home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 20. Любовь и утрата

Филипп шел к ферме Робсонов, словно во сне, когда все вокруг происходит по желанию спящего, но при этом он чувствовал, что у этого удовольствия есть какой-то скрытый таинственный неизбежный недостаток. Хепберн не хотел думать – не хотел понимать, что это за недостаток, который для него, в сущности, не был тайной.

Майский вечер радовал великолепной игрой света и тени. Малиновое солнце подогрело северный воздух, обволакивавший приятным теплом. Со всех сторон Филиппа окружали картины и звуки весны: блеяли усталые ягнята, укладываясь отдыхать рядом с матерями; в кустах утесника, росших прямо из каменных стен, щебетали коноплянки; в безоблачном небе пел жаворонок, прощаясь до завтра, и скрывался в своем гнезде в нежно-зеленой пшенице. Все вокруг дышало идиллическим покоем, но на сердце у Филиппа было тревожно.

И все же он спешил в Хейтерсбэнк, чтобы поделиться своей радостью. Сегодня его работодатели публично объявили, что Кулсон и он станут их правопреемниками. В своей карьере он подошел к тому долгожданному рубежу, по достижении которого он планировал открыть Сильвии свои чувства и попытаться завоевать ее любовь. Увы, несбыточное желание! По-видимому, он опоздал. На деловом поприще он поднялся до таких высот, о которых не мог мечтать даже в самые радужные моменты жизни, а вот что касается Сильвии, она по-прежнему была от него далека, как и раньше, – нет, даже дальше. Правда, главное препятствие в лице Кинрэйда, мобилизованного в военно-морской флот, было устранено. Филипп про себя решил, что, если такой человек, как этот гарпунщик, долго не дает о себе знать, это можно расценивать как вероломство и неверность с его стороны. Для такого вывода, он считал, у него есть все основания, судя по тому, что говорили о Кинрэйде: сначала гарпунщик обманул Энни Кулсон, потом еще одну девушку, имя которой не называлось; да и моряки в ньюкаслском пабе зубоскалили на этот счет. Хорошо бы Сильвия побыстрее забыла Кинрэйда, и, чтобы помочь ей в этом, сам он вообще не должен упоминать ее кавалера – ни хвалить его, ни ругать. Проявляя выдержку и терпение, он будет присматривать за Сильвией и постарается завоевать ее любовь, пусть и вопреки ее воле.

А вот и она! Он увидел ее с вершины холма, откуда шла тропинка к дому Робсонов. Сильвия находилась в саду, разбитом на противоположном склоне балки, на некотором удалении от дома. Она была далеко, заговорить с ней Филипп не мог, зато ничто не мешало ему смотреть на девушку и взглядом ласкать каждое ее движение. Как знаком был Филиппу этот сад! Один из прежних арендаторов булыжниками с пустошей огородил на южном склоне участок земли и посадил там кусты ягод – чтобы есть, а также полынь и шиповник – чтоб благоухали. Когда Роб-соны поселились в Хейтерсбэнке, Сильвия была еще прелестным ребенком. Филипп хорошо помнил, как он помогал ей устраивать этот сад: как-то раз выделил несколько «лишних» пенсов на маргаритки, потом еще – на семена для цветов, потом – на штамбовую розу в горшке. Он вспоминал, как неумело орудовал лопатой, сооружая простейший мостик через ручей в ложбине, ведь зимой в нее хлынут потоки воды, и тогда его невозможно будет перейти вброд; как нарезал ветки рябины, укладывал их, прямо с ярко-красными ягодами, и накрывал кусками дерна, из-под которых эти ягоды виднелись. Давно уже – месяцы, годы – не бывал он в том садике, который утратил для Сильвии всякое очарование, когда она поняла, что из-за свирепых морских ветров здесь невозможно вырастить ничего, кроме самых полезных растений, таких как кухонные травы, календула, лук, картофель. Что она делала там теперь? Сильвия стояла у самой высокой части стенки и, держа руку козырьком над глазами, глядела на море. Стояла недвижно, словно каменное изваяние. Филиппу хотелось, чтобы она повернулась, заметила его, хоть как-то шевельнулась, а не смотрела неотрывно на огромное унылое море.

Нетерпеливым шагом он спустился по тропинке и вошел в дом. Его тетя вязала, сидя в кухне-столовой; выглядела она вполне здоровой. Из прилегающего к дому коровника доносился голос дяди, переговаривавшегося с Кестером. Вроде все нормально на ферме. Почему же Сильвия стоит в саду, да еще такая притихшая?

– Мальчик мой! Как я рада тебя видеть! – Тетя встала, радушно привечая его. – Когда ты вернулся? Вот уж дядя твой обрадуется, ему не терпится узнать про плуги. Письма твои он читал-перечитывал. Пойду позову его.

– Успеется, – остановил ее Филипп. – Он с Кестером занят. А я не спешу. Побуду пару часов. Присядьте и расскажите, как самочувствие и вообще как дела. Да и мне есть что вам рассказать.

– Да, да, конечно. Надо же, с тех пор, как мы виделись, ты в самом Лондоне побывал! Да! А новостей у нас много. Помнишь того гарпунщика, кузена сестер Корни? Чарли Кинрэйда?

Помнишь! Как будто он может его забыть.

– Так вот, погиб он!

– Погиб! Кто вам сказал? Ничего не понимаю, – в замешательстве промолвил Филипп.

Может, Кинрэйд пытался бежать, был ранен или убит? А если нет, откуда они узнали, что его нет в живых? Его могли бы считать пропавшим без вести, но все равно откуда бы об этом узнали, ведь он собирался отплыть в Гренландские моря? Но утверждать, что он погиб! Как, почему? Даже в те мгновения, когда ненависть к Кинрэйду испепеляла его, Филипп не смел желать ему смерти.

– Только при Сильви об этом молчи. При ней мы вообще о нем не говорим. Она очень горюет по нему. Хотя, думаю, для нее так даже лучше. Он ведь ее охмурил, и Бесси Корни тоже, так мне мать ее сказала. Я-то им не открыла, что Сильвия по нему сохнет, и ты лишнего не болтай, мой мальчик. Это просто девичья фантазия, увлечение юности – пройдет. Для нее это хорошо, что он погиб, хоть и грех так говорить о человеке, который утонул.

– Утонул?! – оторопел Филипп. – Откуда вы знаете?

У него возникла смутная надежда: если найден распухший труп Кинрэйда, все вопросы и дилеммы отпадают сами собой. Может, гарпунщику удалось выпрыгнуть за борт, прямо в путах или наручниках, потому он и утонул.

– Эх, парень, сомневаться не приходится. Капитан «Урании» был о нем очень высокого мнения, и, когда гарпунщик не объявился на судне ко дню отплытия, он послал людей в Каллеркоутс, к родне Кинрэйда, те направили их в Ньюкасл к Брантонам, а те знали, что он был здесь. Капитан задержал отплытие на два-три дня, у него есть на то полномочия; но когда узнал, что Кинрэйда у Корни нет, что он распрощался с ними почти неделю назад, он ушел в северные моря, наняв другого гарпунщика – похуже, но лучшего из тех, кого смог найти. О мертвых плохо не говорят, и, хотя мне не нравилось, что он к нам шастал, гарпунщик он был редкий, как я слышала.

– Но откуда вы знаете, что он утонул? – допытывался Филипп. К разочарованию, что он испытывал, слушая рассказ тети, примешивалось чувство вины.

– Ну как же, мальчик мой! Даже стыдно тебе это говорить. А как я сама расстроилась! Хотела бы выбранить Сильви, так она и без того убита горем. Эта глупышка подарила ему ленту, а она многим знакома: кажется, приметили ее на Сильви на новогоднем празднике у Корни, и уж как все восхищались. Так вот, этот петух кичливый, бедолага, прицепил ту ленту на свой картуз, и с приливом… тс! Сильви идет, зашла в кухню со двора… Ни слова об этом… А ты видел короля Георга и королеву Шарлотту? – с нарочитой оживленностью в голосе громко спросила Белл, хотя до этого говорила почти шепотом.

Филипп не ответил, потому как даже ее не слышал. Его душа метнулась навстречу Сильвии, а та вошла в столовую тихо, медленной поступью, совсем не похожая на себя прежнюю. Лицо бледное, осунувшееся; серые глаза казались больше и полнились немой скорбью. Она приблизилась к Филиппу, ничуть не удивившись его присутствию, и спокойно поприветствовала, словно обычного знакомого, с которым виделась только вчера. Филипп, памятуя про ссору, что случилась между ними во время последней встречи, причем из-за Кинрэйда, ожидал, что отголоски их раздора проявятся в ее взглядах или словах, обращенных к нему. Но ничего такого не было; неизбывное горе вытеснило гнев, стерло почти все воспоминания. Белл с тревогой посмотрела на дочь, а затем произнесла с той же наигранной веселостью:

– Видишь, дочка, Филипп пришел. Он только что из Лондона. Зови скорей отца, послушаем про новые плуги. А то мы давно так вместе не сидели.

Сильвия, все такая же молчаливая, покорно отправилась в коровник, чтобы исполнить желание матери. Наверно, Филиппа мучила совесть и он уже готов был сообщить все, что знал, но Белл Робсон неверно истолковала выражение его лица, в котором читались стыд и жалость. Не давая племяннику и рта раскрыть, она наклонилась к нему и сказала:

– Знаешь, так даже лучше, мой мальчик! Он был ей не пара. Да и сдается мне, он просто ей голову морочил, как другим. Пусть погорюет, пусть. Со временем отойдет, еще и спасибо скажет.

В дом влетел Робсон. Он принялся суматошно приветствовать Филиппа и вообще шумел и болтал больше обычного: как и жена, в присутствии Сильвии он вел себя с показной веселостью. Но в отличие от жены втайне фермер сожалел о судьбе Кинрэйда. Поначалу, когда стало известно просто об исчезновении гарпунщика, Дэниэл Робсон выдвинул верное предположение – и отстаивал свое мнение, – что за этим стоят проклятые вербовщики. С пеной у рта он убеждал всех и каждого в своей правоте, клялся и божился – тем более истово, что доказательств у него не было. Ни военные корабли, ни сопровождавшие их тендеры, что вербовали матросов во флот Его Величества, близ пустынного побережья никем замечены не были. В поисках своего опытного гарпунщика, имевшего бронь от военной службы, владельцы «Урании» прочесали Шилдс и устье реки Тайн, где эти суда подстерегали свою добычу, но их усилия ни к чему не привели. Все факты, опровергавшие догадку Дэниэла Робсона, только укрепляли его в своем мнении. А потом на берегу обнаружили картуз, и на его внутренней стороне была четко, крупными буквами, выведена фамилия Кинрэйда, а к ремешку на околыше привязан обрывок знакомой ленты. И тогда Дэниэл, резко изменив свое мнение, утратил всякую надежду; ему как-то не пришло в голову, что картуз мог слететь с Кинрэйда случайно. Нет! Ясно, что Кинрэйд погиб, утонул, надеяться больше не на что, и чем раньше об этом забудут, тем лучше для всех. Слава богу, никто не знает, сколь далеко зашел его роман с Сильвией, а то вон Бесси Корни белугой воет, оплакивая его, будто суженого потеряла. Посему Дэниэл не сообщил жене про помолвку дочери, что была заключена в ее отсутствие, да и с Сильвией о том не заговаривал, только стал еще более нежен с ней, пусть и в своей грубоватой манере, и днями-ночами думал, как бы ее порадовать, чтобы она поскорее забыла про свою несчастную любовь.

Сегодня он посадит дочь рядом с собой, и они будут слушать рассказы Филиппа и его обстоятельные ответы на их вопросы. И Сильвия пристроилась на табурете у ног отца, взяла его за руку. Через какое-то время она склонила голову ему на колени, и Филипп, заметив, что она долгим немигающим взглядом смотрит на мерцающий огонь очага, понял, что в мыслях его кузина где-то далеко-далеко. Его переполняла жалость к ней, так что он с трудом заставлял себя рассказывать о своем путешествии. Но, несмотря на жалость, теперь он твердо решил не открывать Сильвии того, что ему известно, дабы развеять ее печаль. И весточку от ее неверного поклонника он тоже не намерен был ей передавать. В своих чувствах Филипп был подобен матери, не позволяющей хныкающему дитяти взять то, что может причинить ему вред.

Но он так и ушел, ни словом не обмолвившись о своих достижениях на деловом поприще. Счел, что не подобает хвалиться успехами в такой вечер, когда в умах и сердцах всей семьи довлеют мысли о смерти и потере друзей – мысли, на время затмившие все остальные радости и горести земного существования.

В итоге столь важная новость до Робсонов дошла в виде сплетни, которой с Дэниэлом поделился один приятель из Монксхейвена в очередной базарный день. Долгие месяцы Филипп предвкушал, как он поразит обитателей Хейтерсбэнка этим сногсшибательным известием и затем возложит свою удачу к ногам Сильвии. И вот они о том узнали, но не от него, и теперь он лишен возможности использовать эту сенсацию в намеченных им целях.

Дэниэл всегда проявлял любопытство к делам других людей, а теперь он особенно старался разузнать новости, которые могли бы заинтересовать Сильвию, вывести ее из состояния безразличия ко всему и вся. Возможно, фермер думал, что поступил не очень мудро, позволив ей обручиться с Кинрэйдом, ведь он привык обо всем судить по результатам. Имея все основания сожалеть о том, что он поощрял поклонника, чья безвременная кончина глубоко потрясла его единственное дитя, Дэниэл тем более не хотел, чтобы Белл узнала, сколь далеко зашли отношения между их дочерью и гарпунщиком в ее отсутствие. И даже попросил Сильвию сделать ему одолжение и не откровенничать об этом с матерью – не желал терпеть немые упреки жены, от которых внешне всегда отмахивался с презрением.

– Давай не будем волновать маму, не надо говорить ей, что он часто бывал у нас. А то она подумает, что он приходил к тебе, моя бедняжка, и сильно расстроится – она ведь очень строга в вопросах брака. И она еще очень слаба, дай бог только к лету окрепнет. Не хочу я, чтоб она переживала. Пусть это останется между нами.

– Жаль, что мамы не было дома, тогда она все знала бы сама, без моих откровений.

– Ничего, дочка, так даже лучше. Ты скорее оправишься, если никто не будет об этом знать. А я сам тоже больше не стану тебе напоминать.

И слово свое он держал. Но с той поры обращался к дочери всегда с трепетной нежностью в голосе; начинал суетливо искать ее, если Сильвии хотя бы минуту не было там, где он ожидал ее найти; всячески старался проявить внимание к ней – дарил приятные пустячки, спешил поделиться новостями, которые, по его мнению, могли ее заинтересовать. Все это западало ей глубоко в сердце.

– И знаете, о чем гудит весь Монксхейвен?! – выпалил с порога Дэниэл, не успев даже снять пальто, в тот день, когда узнал о высоком положении Филиппа. – Имя твоего племянника, хозяйка, Филиппа Хепберна, теперь красуется на вывеске магазина Фостеров. Буквы здоровые, четыре дюйма высотой. Отныне лавка принадлежит ему и Кулсону, а не Фостерам.

– Так вот зачем он ездил в Лондон, – только и промолвила Белл. Она, разумеется, обрадовалась, но охать и ахать не стала.

– Четыре дюйма, не меньше! Сначала я услышал об этом в «Гнедом коне», но подумал, что надо бы увидеть своими глазами, а то вы не поверите. Говорят, эту вывеску изготовил в Йорке Грегори Джонс, медник-жестянщик. Так пожелал старый Джеремая, никакая другая его бы не устроила. Доход Филиппа будет составлять несколько сот фунтов в год.

– А Фостеры, оставаясь в тени, так сказать, будут забирать большую часть прибыли, – заметила Белл.

– А как же иначе? Должны же они вернуть свои деньги, верно, дочка?! – обратился он к Сильвии. – В следующий базарный день я возьму тебя с собой в город, и ты сама все увидишь. И в магазине твоего кузена я куплю тебе красивую ленту для волос.

Должно быть, Сильвии сразу вспомнилась другая лента – та, что она некогда вплетала в волосы, а затем разрезала надвое, ибо она будто отпрянула от слов отца, сказав:

– Я не смогу пойти, и лента мне не нужна, но все равно большое спасибо, папа.

Белл, понимая, что творится у дочери на сердце, страдала вместе с ней, но сочувствия не выразила. А продолжала расспрашивать мужа – торопливее, чем это было ей свойственно, – обо всем, что касалось возвышения Филиппа. Пару раз даже Сильвия что-то спросила, проявляя вялый интерес, а вскоре, утомившись, пошла укладываться спать. Несколько минут после ухода Сильвии ее родители сидели молча. Затем Дэниэл заметил – таким тоном, словно оправдывая поведение дочери, а также успокаивая себя и жену, – что уже почти девять, а сейчас долго не темнеет. Ничего не сказав в ответ, Белл собрала шерсть и стала готовиться ко сну.

– Мне казалось, одно время Филиппу нравилась наша Сильви, – нарушил молчание Дэниэл.

Белл не сразу ему ответила. Она лучше понимала дочь, нежели муж, пусть тот и больше знал о событиях, повлиявших на душевное состояние Сильвии.

– Если ты про то, чтоб они поженились, – заговорила она через пару минут, – так наша бедная девочка еще не скоро сможет полюбить кого-то другого.

– Да я не о любви, – возразил он, будто жена его в чем-то упрекнула. – У женщин вечно любовь да замужество на уме. Я только напомнил, что одно время Филиппу нравилась наша девочка, да и сейчас, по-моему, нравится. А ведь он скоро будет зарабатывать двести фунтов в год. А о любви я не сказал ни слова.


Глава 19. Важная миссия | Поклонники Сильвии | Глава 21. Отвергнутый поклонник