home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IX

Расширив размышления до проблем универсальной историчности, Гуссерль сужает теперь поле анализа [124] и возвращается к началу геометрии; на нескольких страницах он предлагает самые конкретные во всем этом тексте описания, к которым наиболее часто обращались комментаторы, потому что в конце концов, как подчеркивает сам Гуссерль, они выходят за рамки «формальных общих мест» и касаются конституирования геометрических прото-идеальностей из человеческой практики в донаучной сфере мира определенной культуры.

Место этого анализа, чье содержание, как мы увидим, несет внутри гуссерлевского корпуса меньше новизны, чем могло показаться, строго диктуется ритмом размышления, несмотря на всю свободу хода. Определив условия традируемости вообще, мы имеем теперь право обратиться к одной из традиций, которую и изучаем теперь в качестве как раз образцового проводника. Уточнив смысл и метод всякого изначального вопрошания, мы задаемся одним отдельным изначальным вопросом. С другой стороны, мы признали в геометрии традициональную систему идеальных предметностей. Но в идеальной предметности нужно осмыслить и предметность, и идеальность. Можно это сделать порознь, несмотря на их глубокую солидарность и взаимообусловленность. Именно благодаря опредмечиванию

идеальность — в первой части текста анализируемая вообще, а не как геометрическая, — входит в традицию и может таким образом быть выручена, а потом и вручена [d'elivr'ee, puis livr'ee]. Сначала надо было, как Гуссерль и поступил, осмыслить объективность, то есть историчность идеальной предметности вообще. Это было обращение к языку, к письму, к реактивирующей способности, наконец, к методу, при помощи которого можно было исследовать априорные структуры историчности. Благодаря этому методу, единственно способному выявить в аподиктической достоверности инварианты историчности вообще, мы теперь можем вернуться, не покидая науки, к инвариантам же, но мира донаучного, в котором были произведены и учреждены геометрические прото-идеальности. Определив [125] условия объективности идеальных объектов, мы можем попытаться с помощью новой редукции конституированной научной объективности и всей чистой историчности описать условия самой геометрической идеальности. Гуссерль, как мы помним, задавался выше вопросом: как идеальный смысл, уже конституированный в субъективной имманентности, может бьггь объективирован и вовлечен в историю и в интерсубъективное движение? Теперь же он ставит такой вопрос: как в «предшествующий» момент могла быть конституирована сама идеальность?

По-видимому, необходимость такого возвращения через серию «зигзагов» имеет в виду Гуссерль, когда пишет:

«Этим методом мы можем также, выходя за рамки ранее выявленных нами формальных общих мест, тематизировать то аподиктическое, которым в донаучном мире мог располагать перво-геометр и которое должно было ему служить материалом для идеализирования» (ЯГ383).

На первом этапе нужно ограничить среди априорных структур донаучного мира те, исходя из которых смогла установиться геометрия. Это описание всегда возможно потому, что слой донаучного мира не был ни окончательно разрушен, ни окончательно скрыт. Он остается неприкосновенным под универсумом, заданным иде-

альной точностью науки, [универсумом,] который, согласно образу, приводимому Гуссерлем по меньшей мере дважды, есть не что иное, как

«одеяние из идей, наброшенное на мир непосредственного созерцания и опыта, на жизненный мир, так что любое достижение науки находит в этом непосредственном опыте и испытываемом мире свой смысловой фундамент и возвращается к нему. Это одеяние из идей виной тому, что мы принимаем за подлинное бытие то, что есть лишь метод»7677.

[126] Нужно, значит, редуцировать идеальные осадки науки для того, чтобы обнаружить наготу догеометри-ческого мира. Это новое «эпоха» объективных наук, проблема которого разработана в Кризисе'*', сложно во многих отношениях.

1. Оно содержит в себе прежде всего трудности любой редукции, которая должна заботиться о том, как бы не стать забвением или отрицанием, отвлечением или обесцениванием того, что она методически поднимает из осадка или нейтрализует.

2. Кроме того, редукция объективно-точной науки не должна заставить нас отказаться от любой научности вообще. Тематизация ЬеЬепмей должна быть «научной» и добраться до таких априори, которые уже не являются обычными априори логики и объективной науки142. Гуссерль представляет это иногда «парадоксом»: сам ЬеЬепзууек, дообъективная сфера «субъективно-относительных» значений, имеет универсальную необусловленную структуру, предписанную самой этой относительности142. И именно в априори ЬеЬеп8У/ек’й «укоренены» и «обоснованы» априори логики и объективной науки (8. 132). По наивности люди держатся за них и не ведают их «смысловой связи» (8тпЬег1е11ш^) с жизненным миром. Без этого учреждающего отношения они повисают «в воздухе» (8. 144).

3. Наконец, недостаточно отменить те истины науки, которые Гуссерль вслед за Больцано называет «истинами в себе» (8. 132); [127] нужно непрестанно проблема-тизировать отношения между субъективно-относительными истинами ЬеЬепяи'ек’а и объективно-точными истинами науки. Парадокс их взаимоотношений делает «загадочными» одновременно и те и другие истины (8. 134). Как раз в неопределенности этой загадки, в непостоянстве этого промежутка и должно простереться эпохэ, между архл и те А. о с’ом какого-то перехода. Две истины, истина 5бlbа и истина ел1атт)рт], чьи смыслы и априорности сами по себе гетерогенны, пребывают в ситуации взаимозависимости (АиГешапбегЬе-zogenheit) (8. 134). Истина «в себе» есть в не меньшей степени истина самого субъективно-относительного мира, на котором она зиждится. Конечно, имеется и наивная легкость беспочвенности (Bodenlosigkek), а именно: рационалистов и традиционных ученых, вращающихся без стесненья в атмосфере логических и объективных априорностей, не связывая их с их исторической почвой в жизненном мире, не тревожась за свою собственную 7879ответственность, не спрашивая себя: что я делаю? и откуда это пришло?Но есть и наивность более тяжелая и более современная по стилю: наивность глубины, а не легкости, она состоит в скатывании к донаучному восприятию без проблематизации «трансгрессии» ("Uberschreitung) (S. 142) истин жизненного мира к миру истин «в себе». Возвращение к структурам донаучного опыта не должно прерывать поддержание вопроса', как априорности научной объективности могут конституироваться исходя из априорностей жизненного мира ? Если такой вопрос не поддерживается, то это возвращение в желании обрушить правомерную реакцию на то, что Гуссерль назвал «интеллектуалистской гипертрофией» (S. 136), рискует при всей своей проницательности отречься от любой научности вообще и от всякого философского достоинства. Если учесть, что этот вопрос одновременно исторический и трансцендентальный, то становится видно, на какой безответственный эмпиризм обрекли бы себя все [128] «феноменологии» донаучного восприятия, не задавайся они этим вопросом.

Не следует также забывать, что донаучный мир, которым располагал протогеометр и который и мы таким образом находим, не обладает радикальностью того допредикативного мира, к которому Гуссерль, особенно в 00й, стремится вернуться. Это культурный мир, уже сформированный предикацией, ценностями, эмпирическими техниками, практиками измерения и индуктивного вывода, обладающими своего рода достоверностью.

Это помогает нам дополнительно уточнить зависимость и определенную вторичность нашего текста. Они свойственны любой точке отсчета и любой путеводной

Допредикативный мир, который в этой работе не был достигнут в своей первой радикальности и который предполагает, как и ИI, уже конституированную темпоральность. Ср. по этому поводу ИI, особ. § 81, в. 181-2 и ОС § 14, 8. 72. [И I: Переживания не существуют вне временности как формы, необходимой для связи одних переживаний с другими.] нити во всяком размышлении об универсальной историчности. Конечно, донаучный мир был открыт в его существенных структурах с помощью двойной редукции: редукции всякой определенной фактичной культуры и редукции научных надстроек, выходящих далеко за рамки определенных культурных областей с тем, чтобы освободиться от них. Но не стоит забывать, что и этот культурный донаучный мир может быть в свою очередь редуцирован радикальным «эпоха», если захотеть добраться до того, что уже всегда предположено: вплоть до трансцендентального конституирования объекта вообще (еще прежде идеального объекта, который, однако, служит образцовой моделью объективности), до допредикативного слоя опыта, до статического и генетического конституирования эго и альтер эго, до примордиальной темпоральности и т.д. Кстати, эти редукции задействованы в текстах, предшествующих Кризису. Уже в И/расширение трансцендентальной редукции достигает предварительным образом эйдетики истории, которую, как считал Гуссерль, ему еще предстояло предпринять. Оправдав выведение из игры «всех эйдетических областей трансцендентного порядка», [129] «реальной физической природы», эмпирических и эйдетических (геометрия, кинематика, чистая физика и т.д.) наук о природе, Гуссерль писал:

«Тем же образом, что мы исключили все опытные науки о животных и все эмпирические науке о духе, рассматривающие частных лиц в частных союзах, людей как субъектов истории, носителей культуры, но в то же время и культурных образований и т.д., так же мы исключаем теперь соответствующие этим предметностям эйдетические науки. Мы делаем это заранее и вполне сознательно; ибо, как всем известно, до сих пор эти эйдетические науки (например, рациональная психология, социология) не пришли ни к какому или ни к какому чистому и безукоризненному обоснованию» (И 60, Э. 129).

Значит, можно сказать, что Гуссерль заранее подверг аутентичной трансцендентальной редукции эйдетику истории, которую он собирался конституировать, начиная с Кризиса. Несомненно, из-за этого в ЯГ никогда не употребляется слово «трансцендентальный», почти всегда зарезервированное Гуссерлем для конституирующей и чистой деятельности эго. Если нам пришлось самим говорить о трансцендентальной историчности, то это чтобы отличить ее как от эмпирической истории, так и от некоторой простой эйдетики истории, параллельной другим эйдетикам природы и духа. Эйдос историчности, такой, каким он разъяснялся начиная с Кризиса, по-видимому, вышел за рамки, предварительно предписанные ему в ИI. Наука о нем — это уже не просто одна среди прочих наук о духе. Это наука о деятельности, конституирующей всю сферу идеальной абсолютной объективности и все эйдетические науки. Что эта конституирующая история сама более глубоким образом конституирована, это, вне всяких сомнений, один из наиболее постоянных мотивов гуссерлевой мысли; и один из самых сложных, так как он плохо сообразуется с мотивом историчности, пронизывающим, как все чаще говорил Гуссерль, все насквозь, и прежде всего, само эго145.

X

Каковы же самые сущностные и общие составляющие донаучного культурного мира? Или, скорее, каковы те заключающиеся в нем инвариантные структуры, которые обусловили появление геометрии? Как бы глубоко ни было наше неведение исторических фактов, мы зна-

Все эти трудности сосредоточиваются в том смысле, который Гуссерль придает выражению «трансцендентальная история», используемое им, насколько нам известно, только один раз - в неизданных рукописях группы С (С 8 II, октябрь 1929 г., 8. 3): речь здесь идет о тех отношениях между монадами, которые, разумеется, рассматриваются сами по себе как интенциональное видоизменение монады вообще, в ее первичной темпоральности, - отношениях, благодаря которым становится возможным конституирование совместного мира. Отношения эти структурно предполагают горизонт истории духа, прошлой и будущей; она открывает то, что не может дать восприятие.

ем непосредственным и аподиктичным знанием, в котором мы в любой момент можем дать себе отчет:

1) что этот догеометрический мир был миром вещей, помещенных в не-точные [anexacts] пространство

146 и время ;

2) что эти вещи должны были обладать «телесностью». Телесность есть особая детерминация вещности (Dinglichkeit) вообще; но поскольку культура должна была уже возделывать мир, ибо язык и интерсубъективность с необходимостью предшествовали геометрии8081, то телесность не покрывает вещность исчерпывающим образом:

«ибо с необходимостью совместно живущих людей нельзя мыслить как просто вещи, равно как и структурно сюда же относящиеся культурные объекты не исчерпывают своего содержания в телесном бытии» (НГ383-4);

3) что эти чистые тела должны были иметь пространственные формы, формы движения и «деформирующие процессы»;

[131] 4) что с этими пространственно-временными до-геометрическими формами должны быть необходимо «соотнесены», при помощи дополнительной эйдетической детерминации, материальные качества (цвет, вес, твердость и т.д.).

Объясняя в ИI принципы артикуляции и внутренней структуры регионов, Гуссерль рассматривал эти эйдетические характеристики, которые станут непосредственной темой НГ, как некие указатели:

«Структура высшего конкретного рода (региона) из частично разделенных, частично взаимоукорененных друг в друге высших родов соответствует структуре относящихся сюда конкретных вещей из частично разделенных, частично укорененных друг в друге низших различий; например, у вещи - временнЛя, пространственная и материальная определенность» (И/§ 72, S. 150. Ср. также § 149).

Геометрия и чистая кинематика (как и все с ними связанные науки, которым эти служат примером) будут, таким образом, эйдетиками материальными, раз в качестве объектов они имеют вещную, а затем и телесную детерминацию объекта в целом. Но они суть абстрактные материальные науки, так как занимаются лишь определенными эйдетическими составляющими телесной вещи вообще, абстрагируясь от независимой и конкретной целостности (включающей и «вещественные» (stoffliche) чувственные качества и совокупность их предикатов). Формы пространственные, временные и формы движения всегда удерживаются из целостности воспринимаемого тела.

Сам по себе статический анализ мог бы априорно и строго напомнить нам, что протогеометр всегда уже располагал неточными пространственно-временными формами, морфологическими типами со «смутными» сущностями, вполне способными создать возможности для описательной геометрической науки. Ее можно было бы назвать географией. [132] По этому поводу строгость эйдетического утверждения, как и строгость определения смутных сущностей, вовсе не страдает от необходимой неточности воспринимаемого объекта. Надо уберечь себя от научной наивности, заставляющей считать эту не-точность [anexactitude] объекта или концепта «изъяном», неточностью [inexactitude] /§74, S. 155). Весь § 74, посвященный «Наукам описательным и наукам точным», чрезвычайно важен для понимания НГ. Здесь же Гуссерль пишет:

«Самая законченная геометрия и совершеннейшее практическое владение ею не в состоянии помочь естествоиспытателю найти выраже-

ние (в точных геометрических терминах) тому, что он выражает просто, понятно и вполне уместно словами: зубчатый, зазубренный, зонтикоподобный, линзообразный и т.п. - то есть понятиями сущностно и неслучайно неточными и в силу этого также и нематематическими».

5) что под давлением практической необходимости в повседневной жизни могут быть восприняты, воспроизведены и последовательно улучшены определенные формы и определенные преобразовательные процессы, например, ровные линии, гладкие поверхности и т.д. Всякая морфологическая, то есть догеометрическая, детерминация производится сообразно с качественной постепенностью чувственного созерцания: более или менее полированные поверхности, более или менее грубые стороны, линии или углы и т.д. Это не запрещает строгой и однозначной эйдетической фиксации смутных морфологических типов. В НГ Гуссерль пишет в одном несколько загадочном замечании в скобках, что до возникновения точности, «исходя из фактического, вариативным методом определяется сущностная форма» (НГ384). Смысл этого замечания становится яснее в свете ИКризиса. С помощью имагинативной вариации мы можем получить морфологические типы неточные, но чистые: например, «круглое», под которым строится геометрическая идеальность [133] «круга»™. Такова операция «субструкции», понятие которой раз-

См. об этом И1§ 75 и сноски 3 и 4 на р. 238 французского перевода. [Чистые переживания могут достигать строгости, то есть однозначности, и не будучи точными, например, в до-научном мире. Предельные понятия типа ‘круга’ подстраиваются под морфологические понятия, предложенные природой (‘круглое’).] В ФА можно найти сходный принцип различения между множественностью перцептивной и множественностью арифметической, который здесь предвосхищается. С другой стороны, такого же типа различение между определенным «стилем» причинности или доматематической индуктивности и причинностью и индуктивностью чистой физики проводится в Кризисе и приложениях, особенно в текстах, посвященных Галилею.

вивается и в Кризисе. Но тип «круглое» в не меньшей степени наделен уже известной идеальностью; его не перепутаешь с многообразием естественных форм, которые ему более или менее соответствуют в восприятии. Только имагинативная наводка может настичь его в его до-геометрической чистоте. Но эта чистая идеальность - чувственного порядка, и нужно тщательно отличать ее от чистой геометрической идеальности, освобожденной от всякой чувственной или имагинативной наглядности. Именно имагина-ция поставляет мне чистый морфологический тип, и «воображение может лишь преобразовывать чувственные формы снова в чувственные формы» (Кризис § 9а, Б. 22). Чистая чувственная идеальность помещается, таким образом, по Гуссерлю, на до-мате-матическом уровне. Будучи однажды конституирована, чистая математика была бы доступна одному лишь «пониманию» (понятие которого не имеет у Гуссерля точного технического смысла) и уж во всяком случае какой-то постигающей деятельности в смысле картезианского рационализма, так как она освобождается одновременно, как от двух однородных способностей, и от воображения, и от чувственности. Он пишет по этому поводу в Кризисе в нескольких хорошо поясняющих дело строках, чье точное содержание, кажется, в других гуссерлевых текстах не встречается:

«В наглядном окружающем нас мире, абстрагирующим взглядом, направленным на пространственно-временные образы, мы постигаем “тела” - не геометрически-идеальные тела, а именно те тела, которые мы действительно постигаем, и с содержанием, которое действительно есть содержание опытное. Как бы произвольно мы их в воображении ни передумывали - свободные, в известном смысле “идеальные" возможности, которые мы таким образом получаем, суть не что иное, как геометрически-идеальные возможности, а не вписанные в идеальное пространство [134] геометрически “чистые" формы - “чистые” тела, “чистые” прямые, “чистые” поверхности, “чистые” фигуры, а также протекающие в “чистых” фигурах движения и деформации. Геометрическое пространство не означает, следовательно, никакого воображаемого пространства»“.

Хотя геометрическая идеальность производится, исходя из чувственной морфологической идеальности, эта фак-то-историческая точка отсчета отменяется как основание внутри конституированной геометрии. Имагина-тивно-чувственная идеализация, без которой геометрия не смогла бы родиться, ставит в свою очередь весьма щекотливые проблемы начала, что вполне осознавал и Гуссерль. Однако это начало, хотя оно и было началом того, что предшествовало и обусловливало геометрию, не смешивается с началом самой геометрии и всех связанных с ней возможностей; оно лишь санкционирует то, что мы выше назвали «географией». В любом феноменологическом возвращении к истокам понятие внутренней или внутренне присущей истории и внутреннего или внутренне присущего смысла позволяет наметить, обозначить и приостановить, если не предотвратить, «регресс в бесконечность». Внутренний смысл геометрии, полученный нами с помощью статического анализа, требует, чтобы вопрос о начале геометрии остановился на конституированном смысле того, что непосред-

Кризис § 9а, S. 22. Если и создается впечатление, что здесь слышится Кант («геометрические теоремы не суть что-то вроде определений чистого творения нашей поэтической фантазии», Prolegomena § 13), то остается все же существенная разница; согласно Канту, геометрия не является фантазией, потому что она основывается на всеобщих формах чистой чувственности, на идеальности чувственного пространства. По Гуссерлю, наоборот, она не является фантазией, поскольку она оторвана от всякой чувственной почвы вообще. Если следовать Канту, то достаточно было бы очиститься от эмпирической и материальной чувственности, чтобы избежать эмпирического воображения. Таким образом, в том, что касается, по крайней мере, структуры математической истины и познания, если не их начала, Гуссерль остается ближе к Декарту, нежели к Канту. И действительно, для Канта, и на это достаточно часто указывалось, понятие чувственности уже не выводится из какого-то «сенсуалистского» определения. Вряд ли это всегда можно сказать о Декарте и Гуссерле.

Введение

167

ственно обусловило геометрию. Происхождение до-гео-метрических идеальностей [135] может быть пока оставлено в тени8283. Гуссерль пишет также:

«Между тем, такие вопросы, как [вопрос] о прояснении истока геометрии, имеют свою замкнутость, которая не требует выхода за рамки упомянутых донаучных материалов» (ЯГ378).

Проблемы начала, поставленные за пределами этой замкнутости и касающиеся смысла до-точной и до-объективной пространство-временности могли бы занять место внутри той новой трансцендентальной эстетики, которую Гуссерль намечает — особенно в Заключении к ФТЛ"".

Парадоксальным образом, именно потому, что идеальность геометрического пространства не воображаема, а значит, и не чувственна, она может соотнестись с тотальным единством чувственного мира, и определенная прикладная геометрия остается возможной, причем до такой степени, что сливается в нашем восприятии с «подлинной природой», которую она одновременно и скрывает84. В самом деле, чувственная идеальность, всегда ?7367 рожденная от воображения, могла дать повод лишь для фантастического пространства и науки о пространстве, для непредвиденного и неорганического размножения морфологических типов. В этом случае нам было бы уже невозможно утверждать, как мы это с полным правом и уверенностью делаем, что «мы обладаем лишь одной, а не двойной универсальной формой мира, лишь одной, а не двоякой геометрией» (К§9с, 8. 33).

Это чувственное (и в какой-то степени эмпирическое, хотя в отношении фактов, подверженных вариации, имагинативная идеальность морфологического типа уже не просто эмпирична) предвосхищение действительно не только для форм, но и для геометрического измерения. Оно реализуется практикой и для практики, например, начиная со «стремления к справедливости при разделе поровну» (НГ384). Эмпирическая техника измерения в землемерном деле, архитектуре и т.п., должна с необходимостью принадлежать любой до-на-учной культуре. В НГ Гуссерль не распространяется на этот счет. В Кризисе он, по-видимому, оценивает эмпирическое ремесло измерения как более высокий, чем чувственная морфология, этап на пути к чистой геометрической идеальности. Оно двигает прогресс в сторону однозначной, интерсубъективной, то есть идеально-объективной детерминации геометрической вещи8586. На более высоком или гораздо более позднем уровне как новая революция внутри геометрии будет охарактеризована арифметизация геометрии; начало этой науки, кстати, будет лишь еще глубже погребено, а сама она «обессмыслена»'*.

[137] Итак, мы априори знаем, что вещь, тело, до-точ-ная пространство-временность, смутные морфологические и форономические типы, искусство измерения и возможность имагинативного варьирования должны были уже наличествовать в культурном поле, представавшем перед «философом, который еще не знал геометрии, но которого мы должны помыслить как ее изобретателя» (НГ384).

Ибо учреждение геометрии не могло не быть актом философским. Гуссерль, который часто говорил о «пла-тонизирующей геометрии» (ФТЛ Schlusswort, S. 257), всегда приписывал этому учреждению смысловую одновременность с «платоновской школой» (И I § 9, S. 24), с «платонизмом» (Кризис § 9, S. 20), с греками, «ведомыми платоновской теорией идей»87, с «платоновским идеализмом»88 и т.д. Философ - это человек, учреждающий теоретическое отношение; оно есть не что иное, как радикальная свобода духа, позволяющая преодоление конечного и открывающая горизонт знания как пред-име-ния, имения-перед, то есть горизонт бесконечного проекта или задачи (Vorhaben). Тем самым оно делает возможным решающий «переход к пределу» идеализации и конституирование математического поля вообще. Естественно, этот переход к пределу есть лишь преодоление всякого чувственного и фактичного предела. Речь идет здесь об идеальном пределе бесконечной [138] трансгрессии, а не о фактичном пределе трансгрессированной конечности.

Отталкиваясь от учреждающей инфинитизации, математика узнает еще и другие, новые инфинитизации, которые будут равнозначны внутренним революциям. Ибо если изначальная инфинитизация и открыла грекам математическое поле бесконечной продуктивности, она от этого не перестала сначала ограничивать априорную систему этой продуктивности; сама бесконечность содержания продуктивности будет ограничена внутри априорной системы, у греков всегда замкнутой. Поводырем послужит здесь эвклидова геометрия, или, точнее, «идеальный Эвклид», говоря словами Гуссерля, апеллирующего к смыслу, а не к историческому факту. Позже, на заре Нового времени, сама априорная система будет низвергнута новой инфинитизацией. Но и она произойдет только внутри бесконечности как возможности математического априори вообще. Поэтому, может быть, стоит различать между инфинитизацией как учреждающим актом математики, то есть как выявлением самой математической априорности, возможности математики вообще, и, с другой стороны, инфинитизациями как расширениями априорных систем. Эти последние лишь добавят какие-то параметры бесконечности к имеющимся априори, но не коснутся априорности как таковой. В НГ Гуссерля интересует только инфинитизация в первом из этих смыслов. Вот почему он редуцирует все априорные системы геометрии прошлой и будущей с тем, чтобы в истоке ухватить начало самой априорности, то есть учреждающую инфинитизацию.

Такое различение, возможно, смогло бы учесть замеченное П. Рикером противоречие между ВД и самим Кризисом, который

«отнял у греческой мысли и, особенно, у эвклидовой геометрии заслугу замысла бесконечной задачи познания» (Шссеиг (1949) 300п.1).

[139] Отличие между двумя бесконечностями, которое мы предлагаем учитывать, совсем не должно, впрочем, стереть оппозицию, бросающуюся в глаза при буквальном следовании тексту. Поместим один рядом с другим два наиболее непримиримых отрывка:

А) «Только греческая философия ведет в собственном развитии к науке [, состоящей из] бесконечных теорий, чему греческая геометрия являет уже тысячелетия господствующий пример и образец. Математика, идея бесконечности, идея бесконечных задач - это строительство Вавилонской башни, остающееся, несмотря на невозможность окончания, осмысленной в своей бесконечности задачей. Коррелятом такой бесконечности выступает новый человек, человек бесконечных целей». И далее: «Была открыта бесконечность, и, прежде всего, в форме идеализации величин, мер, чисел, фигур, прямых, вершин, плоскостей и т.д... Теперь, без какой бы то ни было явной гипотезы по этому поводу, наглядная природа и мир превращаются в математический мир, в мир математических естественных наук. Древний мир развивался, и с его математикой осуществилось и первое открытие бесконечных идеалов и бесконечных задач. Оно станет на все времена путеводной звездой наук» (ВД [1-й фрагмент по рукописи МШ5ПЬ, опубл. Рикером, 2-й - по НиззегИапа 340-1]).

Б) «Они [древние] уже и в самом деле идеализировали под влиянием платоновской теории идей и эмпирические числа, и меры, и эмпирические пространственные фигуры, и точки, линии, плоскости, тела; тем самым геометрические теоремы и доказательства были превращены в идеально-геометрические теоремы и доказательства. Более того: с эвклидовой геометрией возникла в высшей степени поразительная идея систематической единой дедуктивной теории, которая была направлена на далеко и высоко поставленную идеальную цель, основывалась на “аксиоматических” базисных понятиях и положениях и разворачивалась в выводах аподиктического характера, - идея целого, построенного из чистой рациональности, целого, постижимого в своей необходимой истине и состоящего из сплошных необходимых, непосредственных и опосредованных, истин. Но эвклидова геометрия и древняя математика знают вообще только конечные задачи, только замкнутое конечное априори. Сюда же относится и аристотелева силлогистика как выше всех других стоящее априори. Далеко продвинулась античность; но все же не до осознания возможности бесконечной задачи, для нас связанной как нечто [140] само собой разумеющееся с понятиями геометрического пространства и геометрии как науки о нем» (Кризис § 8, 5.18-9).

Можно заметить, что первый процитированный текст приписывает философии и геометрии греков лишь инфинитизацию в первом смысле89, то есть творческую математическую идеализацию вообще; в этом им не отказывает и Кризис. Есть бесконечность, возникающая с открытием математической априорности вообще и с перешагиванием через чувственные конечные величины, даже если первая априорная система сама по себе замкнута, как сказано во втором фрагменте. Исходя из конечной априорной системы и в ней самой, уже возможна бесконечность математических операций и преобразований, пусть они и не бесконечно продуктивны. И, прежде всего, невзирая на замкнутость системы, мы находимся в математической бесконечности, достаточной, чтобы окончательно подвергнуть идеализации и преодолению чувственные и фактичные конечности. Бесконечная бесконечность современной революции может, следовательно, заявить себя в конечной бесконечности древнего создания. Вполне осознав, что они создали математическую априорность, греки просто-напросто не отдали себе отчета в уже содержавшихся в ней бесконечных потенциях и, стало быть, разумеется, в чистой и бесконечной историчности математики. Это произойдет лишь постепенно и позже, в череде революционных шагов, в соответствии с глубокой историчностью математики и с творческой мощью, всегда действующей как откровение90.

Будь оно так, не был бы так резок контраст между двумя текстами, один из которых мог бы тематизиро-вать математическую априорность, а другой - [ 141 ] априорную систему или системы или, скорее, математическую систематичность. Внутри открытой греками бесконечности возникает новая инфинитизация, которая выявит предыдущую замкнутость, не такую, что могла бы парализовать греков на пороге самой математической бесконечности, но замкнутость, вторично ограничивающую их внутри математического поля вообще. Даже в духе Кризиса инфинитизация Нового времени характерна не столько для собственно появления, сколько для какого-то возрождения геометрии. Это возрождение, впрочем, будет само по себе не чем иным, как новым стиранием первого акта рождения. Процесс внутриматематической инфинитизации91, кстати, сможет впоследствии быть обобщен до бесконечности и ускоренным темпом.

Но если каждая инфинитизация есть новое рождение геометрии в ее подлинной изначальной интенции, при котором обнаруживается, что эта интенция оставалась в известной мере скрытой из-за замкнутости предыдущей системы, то в этом случае может возникнуть вопрос, правомерно ли говорить об одном начале геометрии. Не обладает ли геометрия бесконечностью актов рождения, в которых всякий раз заявляется, еще скрытно, другое рождение? Не правильнее ли было бы говорить, что геометрия находится на пути к своему началу, чем что она из него развивается?

Гуссерль бы, несомненно, с этим согласился; на его взгляд, телеологический смысл и смысл начальный всегда связаны. Заявляя о себе [142] друг в друге, они не могут обнаружиться иначе, как один с помощью другого, на бесконечном полюсе истории. Но тогда зачем начинать геометрию в чистой идеализации и точности? Почему не выводить ее из имагинативно-чувст-венной идеализации и морфологической типологии, раз точность здесь уже предвосхищается? Или, наоборот, почему все еще называть геометрическими системы, совершенно избавившиеся от конкретной геометрии? Этот тип вопросов релятивизирует, конечно, специфичность геометрического смысла как такового, но не ставит саму ее под сомнение. Геометрический телос есть, бесспорно, лишь особый фрагмент или сегмент какого-то универсального Телоса, ему предшествующего, его пронизывающего и преодолевающего. Но приключение геометрии четко в нем артикулируется: оно не началось как таковое до появления абсолютно чистой и не-чувственной идеальности; оно остается приключением именно геометрии, поскольку чистые

замкнутом мире идеальных предметностей как рабочем поле» (Кризис § 9а, в. 23).

идеальные предметности удерживаются внутри поля, открытого греками92. Гуссерль может, таким образом, одновременно говорить о чистом смысле и о внутренней историчности геометрии и сказать, как он это часто делает, что универсальная телеология Разума вершила человеческую историю до греко-европейского осознания; что чистая идеальность заявляет о себе в идеальности сцепленной и т.д. Так он спасает разом и абсолютную начальность смысла или внутренней историчности каждой линии традиции, и ее «относительность» внутри истории всеобщей. Так он обеспечивает себе проникновение в историю исключительно изнутри, особенно если он направляет взгляд преимущественно на трад-цию столь «образцовую», каковой является традиция математическая.

[143] Открытие бесконечности вовсе не было доступом к чему-то возможному, в самом себе аисторическо-му и обнаруженному в истории, от чего история должна была бы преобразиться. Наоборот, оно было лишь открытием самой истории в сбмой глубине и самой большой чистоте ее сущности. Без этого прорыва конечного историческое человечество или, скорее, исторические человечества обладали бы только социо-антропологическим единством эмпирического типа. Но, как мы видели, эмпирическая история существенно не отличается от неистории.

К тому же Гуссерль не считает необходимым, так же как и в ВД и Кризисе, исторически осознать рождение

философии, обусловившее рождение геометрии. Оно было рождением чистой истории. Начало историчности (Geschichtlichkeit) никогда не будет зависеть от какой бы то ни было истории (Historie). Хотя в строе фактичности теоретическая установка выступает вторичной и мерцающей [intermitente]93, напрасно было бы пытаться описать феноменологический и внутренний генезис того, что как раз обосновывает возможность такого описания. Это не означает, впрочем, что было бы невозможно и бесполезно применить здесь подход исторический, внешний и «параллельный», с максимально тонкой компетентностью и методологической надежностью введя в дело все возможные фактичные данные (географические, экономические, культурные, социологические, психологические и т.п.), но не впадая в детерминизм, атомизм и т.д. С таким же успехом можно, используя все доступные эмпирические средства, предпринять факто-генетическое описание сбмой масштабной трансцендентальной редукции. Такие попытки обладали бы ценностью лишь в той мере, в какой было бы гарантировано, что в них ведется речь обо всем, кроме самой редукции как таковой, самого начала философии и истории. В лучшем случае будет говориться о том, что им строго «параллельно».

[144] С тех пор как Гуссерль представил в качестве условий начала геометрии одновременно донаучный культурный мир и философа, отсутствие всякого конкретного описания учреждающих фактов больше не должно нас удивлять. И разочаровывать тоже. Эти условия были необходимы, но и достаточны. И поэтому семью полными намеков строками, ничего не добавляющими к предыдущему статическому анализу, смысл учреждающей операции и исчерпывается. Те конечные образования (finit'es), которыми располагает философ-протогеометр (среди наивысших находятся «сцепленные»

161

идеальности) и которые он воспринимает в горизонте бесконечного, являются

«очевидно, <как бы из> практики возникшими и на усовершенствование нацеленными образованиями, лишь подпорками д ля практики нового типа, из которой возникнут сходно названные, но новые по характеру образования. Уже заранее ясно, что это новое будет продуктом, вырастающим из идеализирующей духовной деятельности, из “чистого” мышления, находящего в описанных общих данностях этого фактического человечества и человеческого окружения свой материал и производящего из них «идеальные предметности»» (ЖГ384-5).

Таким образом, мы стоим, в конечном счете, перед идеализирующей операцией, чья деятельность сама по себе никогда не изучалась и чьи условия того и не требуют, поскольку речь идет об операции в радикальном смысле учредительной. Эта идеализация позволяет получить, исходя из чувственной идеальности, из морфологического типа «круглое», например, идеальность высшую, абсолютно объективную, точную и свободную от чувственного, «круг», образование, «сходно названное, но новое по характеру»61. Чтобы ухватить вид, т.е

Принцип и даже понятие субструктурной идеализации можно найти, но без существенных дополнительных объяснений, повсюду в работах Гуссерля. В особенности: а) в ЛИIII, § 18, 8.65. Здесь мы читаем следующие строки, посвященные идеализации, к которым НГ ничего уже не добавит: «... образ служит лишь поддержкой для иЧеИесНо. Он не предлагает настоящего примера для интендированного образования, но лишь пример такой чувственной формы, которая является естественной исходной точкой геометрических “идеализаций”. В этих интеллективных процессах геометрического мышления конституируется идея геометрической фигуры, реализующаяся в устойчивом значении выражения. Актуализирующее осуществление этих интеллективных процессов есть предпосылка для первого образования и познавательного подтверждения исходных геометрических выражений, но не для их вновь оживляющего понимания и дальнейшего осмысленного употребления»; б) в Я7§74; в) в Науке о реальности и идеализации. Математизация природы (написано до 1928 г.) (Приложение к Кризису, 8. 279-93); г) в ОС § 10, 8. 38-45; д) в ФТЛ § 96с и Заключение; е) в Кризисе, наряду с § 9а, еще и в § 36, где в порядке вывода сказано: «Категориальное жизненного мира носит те же имена, но, оригинальный аспект [145] чувственной морфологической идеальности, нужно постоянно отмежевываться от геометрической привычки, стремящейся его затемнить. По поводу главы «Феноменология круглого» Г.Башляр так характеризует это мучительное, но необходимое разочарование:

«Трудность, которую мы должны были преодолеть при написании этой главы, заключалась в том, чтобы уклониться от геометрической очевидности» (О.ВасЬе1ап1 (1957) 20).

В отличие от морфологической идеальности, идеальность точная была произведена без существенной помощи чувственности и воображения; одним прыжком вырвалась она из всех дескриптивных пут. Бесспорно, этот прыжок опирался и обращался к чувственной идеальности; Гуссерль постоянно говорит о «носителе», «субстрате», о чувственной «подкладке» геометрии9495. Но в данном случае опоры еще не суть основания, хотя и не нужно из-за последних забывать первые. За порыв к идеализации и за геометрическую истину как таковую всегда отвечает «чистое мышление». Учреждающий характер акта идеализации, обнаруживаемая им радикальная и бесшабашная свобода, решительный отрыв от [146] прошлых условий, все это позволяет этому акту избегнуть генеалогического описания96.

Если процитированные тексты ничего не сообщают нам о процессе идеализации, то не более ли они точны в том, что касается начала идеализирующей способности! Кажется, нет. В своих самых конкретных определениях эта операция постоянно представляется как «переход к пределу». Исходя из предвосхищающей структуры интенциональности, морфологическая идеальность преодолевается по направлению к идеальному и инвариантному полюсу бесконечного приближения165.

Вот наиболее точные, на наш взгляд, фрагменты:

А) «Геометрические понятия суть “идеальные” понятия, они выражают нечто такое, что невозможно «ввдеть»; их «исток» и вместе с тем их содержание есть нечто совершенно иное по сравнению с описательными понятиями как понятиями, выражающими не «идеальное», а непосредственно очищенную от простой наглядности сущность. Точные понятия обладают своими коррелятами в сущностях, имеющих характер «идей» в кантовском смысле. Этим идеям и идеальным сущностям противостоят морфологические сущности как корреляты описательных понятий... Идеация... (дает в результате) идеальную сущность... как идеальные «границы», которых принципиально нет ни в каком чувственном созерцании и к которым более или менее «приближаются» морфологические сущности, никогда их не достигая» 74, S. 155).

Б) Следующий текст из Кризиса § 9а, S. 23 имеет более генетический характер. Гуссерль показывает себя здесь более чутким к сложности описания, которое, как он полагает, ему еще предстоит предпринять: «Не углубляясь в сущностные отношения (что систематически еще сделано не было и отнюдь не является делом простым), мы все же понимаем, что отправляясь от практического осуществления, в свободном проникновении в горизонты вообразимого [erdenklicher] осуществления «все вновь и вновь» [im «Immer wieder»] повсюду рисуются предельные формы [Limes-Gestalten], к которым, как к инвариантным и никогда не достижимым полюсам, приближается соответствующий ряд осуществления. Раз мы интересуемся этими идеальными формами и последовательно заняты их определением и построением новых из уже определенных, значит мы «геометры». И так же для более широкой сферы, занятой временным аспектом, мы математики «чистых» форм, чья универсальная форма и есть сама при этом идеализированная форма пространства-времени. Вместо реальной практики... у нас имеется теперь идеальная практика «чистого мышления», держащаяся исключительно царст-вачистых предельных форм».

[147] Но чтобы интенциональное предвосхищение само допрыгнуло до бесконечности, оно уже должно быть идеальным. Наличие в сознании Идеи в кантовском смысле позволяет и в то же время приводит в действие эту идеализацию предвосхищения. Эта Идея представляет собой объект идеации, термин, которым Гуссерль часто обозначает идеализацию и который нужно различать от идеации как созерцания сущностей (Wesensschau)1“. Разница между двумя этими идеациями в том, что одна может конституировать объект, создавая его, а другая - его созерцая. Изначальная геометрическая идеация, например, выявляет сущность, которой до идеации не существовало. Значит, она более исторична. Но как только идеальный объект конституирован внутри уже готовой геометрии, Wesensschau вновь входит в свои права. То, что одно и то же слово обозначает две разные операции, отнюдь не случайно: в обоих случаях объект есть сущность нереальная, хотя в ней нет ничего фантастического. В конституированной геометрии Wesensschau лишь воспроизводит продуктивную идеализацию. Если геометрическая Wesensschau возможна только потому, что идеализирующая идеация уже произвела геометрический объект, то, наоборот, изначальный переход-к-пределу возможен, только если им руководит сущность, которую можно предвосхитить, а потом и «узнать», ибо речь здесь идет об истине чистого пространства. Вот почему переходы к пределу не делаются произвольно и в каком угодно направлении. Вот почему геометрия являет собой эту необыкновенную операцию: создание эйдетики. Из нее следует, что бесконечная история геометрии всегда будет обнаружи-

Ср. Я7§ 74, р. 235-6, сн. 1 французского переводчика (П.Рикер). [Противопоставление точных сущностей неточным позволяет характеризовать первые как идеальные пределы вторых, а также разграничить идеацию и простую абстракцию. Идея есть предельная ступень неточной природной сущности. Это идея в кантовском смысле.) вать свое единство под контролем эйдетической структуры одного определенного региона или, точнее, единства одного абстрактного «момента» (а именно, пространственности) региона. Это единство, конечно, не исторично, оно неизменяемо эмпирически. Но оно все же есть единство именно бесконечного исторического развития эйдетики, названное геометрией. Оно ничто вне истории самой геометрии.

[148] Предельные сущности предполагают, стало быть, открытие горизонта и прорыв к бесконечности некоторого «immer wieder», или «und so weiter», являющегося самим движением математической идеализации вообще. Если структура «все еще» (toujours encore) в данном случае фундаментальна167, то следует признать привилегию за протенциональными параметрами интен-

О «все еще», об итеративном «вновь и вновь» или «и так далее» как фундаментальных формах идеализации, «ибо de facto никто не может все время (делать] вновь и вновь» {ФТЛ §74, S. 167); ср. С.Башляр (1957) 189-90.

[Башляр прослеживает гуссерлевскую критику аналитико-математического «предположения» идентичности суждения. Гуссерль и сам, казалось бы, настаивает на этой идентичности, зиждящейся на идеальной объективности: будучи раз вынесено, суждение остается в «долговременном владении», становится в любой момент доступным «приобретением». Перейдя же в план трансцендентального исследования, Гуссерль ставит вопрос о гарантии такой идентичности. Вполне ли она свободна от имплицитных предположений естественной установки? Если интенциональное единство суждения дается «в очевидности», как удостовериться, что это «живая» очевидность? Как вообще быть с удостоверением? Апелляция к успеху науки, к практике недействительна, так как это чисто эмпирический успех. Необходимо оставаться в сфере чистой нормативности. Вот и получается, что для удостоверения идентичности, как и для построения подлинной (читай: феноменологической) науки нужно предположить - как-то трансцендентально, не-естественно - идеальность, а, следовательно, идентичность суждений науки.] В той мере, в какой «и так далее» принадлежит очевидной структуре вещественной ноэмы вообще, эта форма была достаточно описана в И7(ср. особ. § 149, в котором набросано в этой связи сравнение между идеацией, то есть интуицией Идеи и «и так далее», и чистой интуицией в кантовском смысле (идеация которой была бы лишь феноменологическим прояснением). циональности и за параметрами будущего в конституировании пространства вообще. Но в отличие от пространства переживания, в котором неопределенность эскизов есть трансценденция, по определению не поддающаяся контролю, вдеализованное пространство математики позволяет нам немедленно переместиться к бесконечному пределу фактически незавершенного движения. Можно также и присвоить и абсолютно редуцировать трансцендентность всякого будущего переживания тем же жестом, который освобождает его для бесконечного развития. Математическое пространство не знает того, что Сартр называет «трансфеноменальностью». Его изменения никогда не ускользнут от нас в принципе. Вот почему оно может показаться более внушающим доверие, более нашим. Но не оттого ли, среди прочего, что оно стало нам более чуждым?

При условии соблюдения и прохождения в обратном порядке всех бесчисленных опосредований мы попадаем, таким образом, уже в который раз, в примордиальную темпоральность. То «все еще», которое спасает точность, вписывает пришествие математического в этико-телеологическое требование бесконечной задачи. И эта последняя обосновывает себя тогда движением изначальной феноменологической темпоральное™, в котором Живое Настоящее сознания удерживает себя в качестве примордиального Абсолюта только в неопределенной протенции, одушевленной и [149] объединенной Идеей (в кантовском смысле) тотального потока переживания168. Как мы уже видели, Живое Настоящее -

Ср. важный § 83 из ИГ. «Ухватывание единого потока переживаний как “Идея”». Эта Идея есть общий корень теоретического и этического. Объективные и конечные этические ценности конституированы и обоснованы, согласно Гуссерлю, теоретическим субъектом. Этот момент был с полным правом выделен Левинасом (1930) 192-3 и Бергером (1941) 101-4.

[Левинас обращает внимание на то, что не только ценности, но и само существование полагается теоретическим разумом («доксическим это феноменологический абсолют, из которого я никогда не могу выйти, ибо оно есть то, внутри чего, по направлению к чему и исходя из чего осуществляется всякий выход. Однако Живое Настоящее обладает нереду-цируемой изначальностью некоторого Теперь, - основы некоторого Здесь, - только в том случае, если оно удерживает, чтобы отличаться от него, прошедшее Теперь как таковое, то есть как прошедшее настоящее некоторого абсолютного начала, а не просто-напросто сменяет его в объективном времени. Но эта ретенция не была бы возможна без протенции, являющейся самой формой этой ретенции; прежде всего, потому, что она удерживает Теперь, само бывшее изначальным проектом, содержащим другой проект и т.д.; далее потому, что ретенция всегда оказывается существенной модификацией Теперь, постоянно пребывающего на ходу, непрестанно тянущегося к следующему Теперь. Абсолют Живого Настоящего есть лишь неопределенное

тезисом»). Бергер подчеркивает, что акты, или позиции, сознания обладают различной ценностью. Некоторых может и не доставать, и это никак не сказывается на других, тогда как иные необходимы до такой степени, что их отсутствие непредставимо и они обязательно сопровождают другие позиции. Так, моральные или эстетические акты всегда «политетичны», так как включают в себя и объективирующее тетиче-ское полагание.]

Но на более глубоком уровне теоретическое сознание, будучи взято само по себе и правильно понято, есть не что иное, как сознание практическое, сознание бесконечной задачи и позиция абсолютной ценности для себя и для человечества как рациональной субъективности. Ср., например, Философия как человеческое самоосмысление (Кризис § 73, S. 269-76). Здесь читаем: наша «разумность состоит... в желании быть разумными... Разум не допускает никакого различения на “теоретический”, “практический” и “эстетический”... Быть человеком значит быть в своем роде телеологичным, значит быть должным быть ((ist)... Sein-Sollen]...» (S. 275). Ср. также КМ §41. Единство Разума во всех его употреблениях, вместо того, чтобы, как у Канта, полностью проявиться само по себе в практической функции, по Гуссерлю, должно сделать это в теоретическом проекте. В этом пункте требовалось бы систематическое противопоставление Гуссерля и Канта, с одной стороны, и Гуссерля и Фихте, с другой.

Настояние [Maintenance] этого двойного обертывания (enveloppement). Но оно не кажется таковым, оно есть Живое Настоящее и обладает феноменологическим смыслом определенного /150] сознания, только если единство этого движения дается как неопределенное и если смысл его неопределенности заявляет о себе в Настоящем, то есть если открытие неопределенного будущего есть как таковое пережитая возможность как смысл и как право. Смерть была бы понята в этом случае не как смысл, а как внутренний движению темпорализации факт. Единство бесконечности, условие этой темпорализации, должно быть продумано, раз оно заявляет о себе, не обнаруживаясь и не содержась в Настоящем. Это продуманное единство, делающее возможным феноме-нализацию времени как такового, есть, стало быть, всегда Идея в кантовском смысле, которая сама никогда не поддается феноменализации.

Мы давно уже подчеркивали незаконченность размышлений Гуссерля о примордиальной темпорально-сти, их богатство и вместе с тем ту неудовлетворенность, в которой они, как говорят, оставили их автора. И не оттого ли рукописи группы С приводят в такой восторг комментаторов 1Уссерля, что они затрагивают самую глубокую область феноменологической рефлексии, в которой тень рискует уже не быть предварением явления, полем, открывающимся феноменальному свету, но вечно-ночным источником самого света? И разве не в этой сущностной тени пока берегут себя Идея и идеализирующая способность, которые, будучи началом математического, в качестве образцов [exemplairement] нас здесь так занимают?

Идея в кантовском смысле, регулирующий полюс всякой бесконечной задачи, берет на себя в различных точках гуссерлевской траектории различные, но все время аналогичные и решающие функции. П.Рикер вполне верно признает за ней «роль посредника между сознанием и историей» ((1949) 282). И все же, приписывая

ей самое высокое и самое постоянное телеологическое достоинство, уделяя тому, что она обусловливает, все большее внимание, Гуссерль никогда не сделал из самой Идеи тему феноменологического описания. Он никогда не определил ее [151] типа очевидности внутри феноменологии, чей «принцип принципов» и архетипическая форма очевидности есть непосредственное присутствие самой вещи «собственной персоной», то есть, имплицитно, вещи определенной и определимой в своем феномене, то есть вещи конечной (в этом, быть может, мотив конечности ближе всего к приципу той феноменологии169, которая была бы натянута между финитным

Другая существенная конечность обращает на себя внимание в феноменологии: признать необходимость для транцендентальной редукции остаться эйдетической редукцией с тем, чтобы избежать эмпирического идеализма, необходимость обнаружения абсолютного и изначального фундамента смысла бытия в одной области, области «сознания», объединенного посредством некоторого эго и некоторой Идеи, то есть в области, которая, будь она даже Ur-Region, не перестала бы от этого быть областью определенных сущих, - это значит признать, что трансцендентальный идеализм невозможен, согласно самой кантианской традиции, без утверждения радикальной конечности философа. Единый фундамент всех областей может проявиться только в одной области; он должен, значит, скрываться за каким-то типом пребывания даже в тот момент, когда он предстает фундаментом. Без этого затемнения философский дискурс лишился бы всякой эйдетической строгости, то есть всякого смысла. Эйдетическое ограничение, таком образом, необходимо, и редукция получает свой подлинный смысл, который заключается, вопреки кажимости, в осторожности и критическом смирении. Без этого исчезновения фундамента, необходимого для самого появления, без этого ограничения внутри определенной региональности, без этой редукции, которую ему неявно ставит в упрек Хайдеггер, Гуссерль убежден, что философия еще более наверняка впадет в региональность, или, точнее, в эмпирическую региональ-ность, например, в форме антропологической фактичности; здесь Гуссерль думает о фактичности Dasein. В этой точке диалог между Гуссерлем и Хайдеггером мог бы быть бесконечным, разве что предположить, что редукция всегда уже предположена как сущностная возможность Dasein и что, наоборот, сознание как трансцендентальный источник не является «областью» в строгом смысле слова, даже если необходимость эйдетического языка должна считать его таковой. И для

сознанием своего принципа и инфинитным сознанием своего конечного основания, «Endstiftung», бесконечно отодвигаемого в его содержании, но всегда очевидного в его регулятивной ценности).

Не случайно не существует как таковой феноменологии Идеи. Идея не может предстать собственной персоной, она не может быть детерминирована очевидностью, так как она есть лишь [152] возможность очевидности и открытие [ouverture] самого «видения»; она есть только детерминируемость как горизонт любого созерцания вообще, невидимая среда видения, аналогичная прозрачности аристотелевского Прозрачного, элементарного посредника, но и общего истока зрения и видимого: прозрачное, «правда, видимо, но видимо, вообще говоря, не само по себе, а посредством чего-то постороннего - цвета»; только благодаря ему виден «собственный цвет каждой вещи»9798 . Если нечего сказать о самой Идее, то это потому, что только исходя из нее что-то вообще может быть высказано. Ее первичное присутствие не может принадлежать к типу феноменологической очевидности. Несмотря на многообразие ссылок на Идею в последних работах Гуссерля, наиболее точный текст о ее типе очевидности находится, по-видимому, в ИI, в § 143, посвященном феноменологии Духа. Мы найдем здесь по поводу адекватной данности трансцендентной вещи проблему, аналогичную проблеме тотального единства имманентного потока, в котором, в данном случае, каждое переживание дается адекватным образом. Хотя естественные трансцендентные вещи

«не могут быть даны ни в каком замкнутом сознании с полной определенностью и с такой же полной наглядностью»,... «полная данность предписывается как “Идея” (в кантовском смысле)» (И1, S. 331).

Эта идея бесконечной детерминируемости того же самого х — как и мира вообще — «задает своей сущностью свой собственный тип очевидности»'71. Но эта очевидность идеи как регулятивная возможность носит в феноменологии абсолютно исключительный характер: она лишена собственного содержания, или, точнее, она [153] не есть очевидность какого-то содержания Идеи. Она является очевидностью лишь в той мере, в какой она конечна, то есть формальна, ибо содержание бесконечной Идеи ускользает и отказывается от любого созерцания.

«Идея сущностно обусловленной бесконечности сама не есть бесконечность; очевидность того, что эта бесконечность не может в принципе быть дана, не исключает, но даже требует очевидной данности Идеи этой бесконечности» (ИI, 5. 331).

В идее бесконечности нет других определенных очевидностей, кроме очевидности Идеи, но не того, Идеей чего она является. Идея есть полюс чистой интенции, очищенной от всякого определенного объекта. Только она, значит, обнаруживает бытие интенции: саму интенциональность.

Итак, на этот раз ничего не является в какой-то особой очевидности. Единственное, что является, это регулятивная возможность явления и конечная достоверность бесконечной феноменологической определимости, то есть достоверность без соответствующей очевидности. По определению, нельзя ничего добавить к этой формальной определенности Идеи. Будучи бесконечной определяемостью х, Идея есть лишь отношение к объекту. Или, в самом широком смысле, сама объективность.

В своей статье Кант и Гуссерль П.Рикер пишет: «фундаментальное для Канта различение... интенции и

ИI, 5. 331. В ФТЛ (§ 16, прим. 1, Б. 54) Гуссерль упоминает также и «ту бесконечную антиципацию (обладающую своей очевидностью), которую нужно прояснить феноменологически». Но и здесь Гуссерль не идет дальше обещания или брошенного походя предложения. В конце примечания он, кстати, отсылает к ИI.

интуиции... совершенно неизвестно ГУссерлю»172. В самом деле, это различение [154] у Гуссерля никогда не тематизируется. Конечно, интенция, в которой ничего не дается, не может как таковая обладать феноменологическим характером, и Гуссерль не может ее описать конкретно: по крайней мере, в ее содержании, ибо ее форма есть конкретная и переживаемая очевидность, чего не было у Канта. В этом смысле никакая феноменология не может как таковая ни основываться на самой себе, ни сама указать себе свои собственные пределы. Но разве достоверность без материальной определенной очевидности, бесконечной определимости х или объекта вообще, разве эта достоверность не была бы интенцией без интуиции, пустой интенцией, учреждаемой и отличимой от любой определенной феноменологической интуиции? И разве это не было бы справедливо и д ля сознания бесконечной задачи и для телео-

(1954-5) 57. В этой очень насыщенной статье Рикер определяет гуссерлианство как завершение скрытой феноменологии и как редукцию онтологического беспокойства, которые оба вдохновляли и кантианство. Об этом последнем сказано, что «оно ограничивает и основывает* феноменологию, тогда как Гуссерль «ее делает» (р. 67). Таким же образом сложнейшие и ключевые проблемы пятого ЛАГ были воспроизведены в гуссерлевском толковании Канта: практическое определение личности через уважение должно предшествовать и обусловливать теоретическое конституирование, которое само по себе не в силах выйти к alter ego как таковому. Ср. также по этому поводу его же Конечность и вина (1960) 86-96 [эти страницы посвящены уважению]. Что же касается занимающего нас здесь предмета, то Рикер, в частности, пишет: «Ключ к проблеме дает фундаментальное для Канта, но совершенно неизвестное Гуссерлю различение между интенцией и интуицией'. Кант радикально разводит отношение к чему-либо... и видение чего-либо. ‘Нечто=х’ есть интенция без интуиции. Именно на этом различии зиждется различие между мышлением и познанием; оно поддерживает не только их напряжение, но и согласованность» (р. 57).

Естественно, мы обходим здесь те различные возможности пустых интенций, будь то символические, неудавшиеся или невыполненные и т. п., которые так часто упоминает Гуссерль. Нельзя сказать, что они вообще лишены интуиции. Их пустота ограничена. Они всегда связаны с интуицией, которая определена в своем отсутствии.

логической достоверности во всех ее формах? Этот чистый интенциональный смысл, эта интенциональность есть само по себе, бесспорно, последнее, что феноменология может описать прямо, иначе, нежели в своих конечных актах, созерцаниях, результатах, объектах; но Гуссерль, не желающий и не могущий ее описать, все же ее признает, отличает и ставит как высший источник ценности. Он устанавливает пространство, в котором сознание означает для самого себя предписание Идеи и таким образом признает себя - в знаке бесконечности - сознанием трансцендентальным: это интервал между Идеей бесконечности в ее формально-конечной, но конретной очевидности и самой бесконечностью, о которой имеется Идея. Именно исходя из этой горизонтной достоверности высвобождается историчность смысла и развитие Разума.

Все это должно нам помочь понять, почему Идея [155] в кантовском смысле и, в данном случае, математическая идеализация, ее полагающая, могли быть лишь операциональными и не тематическими концептами173. Эта феноменологическая не-тематизация подчиняется глубокой и неистребимой необходимости. Сама Идея есть то, исходя из чего основывается феноменология с целью осуществить конечную интенцию философии. То, что отныне феноменологическая определенность самой Идеи будет невозможна, означает, быть может, что феноменология не может отразиться в некоторой феноменологии феноменологии и что ее Логос никогда не может появиться как таковой, никогда не может быть дан философии видения, но его можно только лишь, как и всякое Слово, услышать через видимое. Endstiftung феноменологии, ее окончательное критическое законодательство, то, что сообщает ей

Мы отсылаем здесь к столь хорошо проясняющему различению, предложенному Финком в уже цитированном докладе об Операциональных понятиях в феноменологии Гуссерля.

смысл, ценность и право, - все это никогда не под силу никакой феноменологии. В крайнем случае, она может дать подступиться к себе в рамках некоторой философии в той мере, в какой она возвещает о себе в конкретной феноменологической очевидности, в конкретном сознании, которое, невзирая на свою конечность, берет на себя ответственность за это, и в той мере, в какой она обосновывает трансцендентальную историчность и интерсубъективность. Как раз из этого пережитого предвосхищения как из радикальной ответственности исходит гуссерлевская феноменология. В кантовской критике, если следовать ее букве, дело обстоит, по-видимому, не так.


предыдущая глава | Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию | cледующая глава