home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11. Планы на будущее

На исходе мая Молли Корни вышла замуж и уехала в Ньюкасл. И хотя женихом на свадьбе был не Чарли Кинрэйд, Сильвия, как и обещала, выступила в роли подружки невесты. Но в период между помолвкой и бракосочетанием Молли дружба между девушками, которых свели вместе обстоятельства – соседство и одинаковый возраст, – заметно ослабела. Во-первых, Молли была настолько поглощена приготовлениями к свадьбе, настолько упивалась своей удачей, тем, что она выходит замуж, да еще раньше старшей сестры, что все ее недостатки проявились в полную силу. Сильвия считала ее эгоисткой, миссис Робсон – бесстыдницей. Еще год назад Сильвия горько сожалела бы, что ей приходится расстаться с подругой; теперь же она почти радовалась, что будет избавлена от нескончаемых требований сопереживать и рассыпаться в поздравлениях, требований, исходивших от человека, которого не заботили ни мысли, ни чувства окружающих, по крайней мере, в те недели «кукареканья», как выражалась миссис Робсон. Белл не очень-то ценила юмор, но, в кои-то веки придумав шутку про петуха, она теперь то и дело повторяла ее.

Тем летом каждый раз при встрече с кузиной Филипп находил ее прелестнее, чем прежде: казалось, в облике ее появлялся новый оттенок цвета, некое свежее очарование, подобно тому, как с каждым летним днем распускаются цветы, показывая новые грани своей красоты. И это был не плод воображения влюбленного Филиппа. Эстер Роуз, изредка встречавшая Сильвию, каждый раз с грустью честно признавала, что недаром Сильвия внушает столь огромное восхищение и любовь.

Однажды Эстер увидела, как та сидит подле матери на рынке; рядом стояла корзина, а на чистом полотенце, накрывавшем желтые брикеты сливочного масла весом в один фунт, Сильвия разложила веточки шиповника и жимолости, которые она нарвала по дороге в Монксхейвен. На коленях у нее лежала соломенная шляпка, и Сильвия занимала себя тем, что вплетала цветки в ленту, обвивавшую тулью. Потом она взяла шляпу, вытянула ее на руке и повертела так и эдак, склонив набок голову, чтобы лучше видеть результат своего труда. И все это время Эстер с восхищением и тоской в глазах наблюдала за ней в просветы между складками ткани, вывешенной в витрине лавки Фостеров, наблюдала и думала, знает ли Филипп, стоявший за соседним прилавком, что его кузина на рынке, совсем близко от него. Потом Сильвия надела шляпку и, посмотрев на окна Фостеров, перехватила взгляд Эстер, в котором сквозил живой интерес. Она улыбнулась и покраснела, смутившись от того, что за ней наблюдали, пока она тешила свое тщеславие, и Эстер улыбнулась в ответ, но как-то печально. Потом порог лавки переступил покупатель, и она принялась его обслуживать – сегодня, как и в любой базарный день, торговля шла бойко. Занимаясь посетителем, в какой-то момент она заметила, что Филипп, увидев на улице нечто услаждающее его взор, прямо без головного убора ринулся из магазина. На стене близ прилавка, где стояла Эстер, висело маленькое зеркало, помещенное в этот укромный уголок для того, чтобы добропорядочные женщины, приходившие в магазин за головными уборами, могли оценить, подойдет ли им обновка, прежде чем купить товар. Обслужив покупателя, Эстер стыдливо прошла в тот угол и украдкой посмотрелась в зеркало. И что же она увидела? Бледное лицо, мягкие темные волосы, не тронутые блеском, не озаренные улыбкой меланхоличные глаза, плотно сжатые в недовольстве губы. Вот что ей приходилось сравнивать с ясным миленьким личиком, за которым она наблюдала на солнечной улице. Подавив вздох, Эстер вернулась за прилавок, настроенная угождать капризам и прихотям покупателей еще более терпеливо, чем до того, как она увидела в зеркале свое унылое отражение.

Саму Сильвию появление Филиппа не очень обрадовало. «Выставил меня полной дурой, – подумала она, – а себя – посмешищем, несется по рынку как шальной». И когда он принялся расхваливать ее шляпку, она в раздражении повытаскивала из ленты цветы, бросила их на землю и растоптала.

– Зачем ты так, Сильви? – удивилась ее мать. – Цветы смотрелись красиво, хоть и могли испачкать шляпку.

– Мне не нравится, что Филипп со мной так разговаривает, – надула губы Сильвия.

– Как «так»?

Но девушка не могла повторить его слова. Она понурилась, покраснела, озабоченно сдвинула брови – в общем, вид имела недовольный. Филипп выбрал неудачный тон, выражая свое восхищение.

И это еще раз доказывает, что разные люди по-разному воспринимают своих ближних, когда я говорю, что Эстер взирала на Филиппа как на самого лучшего и приятного из всех мужчин, что она когда-либо знала. Если его не спрашивали, сам он о себе не рассказывал, посему его родственники из Хейтерсбэнка, поселившиеся в этом краю всего пару лет назад, ничего не ведали об испытаниях, выпавших на его долю, и о тяжелых обязанностях, что ему приходилось выполнять. Конечно, тетя Филиппа очень верила в него, потому что немного знала характер племянника и потому что он был ее роду-племени, но мелкие подробности его прошлого оставались для нее тайной. Сильвия уважала Филиппа как друга матери и относилась к нему неплохо, пока он держался с присущим ему самообладанием, но в его отсутствие почти не думала о нем.

А вот Эстер, наблюдавшая за ним изо дня в день многие годы, с тех пор как он устроился посыльным в лавку Фостера, – наблюдавшая спокойно, благочестиво, но внимательно, – видела, как предан он интересам хозяина, знала, сколь заботливо и внимательно он ухаживал за своей ныне покойной матерью, во многом отказывая себе с безропотным самоотречением.

Редкие часы досуга Филипп посвящал самообразованию, что импонировало Эстер, тоже имевшей пытливый ум; она с радостью внимала ему, когда он делился недавно приобретенными знаниями – знаниями, наводившими скуку на Сильвию, – хотя, поскольку Эстер обычно слушала молча, только человек, более заинтересованный в том, чтобы постичь ее чувства, нежели Филипп, заметил бы перемены в ее лице – слабый румянец на бледных щеках, блеск глаз под приспущенными веками, – когда бы Хепберн ни открыл рот. Эстер не помышляла о любви ни с его, ни со своей стороны. Считала, что любовь – это суетность, тщета, о ней не то что говорить, даже думать не стоит. До того как Робсоны поселились в их краю, у нее раз или два мелькала мысль о том, что спокойная, размеренная жизнь, которую они вели с Филиппом, живя и работая под одной крышей, возможно, когда-нибудь в отдаленном будущем увенчается их браком; и ей невыносимы были робкие ухаживания Кулсона, который, как и Филипп, квартировал в доме ее матери. Они вызывали у нее отвращение.

Но с появлением Робсонов Филипп так часто стал проводить вечера в Хейтерсбэнке, что всякие надежды, которые неосознанно питала Эстер, угасли сами собой. Поначалу, когда она услышала про Сильвию, юную кузину, что стояла на пороге взросления, ее объяло мучительное чувство сродни ревности. Однажды в ту пору она осмелилась спросить у Филиппа, как выглядит Сильвия. Безо всякого воодушевления он сухо описал внешность кузины – черты лица, волосы, рост, – но Эстер, к собственному удивлению, проявила настойчивость, задав главный вопрос:

– Она красивая?

На землистых щеках Филиппа проступили красные пятна, но он ответил безразличным тоном:

– Надо полагать, некоторые находят ее красивой.

– А ты? – не сдавалась Эстер, хотя и сознавала, что его коробит ее вопрос.

– Незачем говорить о таких вещах, – с неудовольствием в голосе резко ответил он.

С той поры Эстер подавляла свое любопытство. Но в душе ее царило смятение, она изводила себя подозрительностью, пытаясь понять, считает ли Филипп красивой свою юную кузину, пока не увидела его и ее вместе в тот день, о котором мы говорили, – когда Сильвия пришла в лавку, чтобы купить новый плащ; и после того случая сомнений у нее не осталось, теперь она знала наверняка. Белл Робсон красота дочери, хорошевшей с каждым днем, тоже давала повод для беспокойства. Она понимала, что определенные факты чреваты нежелательными последствиями – вывод, к которому она пришла в результате размышлений, скорее основанных на интуиции, чем на рассудительности. Конечно, материнскому самолюбию льстило, что Сильвия приводит в восхищение противоположный пол, но Белл это тревожило. Восхищение это проявлялось по-разному. Если Сильвия сидела с ней на рынке, создавалось впечатление, что всему мужскому населению Монксхейвена в возрасте до сорока лет доктора срочно прописали молочно-яичную диету. Поначалу миссис Робсон думала, что это естественная дань отменному качеству ее фермерской продукции, но потом стала замечать, что у нее не больше шансов, чем у соседей, быстро распродать свой товар, если Сильвия оставалась дома. На овечью шерсть, что хранилась в амбаре, находилось покупателей больше, чем прежде; симпатичные молодые мясники приходили за телятиной еще до того, как принималось решение продать мясо, – словом, те, кто желал полюбоваться на хейтерсбэнкскую красавицу, всегда могли найти повод для визита на ферму. Все это Белл настораживало, но она вряд ли сумела бы объяснить, чего она боится. Правда, домашние не замечали, чтобы чрезмерное внимание окружающих испортило Сильвию. Она всегда была немного легкомысленной и таковой оставалась, но как говаривала ее мать: «На молодые плечи головы стариков не приставишь»; и, если родители журили ее за беспечность, Сильвия неизменно выказывала искреннее раскаяние. Честно говоря, только мать с отцом и видели в ней по-прежнему нескладного тринадцатилетнего подростка. Вне стен родного дома о ней ходили самые противоречивые мнения, особенно если послушать женщин. Одни называли ее «неказистой дылдой», другие – «прелестной, как первая июньская роза, и милой по характеру, как вьющаяся жимолость»; она была и «язвой, острой на язык, которым могла ранить в самое сердце», и «солнышком ясным, озарявшим все вокруг, где бы она ни появилась»; она была букой и жизнерадостной, остроумной и молчуньей, сердечной и черствой – в зависимости от того, кто ее характеризовал. В действительности особенность Сильвии была такова, что окружающие ее либо восхваляли, либо винили во всех грехах. В церкви или на рынке она невольно притягивала взоры: никто не мог забыть о ее присутствии, как это бывало в случае даже с более привлекательными девушками. Все это немало беспокоило ее мать, которая предпочла бы, чтобы ее дитя лучше уж вовсе обходили молчанием, нежели судачили о ней кто во что горазд. По разумению Белл, женщина тогда достойна уважения и доверия, если она идет по жизни неприметно и не дает повода трепать свое имя, которое может упоминаться лишь в связи с ее хозяйственностью, мужем или детьми. Если о какой-то девушке много говорили, пусть даже в хвалебных тонах, та сразу много теряла в глазах миссис Робсон; и когда соседи начинали славословить в адрес ее собственной дочери, Белл холодно отвечала: «Да, она хорошая девочка» – и меняла тему разговора. Другое дело ее муж. Человек экспансивный, более свободных взглядов, он охотно слушал и еще более охотно наблюдал, как восторгаются красотой его дочери, полагая, что эти похвалы положительно отражаются и на нем. Он никогда не задумывался о том, насколько популярен он у окружающих, и еще меньше – о том, уважают ли его. Куда бы он ни пришел, его всюду привечали довольно тепло, поскольку по натуре он был незлобив и общителен, в молодости ввязывался в рискованные авантюры, что в определенной мере давало ему право высказывать свои суждения о жизни в авторитетной манере, которая вообще была ему свойственна; однако водить компанию он предпочитал не с респектабельными стариками, склонными к трезвому образу жизни, а с более молодым поколением. И он заметил, не задумываясь о причинах, что лихие, беспутные парни находят его общество более желанным, когда рядом с ним Сильвия. Кто-нибудь из них, один или двое, по воскресеньям в послеобеденные часы прогуливались до Хейтерсбэнка и шатались без дела по полям вместе со старым фермером. Когда на ферме гостил кто-то из молодых мужчин, Белл, изменяя своей многолетней привычке, не смела прикорнуть днем, чтобы не оставлять без пригляда Сильвию, и к гостям демонстрировала пренебрежительное обхождение, насколько это позволяли ее понятия о гостеприимстве и долг перед мужем. Но если те не входили в дом, старик Робсон обязательно на обход своей земли брал с собой Сильвию. Белл следила за ними из окна верхнего этажа: молодые люди стояли в позах слушателей, а Дэниэл разглагольствовал, подкрепляя слова взмахами своей толстой клюки; Сильвия же, повернувшись вполоборота, словно чтобы уклониться от слишком восторженного взгляда, рвала цветы из живой изгороди. Эти воскресные послеполуденные прогулки все лето отравляли Белл жизнь. В конце концов миссис Робсон всеми возможными способами стала пытаться сделать так, чтобы муж не брал Сильвию в Монксхейвен каждый раз, как он туда отправлялся, на что требовалась вся ее хитрость, поскольку женщина она была прямодушная. Но тут перед ней снова встала дилемма, ибо по ясном размышлении она поняла, что поступает во вред мужу. Ведь если Сильвия шла с отцом, тот никогда не напивался, что, как бы то ни было, благотворно сказывалось на его здоровье (в то время и в тех местах пьянство не считалось грехом), посему иногда ей дозволялось сопровождать Дэниэла, дабы удерживать его от безрассудства: он слишком любил свою дочь и гордился ею, чтобы позорить ее своей неумеренностью при всем честном народе. Но как-то в воскресенье, в первых числах ноября, Филипп пришел в Хейтерсбэнк раньше своего обычного часа, и тетя, увидев, сколь он бледен и подавлен, воскликнула:

– Бог мой, юноша, что стряслось? Ты изможден и измучен, как методистский священник после вечери любви[56], во время которой он проповедовал до посинения. Молока тебе хорошего надо попить, вот что я тебе скажу, а то в Монксхейвене всякую дрянь потребляют!

– Нет, тетя, я вполне здоров. Расстроен только из-за того, что говорят про Сильвию.

Белл мгновенно изменилась в лице:

– И что про нее говорят?

– О, – выдохнул Филипп, пораженный переменами в лице и поведении тети. Видя, как она встревожилась, он укротил свое волнение. – Да это все дядя: такую девушку, как она, нельзя водить по пивнушкам. Она была с ним во «Флагмане» в день поминовения усопших[57]. Народу там много толпилось, на ярмарку труда собрались, но такой, как наша Сильвия, негоже ронять свое достоинство, среди этого народа.

– Значит, он взял ее с собой в пивную? – в суровом раздумье промолвила Белл. – Я никогда не была высокого мнения о девицах, что продают себя на ярмарке. Негодные это люди, раз сами не могут найти себе работу – приходят и стоят, выставляя себя напоказ, украдкой перемигиваются с пахарями; и хозяйкам я бы не советовала подбирать себе прислугу из таких девиц. И ты говоришь, что моя Сильви опустилась до того, что стала танцевать и резвиться с ярмарочным народом во «Флагмане»?

– Нет, нет, она не танцевала, она почти туда и не заходила, но только собственная гордость и спасла ее от позора: дядя слова бы ей не сказал, если б она пошла танцевать, потому как он встретил там Хейли из Сиберна и еще двоих, и они выпивали у стойки, а миссис Лосон, хозяйка, она знала, что народ валом повалит к ней танцевать, лишь бы глазком взглянуть на Сильви и поболтать с ней! Посему она заманила ее в пивную, сказав, что зал нарядно убран флагами; и мои знакомые, что там были, сказали, что они просто обалдели, когда заметили личико нашей Сильви среди раскрасневшихся пьяных обветренных рож служанок и работяг; а Джем Макбин, он сказал, что она была как яблоневый цвет среди пионов; и какой-то парень – он его не знает – подошел и заговорил с ней; и то ли от его дерзости, то ли чьи-то слова задели ее за живое, потому как народ к тому времени был уже хорошо навеселе, она побелела и до того разозлилась, что прямо жгла его взглядом, а потом покраснела и ушла, как хозяйка ни старалась шутками-прибаутками удержать ее.

– Сейчас же отправлюсь в Монксхейвен и задам жару этой Маргарет Лосон, чтоб впредь неповадно было.

Белл взялась за свой плащ с капюшоном, словно и впрямь собиралась его надеть.

– Нет, для трактирщицы это не аргумент, – остановил ее племянник. – Должна же она как-то завлекать посетителей.

– Не за счет моей девочки, – решительно заявила Белл.

Рассказ Филиппа потряс ее куда глубже, чем он ожидал. Его самого больше возмущали сплетни о том, что Сильвия принимала участие в бесчинных разгульных увеселениях – в ежегодном празднике для низших классов йоркширской прислуги, который устраивали как под открытым небом, так и в помещениях, – а не факт ее появления в пивной, ибо от своего осведомителя он знал, что она пробыла там считаные мгновения. Глядя на встревоженное лицо тети, Филипп почти сожалел, что сообщил ей дурную весть. В конце концов, протяжно вздохнув, она поворошила угли в очаге, словно собиралась с мыслями, заняв себя этой мелкой работой по дому.

– Жаль, что девушки – не парни и не замужние женщины, – посетовала Белл. – Увы, но Бог не дал мне сына. Будь у нее брат, он приглядел бы за ней. Моему хозяину некогда думать о дочери, у него столько забот – овес, шерсть, молодой жеребчик, «Везучая Мэри».

Наученная верить, что мужчины наделены высшим интеллектом, она искренне полагала, что ее муж решает в уме вселенские проблемы. Белл строго осудила бы себя, если б даже в мыслях, посмела возложить на него вину, и Филипп из уважения к ее чувствам не решился заметить, что отец Сильвии обязан лучше следить за дочерью, раз уж он постоянно берет себе в спутницы столь прелестное создание.

И все же подобные речи готовы были сорваться с его языка, но тетя его опередила:

– Я надеялась, что, может быть, вы с ней приглянетесь друг другу, но ты ей не пара – слишком старомоден для нее. Но это и к лучшему, потому как теперь могу тебе сказать, что я была бы очень признательна, если б ты немного присматривал за ней.

Филипп помрачнел. Ему пришлось обуздать свои чувства, прежде чем он осторожно ответил:

– Как я могу присматривать за ней, если привязан к магазину, и с каждым днем все крепче и крепче?

– Я могла бы посылать ее с поручениями к Фостеру, ну а ты, пока она в городе, глаз с нее не спускай, немного пройдись с ней по улице, отваживая от нее других парней, особенно мясника Неда Симпсона, а то люди говорят, девушкам от него одна беда, а я попрошу отца, чтобы он чаще оставлял ее со мной. Вон они идут с гребня, и Нед Симпсон с ними. Ты уж, Филипп, будь как брат моей девочке, отгоняй от нее все непотребное.

Дверь отворилась, и послышался хриплый громкий голос Симпсона. Парень он был дюжий и довольно хорош собой – и телосложением, и чертами, – только вот цвет лица выдавал в нем склонность к пьянству. Свою воскресную шляпу он держал в руке, приглаживая на ней длинный ворс.

– Мое почтение, миссус, – поздоровался мясник застенчиво-фамильярным тоном. – Ваш господин хотел, чтоб я зашел и пропустил стаканчик. Надеюсь, вы не против?

Сильвия быстро прошла через кухню-столовую и поднялась наверх, не сказав ни слова ни кузену, ни кому другому. Филипп сидел, ненавидя гостя и почти ненавидя гостеприимного дядю за то, что он привел в дом Симпсона. И симпатизировал тете, разделяя ее настроение, побуждавшее Белл отвечать отрывисто и односложно. А в промежутках между своими переживаниями недоумевал, на каком основании она заявила, что больше не строит планов относительно его женитьбы на Сильвии, и в чем выражается его «старомодность».

Робсон охотно уговорил бы Филиппа выпить вместе с ним и Симпсоном, но тот пребывал в необщительном расположении духа и сидел особняком, не сводя глаз с лестницы, по которой рано или поздно должна была сойти Сильвия, – возможно, прежде уже упоминалось, что лестница на верхний этаж вела прямо из кухни. В конце концов его томительное бдение было вознаграждено. Сначала грациозно показался маленький заостренный носок, затем – изящная лодыжка в облегающем синем чулке из шерсти, спряденной и вывязанной старательными руками матери, потом – пышная коричневая юбка из тонкой шерсти; рука, приподнимающая пристойно присборенный подол, чтобы не мешал спускаться по лестнице; тонкая шея и хрупкие плечи, укрытые сложенным вдвое чистым платком из белого муслина; венчающая красота тронутого сияющим румянцем нежного невинного личика в обрамлении светло-каштановых локонов. Сильвия подскочила к Филиппу. И как же по ее приближении заколотилось его сердце! А потом еще быстрее, когда она обратилась к нему шепотом, с глазу на глаз:

– Он еще здесь? Терпеть его не могу. Папу готова была ущипнуть, когда он пригласил его в дом.

– Бог даст, скоро уйдет, – ответствовал Филипп. Млея от ее доверительного шепота, он едва понимал смысл своих слов.

Но Симпсон не хотел допустить, чтобы Сильвия отсиживалась безмолвно в темном углу между окном и дверью. Он принялся говорить ей комплименты, осыпая ее по-крестьянски грубой лестью, слишком беспардонной даже на вкус ее отца, тем более что тот увидел, как нахмурилась и поджала губы его жена, не одобрявшая манеру речи гостя.

– Ну все, будет тебе, парень, оставь девицу в покое. Она и так уже нос задрала, мать на нее не надышится. А мы с тобой, как люди разумные, должны серьезные разговоры вести. Так вот, как я говорил, лошадь попалась неспокойная, постоянно копытами перебирала – на милю никого к себе не подпускала.

И в таком духе старый фермер и неотесанный мясник толковали и толковали о лошадях, в то время как Филипп и Сильвия сидели вместе, и он, вдохновленный надеждой, предавался мечтам о будущем, несмотря на суждение тети, почему-то решившей, что племянник слишком «старомоден» для ее утонченной цветущей дочери. Белл, весь тот вечер наблюдавшая за Сильвией, возможно, тоже увидела резон в том, чтобы переменить свое мнение, ибо она проводила племянника до двери, когда тому пришла пора уходить, и, с чувством пожелав ему доброй ночи, добавила:

– Ты мне такое утешение, мальчик мой, почти как дитя родное, а порой я только так о тебе и думаю. Вверяю тебе мою малышку, приглядывай за ней, ведь у нее нет брата, который учил бы ее разбираться в людях, а женщине трудно распознать мужское коварство, но если ты станешь следить за тем, с кем она общается, мне будет спокойнее.

У Филиппа часто забилось сердце, но голос его оставался ровным, как обычно, когда он отвечал:

– Я постараюсь сделать так, чтобы она не водилась со всяким сбродом в Монксхейвене. О девушке всегда лучше судят, если она осмотрительна. Что до всего остального, я буду смотреть, с кем она общается, и, если увижу, что это люди негодные, предостерегу ее, ведь она не из тех, кому нравятся наглецы вроде Симпсона, она и сама понимает,

Окрыленный счастьем, трепетавшим в его сердце, Филипп тронулся в обратный путь; как всегда, ему предстояло прошагать две мили. Он не часто поддавался самообольщению, но сегодня вечером у него появились основания уверовать в то, что терпением и выдержкой он сумеет завоевать любовь Сильвии. Год назад он едва не заслужил неприязнь кузины, расхваливая ее внешность в выражениях, возвещавших о его страстной любви. Он растревожил ее девичью стыдливость и утомил своими ожиданиями – тогда ему казалось, что она должна проявить интерес к его ухаживаниям. Но потом, с редкой проницательностью, он осознал свою ошибку; и вот уже многие месяцы ни словом, ни взглядом не выдавал, что для него она не просто юная кузина, которую он обязан лелеять и, если потребуется, защищать. Как следствие, Сильвия приручилась, подобно тому, как приручается дикий зверь; Филипп хранил спокойствие и невозмутимость, будто и не замечая ее робких шагов к дружескому сближению. Эти шаги предпринимались по окончании занятий. Сильвия опасалась, что она вызвала недовольство кузена, отвергнув его наставления, и не могла успокоиться, пока не заключала с ним мир; и теперь, по всем признакам, они стали настоящими друзьями, но не более того. В отсутствие Филиппа Сильвия не позволяла своим молодым собеседникам высмеивать его степенность, воздержанность и в чем-то чопорные манеры; она даже шла против совести, отрицая, что в его характере есть какие-то странности. Если ей было угодно, она искала его совета по малейшим пустякам, коими была наполнена ее повседневная жизнь, и старательно скрывала скуку, когда он слишком многословно и витиевато выражал свои мысли. Но идеальный муж, каким она его воображала, отличался от Филиппа буквально во всем; эти два образа в ее представлении никогда не сливались воедино. Для Филиппа она была единственной женщиной на свете, но об этом он не смел размышлять из страха, что прислушается к голосу совести и благоразумия и, помимо своей воли, убедит себя в том, что Сильвия ему не пара, никогда не будет принадлежать ему и что он потратит время и жизнь впустую, лелея ее в святая святых своего существа и тем самым оставляя без внимания другие важные цели и религиозные установки, которые – в любом другом случае – он ставил бы во главу угла. Ибо он был взращен квакерами и разделял их стойкое недоверие к своекорыстным натурам; но разве его страстная мольба «Отдайте мне Сильвию или я умру!» – не своекорыстие? Какое-то мгновение только одна эта мечта властвовала в его мужском воображении; редко кто любил так преданно, как он, и любовь его заслуживала лучшей судьбы, чем та, что ей была уготована. Сейчас, как я говорила, он был полон надежд – и не только потому, что Сильвия все крепче привязывалась к нему; высока была вероятность, что вскоре он будет в состоянии обеспечить ей, как своей жене, такой комфорт, какого она не знала прежде.

Ибо братья Фостеры подумывали о том, чтобы отойти от дел, вверив лавку заботам двух своих приказчиков, Филиппа Хепберна и Уильяма Кулсона. Правда, их намерения обнаружились лишь в последние месяцы, проявляясь в случайно брошенных фразах и косвенных намеках. Однако каждый шаг, что они предпринимали, вел в этом направлении, и Филипп, хорошо зная их привычку принимать взвешенные решения, без нетерпения ждал желанного конца, что приближался медленно, но верно. В ту пору вся атмосфера жизни в среде квакеров склоняла к подавлению желаний и чувств, и Кулсон с Хепберном придерживались этого принципа. Как и Хепберн, Кулсон догадывался об открывающихся перед ним перспективах, но меж собой молодые люди никогда не затрагивали этот вопрос, хотя порой свою осведомленность выдавали в разговоре рассуждениями о будущем. А Фостеры между тем все больше посвящали своих преемников в различные аспекты своего бизнеса. Пока, по крайней мере, братья планировали сохранить за собой долю участия в прибыли, что приносил магазин, даже после того, как перестанут управлять им непосредственно, и порой они подумывали о том, чтобы открыть отдельное предприятие – банк. Разделение двух направлений деятельности, сведение своих приказчиков с производителями товаров в других городах (в те дни система «разъездных поставщиков» не была так хорошо развита, как теперь), все эти процессы шли своим чередом; и Филипп в своем воображении уже видел себя в достойном положении одного из хозяев главного магазина в Монксхейвене, а Сильвию – своей женой, разодетой в шелка, разумеется, и, возможно, имеющей в своем распоряжении экипаж. В картинах своего будущего процветания, что рисовал себе Филипп, благодаря его успехам благоденствовала только Сильвия; его жизнь, как и теперь, попрежнему проходила в четырех стенах магазина.


Глава 10. Строптивая ученица | Поклонники Сильвии | Глава 12. Празднование нового года