home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8

Время испытания

«…Когда такой страдалец из простого рода, о нем смело говорят, что он раздражителен, суетлив, назойлив, в часто возникающих беспричинных ссорах склонен к кровопролитию. Если же род больного знатен и могуществен, то для тех же его действий обычно подыскивают другие определения.

Очень грозный признак – частые ночные пробуждения и долгое бодрствование. Больной при этом обычно утешается тем, что днем у него сонливость отсутствует, стало быть, Аллах просто прибавил ему часов бодрствования. Однако от умного целителя да не скроется, что свежесть эта сродни лихорадочному румянцу.

После короткого (иногда не превышающего срок меж утренним и дневным намазом) периода неясной тревожности больной внезапно начинает ощущать смертельную угрозу: он будто бы окружен врагами, слышит зловещий шепот сговаривающихся убийц, а иногда и голоса уже сраженных ими мертвецов. Эта стадия особенно опасна для целителя, потому что если страждущий робок, то он пытается бежать или хочет покончить с собой, дабы не попасть живым в руки врагов, будто исходящая от них угроза страшнее посмертных мук на огненном ложе; но если больной отважен и обучен воинскому искусству – то он нападает.

Сам будучи до крайности переменчив, страдалец при этом требует полной верности от всех окружающих, начиная с самого целителя. И постоянно склонен проверять их верность, в устройстве таких испытаний порой будучи до крайности изощрен».

Книга о неистовстве и слабости

Ни одна мать, если только она мать, а не пропащая кукушка, не пожелает смерти сыну, уходящему на войну. Даже если сын этот, став султаном, нарушил все свои обещания, даже если он стал холоден и жесток с близкими и лишь одна из бывших «девочек Кёсем», Хадидже-вторая, нареченная султаном Айше, скрашивает отныне его одиночество.

Ни одна мать не пожелает такого сыну.

Вот и Кёсем-султан желала сыну своему, султану Мураду, возвращения с победой – и чтоб миновали его на пути к этой победе и пуля, и картечь, и лихая сабля. Да еще умоляла в письме, отправленном султану, поберечься и не пить воду из ручьев, подобно отцу.

Неизвестно, прочел ли султан это письмо, полное теплых материнских слов, или смял и выбросил, как часто делал с посланиями неугодных ему людей, но Кёсем-султан утешала себя тем, что сделала все, что только могла, а на остальное воля Аллаха.

– Иншалла, – прошептала она, глядя в резное окно, рама которого была покрыта затейливой вязью, а деревянные резные гроздья вполне можно было принять за настоящий виноград.

– Машалла, – откликнулись от двери, и Кёсем резко обернулась. Вызванный срочно ко двору Картал поклонился ей, памятуя, что у стен есть глаза и уши, но сама Кёсем-султан подбежала к нему и пылко обняла, потому что глаз у этих стен, она точно знала, нет. Да и ушей нет – во всяком случае, прямо сейчас.

Отстранилась, заглянула в глаза пытливо:

– Знаешь ли, зачем позвала?

– Мурад, – пожал плечами Картал, а больше ничего не сказал. Встал возле дверей – широкоплечий, статный, аж дух захватывает от его красоты. Кёсем усилием воли отвлеклась от разглядывания любимого человека и кивнула:

– Да. Мурад. Ты ведь наверняка знаешь уже, что он натворил?

– Тургай вернулся в дом, рассказывал. – Безразличное лицо, спокойные глаза… Говорит Картал мягко, да только от этой мягкости хочется завыть еще больше.

– Почему он отказался взять с собой Тургая?

– Султан не говорил, а сам Тургай не спрашивал. Воля султана – закон.

Так-то оно так, да только несчастное сердце Кёсем только-только привыкло видеть этих двух своих сыновей вместе – и на тебе, новая блажь напала на Мурада! Что же это такое, о Аллах? За что ты караешь?

– Я смотрю, ты не огорчен, – бросила Кёсем-султан для проверки.

Картал помялся немного, затем решительно отбросил церемонии и кивнул:

– Моя госпожа во всем права. Я не огорчен.

И столько потаенной страсти было в этом безликом «моя госпожа», что, казалось, и воздух в комнате расплавился, потек и заструился между пальцами, подобно шелковому полотну, целый отрез которого можно, как известно, продеть сквозь маленькое кольцо. Кёсем едва не ахнула, непроизвольно подалась навстречу любимому человеку, сделала два шага и лишь потом очнулась:

– Почему же ты… не огорчен?

«Потому что вижу тебя», – ответили глаза Картала, вслух же любимый рассудительно произнес:

– Крылатым не следует привыкать к султанскому дворцу, госпожа. Слишком много роскоши, слишком много интриг. Мы люди простые, к подобному не привыкли… и не надо нам к такому привыкать, уж прости, госпожа.

«И ко мне не надо привыкать?» – одними глазами спросила Кёсем, для виду кивая для любых случайных свидетелей, что поведение Картала весьма разумно.

«Хотел бы я…» – с тоской ответили ей глаза Картала.

Кёсем понимала. Хотела бы она не думать о Картале денно и нощно, хотела бы не падать во снах своих в крепкие объятья и не просыпаться в одиночестве, комкая покрывала и беззвучно рыдая без слез… Но Крылатые и вправду не задерживаются во дворце. Улетают.

А ей, взращенной в гаремной золотой клетке пташке с обрезанными крыльями, только и остается, что тосковать да бояться. За любимого человека, за детей своих непутевых, за девочек, что, словно глупые бабочки, сгорают, полетев к огоньку власти… За себя во всем этом и хотелось бы побояться, да не выходит.

Картал – вот глупый! – пытался оправдаться, но Кёсем ясно видела: это не только его позиция. Весь клан считает, что Тургаю (да и всем Крылатым) лучше бы держаться подальше от дворца. Особенно обидно Кёсем было, что подобного мнения придерживается и Башар, – скорее всего, не посоветовавшись с нею, Тургая не отправляли бы так быстро не только из дворца, а и вообще из Истанбула.

Да, конечно, Мурад велел всем своим бывшим приятелям оставить его. Придумал кучу дурацких поводов – о Аллах, за что караешь? Зачем вручил сыну этот проклятый кинжал и как именно кинжал из рук Османа перекочевал к Мураду? И сколько еще детей Кёсем должно пострадать, чтобы чудовищное оружие наконец насытилось?

Мановением ладони прервав извинения Картала, Кёсем тихо спросила, куда дальше направится Тургай, что будет делать. Обычные вопросы, которые задаются во имя вежливости, и лишь любимый знает, насколько важны для Кёсем-султан ответы.

Крылатые считают, что ее Жаворонку, их Жаворонку, пора опериться и самостоятельно стать на крыло. Кто она, Кёсем, чтобы спорить? Матерью ему она не считается, так, покровительница, да и то временная, ибо негоже взрослеющему мальчишке бегать к стареющей султанше. К чужой женщине. В этом сходятся что писаные законы ислама, что неписаные законы гарема. И ты можешь хоть сто тысяч раз мечтать о том, как взрослый сын улыбнется тебе, можешь хоть двести тысяч раз быть могущественной валиде и вертеть всей Османской империей, как собственными девочками-гедиклис, но поговорить с Тургаем ни в присутствии Башар, ни наедине ты больше не можешь. Он вырос.

Что ж, значит, нужно постараться уберечь тех из своих сыновей, кого еще возможно уберечь. Хотя бы их Кёсем-султан дозволено видеть. О Тургае позаботятся Крылатые, а кто позаботится о Сулеймане и Баязиде?

И все же ни одна мать не пожелает смерти своему сыну, уходящему на войну. А Кёсем почему-то казалось, что с уходом Тургая за плечом Мурада появился ангел Азраил и примеривается, как бы половчее ударить своим огромным пылающим мечом.

Рядом с Тургаем Мурад становился куда спокойней и рассудительней. И с чем бы это ни было связано, Кёсем отчаянно желала старшему из сыновей своих эту рассудительность и ясность рассудка сохранить. Но, увы, видимо, не судьба.

Иншалла.


* * * | Кёсем-султан. Заговор | * * *