home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 21. Отвергнутый поклонник

В связи с переменами в деловой сфере, затронувшими Хепберна и Кулсона, молодым людям предстояло по-новому организовать и свой быт.

Фостеры, с назойливостью доброхотов, склонных навязывать свое благодушное покровительство, между собой решили, что Элис Роуз со своим хозяйством и домочадцами переберется в дом при магазине и что Элис, с помощью умелой служанки, которая в настоящий момент обеспечивала быт Джона, как и была, останется хозяйкой, а Филипп с Кулсоном – ее постояльцами.

Но Элис никогда бы не согласилась произвести перемены в своей жизни по чужой указке, тем более что у нее были все основания отклонить предложение Фостеров. Она не намерена на склоне лет куда-то переселяться, заявила пожилая женщина, и не готова менять свой уклад ради столь неопределенного будущего. Хепберн и Кулсон молоды, аргументировала она, рано или поздно женятся, и тогда избранница того или другого пожелает обосноваться в добротном старинном доме при магазине.

Тщетно все те, кого затрагивали запланированные перемены, убеждали ее, что в случае такого события первый из женившихся компаньонов приобретет свое жилье и она по-прежнему будет здесь полновластной хозяйкой. Элис отвечала – и вполне резонно, – что жениться могут оба и, разумеется, хозяйкой в доме при магазине должна будет стать жена одного из компаньонов; а она не желает зависеть от прихотей молодых людей, ведь они, даже лучшие из них, в вопросах женитьбы всегда совершают непоправимую глупость; причем сказано это было саркастически-презрительным тоном и с такой неприязнью, словно сами молодые люди всегда находят себе недостойных жен, но у них не хватает ума положиться на выбор людей более зрелых и мудрых.

– Ты, наверно, озадачен, с чего это Элис Роуз вдруг разбушевалась так сегодня утром, – сказал Джеремая Фостер Филиппу после обеда, когда они закончили обсуждение последних деталей этого плана. – Полагаю, она вспомнила свою молодость, когда сама была привлекательной молодой женщиной и наш Джон мечтал жениться на ней. Да только она ему не досталась, вот он до сих пор и живет холостяком. Но не ошибусь, если скажу, что все, чем он владеет, отойдет ей и Эстер, хоть Эстер и не его дочь. Кому-то из вас, Филипп, тебе или Кулсону, следует попытать счастья с Эстер. Кулсону я сегодня уже обрисовал ее перспективы. Ему первому, потому что он племянник моей жены, но теперь вот и тебе говорю, Филипп. Для дела будет хорошо, если один из вас женится на ней.

Филипп покраснел. Сам он часто задумывался о женитьбе, но впервые ему серьезно предложил это другой человек. Однако отвечал он спокойно:

– Мне кажется, Эстер Роуз не помышляет о замужестве.

– Вполне возможно. Но ты или Кулсон должны внушить ей эту мысль. Наверно, она хорошо помнит, как мать жила с ее отцом, вот и не спешит под венец. Но о замужестве она так или иначе думает, как и любой нормальный человек.

– Супруг Элис скончался до того, как я познакомился с ней, – уклончиво произнес Филипп.

– Это была милость божья, когда Господь забрал его. Милость для тех, кто остался. Когда он женился на ней, Элис была красавицей, для всех у нее находилась улыбка – для всех, кроме Джона. Как он ни старался завоевать ее расположение, она хоть бы раз ему улыбнулась. Куда там! Даже знать его не хотела, отдав свое сердце Джеку Роузу, моряку с одного китобойного судна. И в конце концов они поженились, хотя вся ее родня была против. А он оказался распутным греховодником – блудил, пил и поколачивал ее. И года не прошло с рождения Эстер, как она поседела, превратившись в суровую женщину, какой ты теперь ее знаешь. Если б не Джон, думаю, они сто раз пропали бы от холода и нужды. Возможно, она догадывалась, откуда поступают деньги, и это задевало ее самолюбие, ведь она всегда была гордой женщиной. Но материнская любовь сильнее гордости.

Филипп задумался. Поколение назад происходило нечто подобное тому, что переживает сейчас он, полный надежд и опасений. Была девушка, Роуз, которую любили двое – двое, как он и Кинрэйд, схожие не только по роду занятий, но даже характером, судя по тому, что он знает о гарпунщике; девушка выбрала не того поклонника и в результате ошибки своей молодости озлобилась и всю жизнь страдает. Неужели это та судьба, что уготована Сильвии? Вернее, разве не спасли ее от такой судьбы насильственная вербовка Кинрэйда и решение самого Филиппа скрыть это от нее? И далее он задался вопросом: неужели судьбы людей одного поколения – лишь повторение судеб тех, кто жил до них, с той лишь разницей, что кто-то страдает больше, кто-то меньше – в зависимости от своего душевного склада? И не получится ли так, что со временем, когда он умрет, а Сильвия будет позабыта, те же самые обстоятельства, что сейчас составляют смысл его жизни, возникнут вновь?

Эти и подобные озадачивающие мысли навещали Филиппа снова и снова, едва у него находилось время подумать о чем-то, кроме работы. И каждый раз, когда он размышлял об этих сложностях, о последовательности сходных событий, в нем все больше крепла уверенность, что он поступил правильно, утаив от Сильвии, какая участь постигла ее возлюбленного.

В конце концов было решено, что Филипп переселится в дом при магазине, а Кулсон останется квартировать у Элис и ее дочери. Но летом последний сообщил своему компаньону, что накануне сделал Элис предложение и получил отказ. Ситуация складывалась неприятная, ибо Кулсон жил в их доме, ежедневно общался с Эстер, которая, казалось, держалась, как всегда, с кротким спокойствием, и в ее манере общения с Кулсоном лишь чуть-чуть прослеживалась отчужденность.

– Филипп, узнал бы ты, чем я ей не угоден, – попросил Кулсон спустя пару недель после сватовства. Бедняга решил, что невозмутимость, какую демонстрировала Эстер по отношению к нему, говорит в пользу того, что он ей не антипатичен, и, поскольку теперь Кулсон был на дружеской ноге с Филиппом, он постоянно обращался к нему за советом, словно Хепберн был способен истолковать малейшие нюансы того, что происходило между ним и его возлюбленной. – Возраст у меня подходящий, разница у нас не больше двух месяцев; и мало кто в Монксхейвене имеет на нее такие виды, как я; и родных моих она знает, ведь я ей, по сути, кузен; и матери ее был бы как сын; и в Монксхейвене не найдется никого, кто сказал бы плохо о моем характере. Между вами ничего такого нет, а, Филипп?

– Я уже сто раз тебе говорил, что мы с ней как брат и сестра. Она думает обо мне не больше, чем я о ней. И удовольствуйся этим, потому как впредь я на этот вопрос отвечать не стану.

– Не обижайся, Филипп. Будь ты сам влюблен, тоже дал бы волю своему воображению, как я.

– Возможно, – согласился Филипп. – Но вряд ли я стал бы постоянно болтать о своих фантазиях.

– Обещаю, больше ни слова. Ты только узнай, что она имеет против меня. Я готов вечно с ней в молельню ходить, если она того хочет. Поговори с ней, Филипп.

– Да неловко мне как-то вмешиваться в ваши дела, – скрепя сердце ответил Филипп.

– Но ты же сам сказал, что вы с ней как брат и сестра, а брат сестру без опаски может о чем угодно спросить.

– Ладно, – пообещал Филипп, – посмотрю, что можно сделать; только, парень, не думаю, что она согласится выйти за тебя. Ее к тебе не влечет, а любовь на три четверти – это влечение, и лишь на четверть – здравое рассуждение.

И все же Филипп не решался завести разговор с Эстер. Он и сам не знал, что его удерживает, разве что, как он сам выразился, ему было «неловко». Но Кулсон вызывал у него глубокую симпатию, и он очень хотел исполнить его просьбу, хотя сомневался, что из этого выйдет толк. Он искал удобного случая и как-то воскресным вечером застал Элис одну, да еще и за досужим занятием.

Когда он вошел, она сидела у окна и читала Библию. Элис отрывисто поздоровалась с ним – вполне сердечное приветствие с ее стороны, ибо она всегда скупо выражала свою радость или удовлетворение. Однако она сняла очки в роговой оправе и заложила ими страницу в книге, а потом повернулась на стуле к нему лицом и сказала:

– Итак, юноша! Как вы там управляетесь? Хотя сегодня негоже беседовать о мирских делах. Но я тебя теперь только по воскресеньям и вижу, и то редко. И все же нельзя говорить о таких вещах в день Господень. Просто скажи, как дела в магазине, и мы оставим этот суетный разговор.

– Дела в магазине хорошо, спасибо, матушка. Но ведь Кулсон мог вам рассказать об этом в любой день.

– Я лучше тебя послушаю, Филипп. Кулсон со своей личной жизнью справиться не может, не говоря уже про свою половину бизнеса, что Джон с Джеремаей вверили вам. У меня терпения с Кулсоном не хватает.

– Почему? Он – порядочный молодой человек, каких еще поискать в Монксхейвене.

– Возможно. Только зубы мудрости у него еще не прорезались. Впрочем, не у него одного; таких бестолковых, как он, полно.

– Ну да, есть и похуже. Кулсон, может, порой и не блещет умом, но парень он надежный, лучше любого своего ровесника в Монксхейвене.

– Филипп, я знаю, кто лучше! Во многих отношениях! – Элис произнесла это столь многозначительным тоном, что сомневаться не приходилось: она имеет в виду его.

И он отвечал, не лукавя:

– Матушка, если вы про меня говорите, я не стану отрицать, что в чем-то я более осведомлен, чем Кулсон. В юности у меня было много свободного времени, и мне многому довелось научиться, пока был жив отец.

– Юноша! В жизни главное не выучка, образованность или книжные знания, а природный ум. И не выучка, образованность или книжные знания привлекают молодую женщину. А нечто такое, что нельзя облечь в слова.

– Вот и я то же самое сказал Кулсону! – быстро произнес Филипп. – Он расстроился из-за того, что Эстер дала ему от ворот поворот, мне пожаловался.

– И что же ты ему ответил? – спросила Элис.

Ее глубоко посаженные глаза блестели, пытливо глядя на него, словно видеть выражение его лица ей было столь же важно, как и слышать его слова.

Филипп, подумав, что наступил подходящий момент со всей деликатностью исполнить просьбу Кулсона, продолжал:

– Я обещал сделать все, что в моих силах…

– Обещал? Ну-ну. Чудные люди, – сквозь стиснутые зубы буркнула себе под нос Элис.

– …но объяснил, что любовь на три четверти состоит из влечения. Пожалуй, трудно понять, почему ее к нему не влечет, и все же хотелось бы, чтобы она не рубила сплеча. Он настроен ее завоевать, и, боюсь, он только измучает себя, если так будет продолжаться.

– Так не будет продолжаться, – мрачно предрекла Элис.

– Почему? – удивился Филипп. Не получив ответа, он добавил: – Он искренне любит ее, разница в возрасте у них не более двух месяцев, характер у него хороший – придраться не к чему, и очень скоро его доля в прибыли от магазина достигнет нескольких сот фунтов в год.

Элис молчала. Пыталась побороть свою гордость и что-то сказать, но не могла, как ни старалась.

– Матушка, может быть, вы замолвите за него словечко, – попросил Филипп, раздраженный ее молчанием.

– И не подумаю. Брачные союзы должны рождаться без стороннего вмешательства. Откуда мне знать, может, ей нравится кто-то другой?

– Наша Эстер не стала бы забивать себе голову парнем, который за ней не ухаживает. А вы, матушка, не хуже меня и Кулсона знаете, что она никого к себе не подпускает. Кроме дома и магазина, она нигде не бывает, ни с кем не общается.

– Принесла же тебя нелегкая. В Господень день тревожишь меня своей суетностью и пустыми разговорами. Мне больше люб тот мир, где никто не сватается и не женится, ибо все это вздор, вздор и тщета.

Элис повернулась к Библии, что лежала на комоде, со стуком снова ее раскрыла. Дрожащими руками прилаживая на носу очки, она услышала, как Филипп сказал:

– Вы уж меня простите. В любой другой день я никак не смог бы прийти.

– Что в этот день, что в другой – мне разницы никакой. Но мог бы и правду сказать. Поди, на ферму Хейтерсбэнк бегал на неделе?

Филипп покраснел – в действительности он уже и забыл, что визиты на ферму сделались для него привычным занятием, – но ничего не ответил.

Элис посмотрела на него пристально, верно истолковывая его молчание.

– Значит, угадала. В следующий раз, когда подумаешь о себе: «Я более осведомлен, чем Кулсон», вспомни слова Элис Роуз, а они таковы: если Кулсон близорук и не видит сквозь стену, то ты сам настолько слеп, что не видишь и в окно. Что до твоих речей в пользу Кулсона, года не пройдет, как он женится на другой, при всей его нынешней любви к Эстер. А теперь иди, не мешай мне читать Писание, и с суетной болтовней в воскресенье больше сюда не являйся.

В общем, Филипп вернулся из своей провальной миссии еще более удрученным, но не прозревшим – как не видел, так и «не видел в стеклянное окно».

Но до истечения года пророчество Элис сбылось. Кулсон, оказавшийся в положении отвергнутого поклонника, испытывал неловкость, живя под одной крышей с девушкой, которая его отвергла, и, как только он убедился, что объект его воздыханий никогда до него не снизойдет, он обратил свое внимание на другую. Свою новую избранницу он не любил, как Эстер, в его привязанности преобладала рассудочность, а не влечение. Но его ухаживания были благосклонно приняты, и, прежде чем выпал первый снег, Филипп стал шафером на свадьбе своего компаньона.


Глава 20. Любовь и утрата | Поклонники Сильвии | Глава 22. Тени сгущаются