здесь Гуссерль и уточнил, что для него геометрия есть лишь название для всей математики чистой пространство-временности.

Этот текст, очень непосредственный и мало отредактированный, представлен как предисловие к «науке о начале пространственности», «телесности», «природы в смысле естественных наук», к «Трансцендентальной теории познания в естественных науках». Сначала Гуссерль задается вопросом о смысле мира в бесконечном открытии моей среды, границы которой я всегда могу преодолеть. Определенным представлениям, будь то «негров» или «греков», о мире он противопоставляет коперниковское «Мы, коперниканцы, мы, люди Нового времени, говорим: Земля еще не “вся природа”, она лишь звезда в бесконечной Вселенной. Земля есть шарообразное тело, в своей целостности воспринимаемое, конечно, не сразу и не одним человеком, а в примордиальном синтезе как единство отдельных взаимосвязанных опытов. И все-таки тело! Пусть оно и является для нас почвой опытного восприятия всех тел в опытном генезисе нашего представления о мире» (р. 308).

Затем Гуссерль «редуцирует» коперниковский тезис, выявляя в качестве его трансцендентальной предпосылки достоверность некоей Земли как источника любой кинетической объективной определенности. Речь идет о том, чтобы обнаружить [букв, ‘выкопать’] Землю, обнажить изначальную почву, погребенную под осадочными завалами научной культуры и объективизма.

Ибо Земля не может стать подвижным телом: «Движение осуществляется на Земле или по Земле, от нее, к ней. Сама Земля в ее изначально представленном виде не движется и не покоится; только по отношению к ней покой и движение впервые обретают смысл. Лишь затем Земля «движется» или покоится, - как и все небесные тела, и она в качестве одного из них» (р. 309).

Земля есть последнее основание нашей Mitmenschheit, поскольку «она для всех одна и та же, на ней, в ней, над ней те же тела, на ней обретающиеся — «на ней» и т.д. те же телесные (leiblichen) субъекты, субъекты тел (von Leibern), которые для всех суть тела в некотором измененном смысле. Но для всех нас Земля есть почва, а не тело в полном смысле этого слова» (р. 315).

Однако к концу этого текста Земля приобретает смысл более формальный. Здесь уже речь идет не о вот этой Земле (изначальное здесь, фактичность которого в конечном итоге нередуцируема), а о некоем здесь и о некоей почве вообще для определения тел-предметов вообще. Ибо если бы я достиг в полете другой планеты, и если бы я, говорит Гуссерль, смог наблюдать Землю как тело, у меня было бы «две Земли в качестве почвенного тела». «Но что значит две Земли? Два куска од-ной-единственной Земли с одним-единственным со-человечеством [Mitmenschheit]» (р. 317-8). Раз так, то именно единство совокупного человечества определяет единство почвы как таковое. Это единство совокупного человечества соответствует единству мира как бесконечному горизонту опыта, а не единству вот этой земли. Мир, не являющийся фактичностью вот этого исторического мира, как часто напоминает Гуссерль, есть почва почв, горизонт горизонтов, и именно к нему возвращается трансцендентальная незыблемость, приписываемая Земле, оказывающейся, таким образом, лишь ее фактичным признаком [index], В силу того же самого, - коррелятивным образом, - человечество оказывается лишь факто-антропологическим признаком субъективности и интерсубьективности вообще, исходя из которого всякое изначальное здесь может возникнуть на базе Живого Настоящего, того абсолютного покоя и настояния [maintenance] начала, в котором, посредством которого и для которого появляется любая темпоральность и любое движение.

Тем же образом, каким он редуцирует коперниканскую «относительность», Гуссерль редуцирует в другом месте «относительность» эйнштейновскую: «Где будет теперь подвергнута критике и прояснению та мощная часть метода, которая ведет от наглядной среды к математическим идеализациям и к интерпретациям их как объективного бытия? Внесенные Эйнштейном преображения касаются формул, в которых отражается идеализированный и наивно объективированный фюзис. Но кбк формулы вообще, как математическое объективирование вообще приобретает смысл на почве жизни и налично-наглядной среды, об этом мы ничего не узнаем, и, таким образом, Эйнштейн оставляет непреобразованными то пространство и то время, в которых протекает наша живая жизнь» (Кризис S. 343). То же и в § 34Ь Кризиса, гле аналогичный анализ исследует объективизм эйнштейновской относительности. [Использование аппаратуры, как, например, для опыта Майкельсона, не отменяет того, что ученый опирается в качестве предпосылки на общий ему с другими людьми мир опыта, жизненный мир. Ученые в их тематической установке на “объективную истину” норовят отделаться от этого мира как от “лишь субъективно-релятивного”, тогда как он как источник очевидности обосновывает, в конечном итоге, теоретико-логическое бытийное значение всякой объективной проверки (Bew"ahrung).] вергает»™2 коперниканскую наивность и показывает, что Земля в своей архи-изначальности не движется. Так же, как собственное тело (в качестве изначального здесь и нулевой точки всякой объективной детерминации пространства и пространственного движения) само по себе не движется в этом пространстве в качестве объекта, так же, по аналогии, Земля как изначальное тело, тело-почва (Во<1епкбгрег), исходя из которого только и становится возможной коперникова детерминация земли как тела-объекта, не есть сама по себе тело среди других тел в механической системе. Изначально она не движется так же, как наше тело, и так же не покидает неподвижности своего здесь, зиждящегося в настоящем. Земля, таким образом, претерпевает покой абсолютного здесь; покой не такой, как покой предмета, то есть покой как «способ движения», но Покой, по отношению к которому появляются и мыслятся движение и покой как таковые. Покой почвы и горизонта в их общем начале и конце. Земля есть, на самом деле, одновременно по сю и по ту сторону всякого тела-объекта. Она предшествует всякому телу-объекту - в особенности коперниканской земле - как почва, как здесь своего относительного проявления. Но она превосходит всякое тело-объект как его бесконечный горизонт, поскольку ее никогда не исчерпывает никакая работа по объективации, которая на ней происходит: «Земля есть целое, чьими частями... являются тела, но как “целое ’’она не есть тело». Таким образом, наука о пространстве существует лишь в той мере, в какой точка отсчета этой науки не есть в пространстве.

Тран-Дук-Тао (1951) 222 говорит по этому поводу о «бесстрашном отказе от коперниканской системы». Однако само собой разумеется, что Гуссерль никогда не оспаривает собственно истины, на ее собственном уровне, объективной коперниковой науки. Он только напоминает, что она предполагает некую изначальную Землю, которую она так никогда и не сможет интегрировать в свою объективную систему. Если возможность языка уже дана геометру-первоучредителю, то достаточно, чтобы этот последний произвел в самом себе вдентичность и идеальное постоянство какого-то объекта, чтобы быть способным сообщить его. Прежде чем состояться между многими лицами, опознание и [82] сообщение «того же самого» [du «m^eme»] происходит внутри индивидуального сознания: после живой и преходящей очевидности, после затухания конечной и пассивной ретенции, смысл может быть воспроизведен как «тот же самый» в деятельности припоминания; он не возвращается в ничто53. Именно в этом обретении идентичности заявляет о себе в этологическом субъекте идеальность вообще и как таковая. Следовательно, лишь позже попадает в сферу интереса вопрос, чту именно делает из этой идеальности идеальность геометрическую. Этот порядок описания будет соблюден, а пока определим условия идеальности в интерсубъективном сообществе.

Прежде чем стать идеальностью идентичного объекта ддя других субъектов, смысл делается таковым для других моментов в жизни того же самого субъекта. Интерсубъективность есть, таким образом, в некотором роде неэмпирическое отношение меня со мной, моего теперешнего настоящего с другими настоящими как таковыми, то есть как с другими и как с настоящими (как с прошедшими настоящими), одного абсолютного начала с другими абсолютными началами, которые остаются моими, несмотря на их радикальную другость. Именно благодаря этой циркуляции изначальных абсолютов та же самая вещь может мыслиться через абсолютно другие моменты и акты. От этого мы переходим к последнему шагу: [83] к уникальной и сущностной форме темпорализации. Самуй своей диалектикой абсолютная изначальность Живого Настоящего позволяет редукцию всякой другости, не отрицая ее; она конституирует другое как другое в себе и то же самое как то же самое в другом54.


предыдущая глава | Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию | cледующая глава