home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 19. Важная миссия

Филипп все-таки опоздал на дилижанс, на который надеялся успеть, но был еще один, отходивший вечером и прибывавший в Ньюкасл до полудня, и, сев в него, он мог бы, сэкономив на ночном сне, наверстать упущенное время. Но, возбужденный и несчастный, Филипп решил, что задержится в Хартлпуле лишь для того, чтобы наскоро перекусить на постоялом дворе, от которого отправлялся дилижанс. Получив информацию о городках, через которые будет проезжать экипаж, и постоялых дворах, где он будет делать остановки, Филипп попросил передать кучеру, чтобы тот по пути его высматривал и подобрал в одном из этих мест.

К тому времени, когда Филипп сел в дилижанс, он уже изрядно устал и от переутомления в дороге не смог заснуть. По прибытии в Ньюкасл он забронировал для себя место на ближайшем смаке[80], отплывавшем в Лондон, и затем направил свои стопы на улицу Сайд, к Робинсону, чтобы разузнать все что можно про новый плуг, который интересовал его дядю.

И уже довольно поздно, ближе к вечеру, добрался он до небольшого постоялого двора у пристани, где намеревался заночевать. Заведение это было третьесортное, и останавливались здесь, главным образом, моряки; его порекомендовал Филиппу Дэниэл Робсон, хорошо знавший эту гостиницу в прежние времена. Но здесь было чисто и уютно, и хозяева показались Филиппу вполне респектабельными людьми.

Однако моряки, выпивавшие за стойкой бара, вызвали у него отторжение, и он тихо поинтересовался у хозяйки, нет ли в ее гостинице еще одного зала. Женщина удивленно посмотрела на него и покачала головой. Хепберн сел за отдельный стол на удалении от пылающего очага, который в этот холодный мартовский вечер был центром всеобщего притяжения, и заказал еду и эль. Потом, видя, что другие посетители поглядывают на него не без любопытства, с явным намерением завязать с ним разговор, Филипп попросил принести перо, чернила и бумагу, чтобы пресечь всякие попытки общения с их стороны. Но когда перед ним положили бумагу и новое перо, а также поставили чернильницу с загустевшими чернилами, которыми, вероятно, давно не пользовались, он долго медлил, прежде чем начать писать, неторопливо выводя первые слова:


«ДОРОГОЙ ДОСТОПОЧТИМЫЙ ДЯДЯ».


Потом Филипп отвлекся от письма, потому что ему принесли ужин, который он быстро съел. Но, даже поглощая пищу, он то и дела касался пальцами написанного. А когда допил эль, снова взялся за перо, которое теперь забегало по бумаге, ибо он писал информацию о плуге. Потом он снова надолго замер, решая, что следует рассказать о Кинрэйде. У него мелькнула мысль, чтобы написать самой Сильвии и сообщить… но что именно? Наверняка слова любви Кинрэйда она ценила на вес золота, хотя, по мнению Филиппа, они гроша ломаного не стоили; такими словами, к которым прибегнул гарпунщик, обычно обманывают и сбивают с пути добродетели глупеньких женщин. Кинрэйд должен был делом доказать свою верность, но, по разумению Филиппа, ждать от него этого не имело смысла. Однако следовало ли известить Робсона о том, что Кинрэйда силой забрали в военный флот? По идее, следовало бы, ведь последний раз он видел Робсона в компании гарпунщика. Раз двадцать Филипп подносил перо к бумаге с намерением вкратце рассказать о несчастье, постигшем Кинрэйда, и каждый раз останавливался, будто первое же написанное слово будет означать, что пути назад нет. И пока он так сидел, пытаясь перехитрить совесть, представить неясное будущее, к которому приведет его следующий шаг, в сознание его стали проникать обрывки разговора, что вели между собой моряки в зале, и он стал прислушиваться. Они болтали о том самом Кинрэйде, который сейчас занимал все его мысли. С грубоватой бесшабашностью они выражали свое восхищение гарпунщиком, который, по их мнению, отменно знал морское дело и виртуозно владел гарпуном, а потом стали балагурить по поводу его успеха у женщин, упомянув при этом пару девушек, сердца которых он завоевал. Хепберн, побледнев еще сильнее, молча добавил в этот список Энни Кулсон и Сильвию Робсон. Погруженный в горестные мысли, он сидел без движения еще долго после того, как моряки наговорились про Кинрэйда, расплатились за выпивку и ушли.

Хозяева постоялого двора стали готовиться ко сну, но молчаливый постоялец не обращал внимания на их намеки. В конце концов хозяин гостиницы обратился к нему. Вздрогнув, Филипп с трудом собрался с мыслями и пошел спать вслед за остальными. Но прежде поставил подпись и начеркал адрес на письме к дяде, однако запечатывать его не стал – на тот случай, если вдруг решит добавить постскриптум. Хозяин гостиницы предупредил, что письмо, которое писал постоялец, если оно идет на юг, необходимо отнести на почту рано утром следующего дня, поскольку в том направлении корреспонденцию из Ньюкасла отсылают через день.

Всю ночь Хепберн метался в постели, мучимый болезненными воспоминаниями, и крепко заснул только под утро. Разбудил его торопливый стук в дверь. Уже давно рассвело. Он заспался, а смак отплывал с ранним приливом, и его уже приглашали на борт. Филипп оделся, скрепил сургучом письмо, бегом отнес его на почту, которая находилась по соседству, и, не притрагиваясь к завтраку, за который заплатил, сел на судно. Поднявшись на борт, он испытал облегчение, какое обычно посещает нерешительного человека, да и вообще любого, кто долго спорил с чувством долга и вдруг узнал, что обстоятельства сами все решили за него. В первом случае радостно, что ты освобожден от тяжкой необходимости принимать решение; во втором – что ответственность за принятое решение лежит на неких объективных факторах.

Итак, судно, на которое сел Филипп, из устья Тайна вышло в открытое море. Пройдет не меньше недели, прежде чем смак достигнет Лондона, даже следуя относительно прямым курсом, а ведь приходилось опасаться вербовщиков, которые могли забрать всю команду. И вот следуя извилистым путем, не без приключений, по прошествии почти двух недель с того дня, как он покинул Монксхейвен, Филипп наконец благополучно обосновался в Лондоне, готовый приступить к выполнению порученной ему деликатной миссии.

Он чувствовал себя вполне способным разузнать все необходимые сведения и самостоятельно определить достоверность полученной информации. Но во время морского путешествия, когда ничем, кроме размышлений, занять себя было нечем, он принял мудрое решение – сообщать работодателям все, что удастся выяснить о Дикинсоне, то есть описывать каждый свой шаг. В этом случае он будет полностью озабочен чужими проблемами как в гостинице, так и за ее стенами.

Но все равно временами ему выпадало несладкое удовольствие поразмыслить и над собственными горестями – обычно по ночам, пока он не проваливался в беспокойный сон, – когда он уже определился со своими дальнейшими действиями. В такие моменты Филипп отдавался на волю воспоминаний и сожалений, которые зачастую повергали его в отчаяние и крайне редко вдохновляли надеждой.

С каждым днем Филиппа все больше терзало неведение относительно положения дел в Хейтерсбэнке – из-за обременительных почтовых сборов он фактически был лишен возможности получать корреспонденцию, содержащую самые простые новости о Монксхейвене. И тогда из газеты, что лежала в трактире, где он обычно ужинал, Хепберн вырезал объявление с информацией о какой-то новой разновидности плуга, на следующее утро встал пораньше и таким образом выкроенное время потратил на то, чтобы посетить магазин, где торговали этой технической новинкой.

Вечером он написал Дэниэлу Робсону еще одно письмо, в котором подробно охарактеризовал достоинства устройств, которые увидел в тот день. С тоской в сердце и колеблющейся рукой в конце послания он выразил свое почтение тете и Сильвии, причем не в столь теплой форме, как ему хотелось бы. В результате строки, адресованные им, не передавали той сердечности, какую обычно несут такие приветы, и любой, кто взял бы на себя труд проанализировать их, счел бы его обращение сухим и казенным.

Когда письмо было отправлено, Хепберн задался вопросом, на что он рассчитывал, сочиняя его. Дэниэл, он знал, умел писать, точнее, выводить некие странные закорючки, которые никто не мог расшифровать, зачастую и он сам. Но Робсон редко брался за перо и, никогда, насколько было известно Филиппу, для того, чтобы написать письмо. Однако ему очень хотелось получить весточку о Сильвии – хотя бы увидеть бумагу, которую видела, а может, и трогала она, – и он подумал, что все его хлопоты по поводу плуга (не говоря уже про почтовый сбор в 14 пенсов, который он заплатил, чтобы его письмо доставили в скромный домик на ферме Хейтерсбэнк) будут не напрасны, если существует крошечный шанс, что информация о плугах заинтересует его дядю и тот что-нибудь напишет в ответ или попросит кого-то из приятелей написать за него, а в письме, возможно, будет упомянута Сильвия, даже если будет только сказано, что она просто передает ему привет.

Но почта молчала; писем от Дэниэла Робсона не было. Разумеется, Филипп вел активную деловую переписку со своими работодателями, и, если б семью его дяди постигла какая-то беда, они ему непременно сообщили бы, ибо Фостеры знали о его привязанности к Робсонам. Свои деловые письма братья обычно завершали столь же деловым изложением монксхейвенских новостей, но про Робсонов ни разу не упомянули, что само по себе Филиппа радовало, но не утоляло его нетерпеливого любопытства. Он ни с кем не откровенничал о своих нежных чувствах к кузине – это было не в его натуре; но порой ему думалось, что, не будь Кулсон обижен на то, что не его послали в командировку с конфиденциальной миссией, он в письме попросил бы товарища сходить на ферму Хейтерсбэнк и затем сообщить, как поживают ее обитатели.

Все это время Хепберн занимался возложенным на него поручением и, в сущности, спокойно, со знанием дела закладывал фундамент для расширения бизнеса в Монксхейвене по нескольким направлениям. От природы серьезный и сдержанный, неторопливый в манере речи, Филипп производил впечатление на тех, кто полагал, будто он более зрелого возраста и имеет больше опыта, чем в действительности. Люди, с которыми он встречался в Лондоне, были уверены, что Хепберн полностью поглощен бизнесом и вопросами прибыли. Но пока не подошло время завершить дела и вернуться в Монксхейвен, он готов был отдать все, чем владел, за письмо от дяди с весточкой о Сильвии. Филипп понимал, что ждать ответа от Робсона бесполезно, и все же не терял надежды. Однако часто самыми разумными доводами мы убеждаем себя, что никогда не стоит ждать исполнения своих желаний; и в конце концов приходим к выводу, что мы могли бы избавить себя от тщетных ожиданий, ибо желания наши так и остались желаниями, и они только подрывают наш душевный покой. Несбывшаяся надежда Хепберна была сродни участи Мардохея[81], сидевшего у ворот Амана[82]; успешная деятельность в Лондоне, удача, сопутствовавшая ему на деловом поприще, – все это ему казалось пресным, не доставляло удовольствия из-за того, что он не имел никаких вестей о Сильвии.

И все же, когда он пустился в обратный путь, в кармане у него лежало письмо от Фостеров, в котором братья немногословно, но со всей искренностью выражали глубокую признательность за его деликатные труды в Лондоне; и в другое время – если б жизнь Филиппа складывалась иначе – этот молодой человек, вероятно, чувствовал бы себя польщенным, и по праву, ведь, не имея ни пенни собственных денег, а только благодаря усердию, порядочности, проницательности и преданности интересам своих работодателей, он добился того, что они пожелали сделать его своим преемником и видят в нем преданного друга.

Ньюкаслский смак приближался к родным берегам, и Хепберн с тоской высматривал на фоне неба неясные серые очертания монксхейвенского монастыря и знакомых скал, словно неодушевленные каменные глыбы могли рассказать ему что-то о Сильвии.

В Шилдсе, едва сойдя на берег, Филипп столкнулся на улице с соседом Робсонов, с которым он тоже был знаком. И этот честный человек приветствовал его так, как встречают великого путешественника, возвратившегося на родину из долгого странствия. Он тряс ему руку, многократно желал всяческих благ и пригласил выпить за его счет. И все же из какого-то непреодолимого чувства Филипп избегал всякого упоминания о семье, которая являлась главным связующим звеном между ним и этим добрым фермером. Непонятно почему, но ему было невыносимо услышать имя Сильвии на улице или в шумном пабе. И он упорно воздерживался от расспросов о людях, которые интересовали его больше всего.

Так что по возвращении в Монксхейвен о Робсонах он знал не более того, что было ему известно перед отъездом; и, разумеется, перво-наперво он обязан был предоставить полный устный отчет о своей работе в Лондоне Фостерам. Братья, конечно, из писем Филиппа знали обо всех результатах его поездки, но, казалось, питали ненасытный интерес к подробностям.

Хепберн и сам не смог бы объяснить, почему, расставшись с Фостерами, когда те наконец-то сподобились его отпустить, он не спешил отправиться на ферму Хейтерсбэнк. Да, уже было поздно, это верно, но в мае даже селяне не укладывались спать раньше восьми-девяти часов вечера. Возможно, по причине того, что Хепберн все еще был в грязном дорожном платье, ведь по прибытии в Монксхейвен он сразу пошел в магазин. Или подумал, что, если заглянет к Робсонам сегодня вечером на короткие полчаса перед тем, как они отойдут ко сну, завтра он не найдет предлога для более продолжительного визита. Как бы то ни было, по завершении обстоятельной беседы с работодателями Филипп проследовал прямо в дом Элис Роуз.

Эстер с Кулсоном уже поздравили его с приездом, когда он появился в магазине, но они ушли с работы час или два назад.

Однако его возвращение домой они приветствовали с новым воодушевлением, к которому как будто примешивалось удивление. Даже Элис, казалось, была довольна, что свой первый вечер после долгого отсутствия Филипп проводит с ними, словно на это она никак не рассчитывала. Он очень устал с дороги, но, пересиливая себя, стал рассказывать друзьям, чем он занимался и что видел в Лондоне, при этом тайн своих работодателей он не раскрывал. Ему было приятно, что его слушатели внимают ему с удовольствием, хотя и со смешанными чувствами, которые отражались на их лицах. Кулсону было стыдно, что он повел себя неблагородно, когда узнал, что Филиппа отправляют в Лондон. Эстер и ее мать втайне радовались, потому что этот вечер напоминал им прежние счастливые вечера, до того, как Робсоны поселились на ферме Хейтерсбэнк; и как знать, что за слабые восхитительные надежды это подобие может сулить?

Мятущийся, возбужденный Филипп чувствовал, что не сможет заснуть, и был рад, что ему есть чем занять себя до завтрашнего вечера. Время от времени он пытался выяснить у друзей, что происходило в Монксхейвене в его отсутствие, но, по их словам, насколько он мог судить, жизнь в городе протекала однообразно; если им и было известно нечто такое, что затрагивало Робсонов, они старались об этом не говорить. И в самом деле, часто ли они могли слышать о Робсонах в его отсутствие?


Глава 18. В водовороте любви | Поклонники Сильвии | Глава 20. Любовь и утрата