home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 34. Безрассудное решение

Сильвия полулежала в кресле, отвернув лицо и безвольно свесив руки. Время от времени она судорожно вздрагивала и что-то беспрерывно бормотала; с ее губ срывался тихий безудержный поток слов.

Филипп неподвижно стоял возле жены. Он не знал, понимает ли она, что он рядом. Он вообще ничего не знал, кроме того, что теперь они навек разлучены. Он мог усвоить только эту мысль, из-за нее любые другие мысли были парализованы.

Снова заплакала малышка, требуя утешения, которое могла дать только мама.

Сильвия встала, но не смогла идти, пошатнулась; ее мутный взгляд упал на Филиппа, когда он инстинктивно шагнул к ней, чтобы поддержать. Глаза ее оставались безучастными, она смотрела на него, как на чужого, даже не сощурилась от неприязни. Она думала о другом человеке, а Филиппа воспринимала как предмет мебели. И такой взгляд убивал его больше, чем любое выражение отвращения.

Он смотрел, как она с трудом поднялась по лестнице на второй этаж и скрылась из виду. Он сел, внезапно почувствовав себя изможденным.

Дверь, что вела из гостиной в магазин, была открыта. Это было первое, на что он обратил внимание. До этого заходила Фиби. По возвращении с рынка она заглянула в гостиную, чтобы убрать со стола после завтрака, но он ее не заметил; увидев, что завтрак не тронут, и зная, что Сильвия всю ночь просидела у постели матери, Фиби снова скрылась в кухне. Филипп не видел и не слышал, как она приходила.

Вошел Кулсон. Его удивило, что Хепберн не явился на работу в магазин.

– Ну вот! Филипп, в чем дело? Ой, да ты совсем больной! – воскликнул он, встревоженно взглянув на мертвенно-бледное лицо Филиппа. – Что случилось?

– О! – отозвался Филипп, пытаясь собраться с мыслями. – Почему обязательно что-то должно случиться?

Инстинкт быстрее, чем разум, подсказал ему, что его беды не должны быть известны окружающим, а тем более стать поводом для объяснений или выражения сочувствия.

– Может, и ничего не случилось, – отвечал Кулсон, – но лицо у тебя, как у покойника. Я думал, что-то стряслось, ведь уже полдесятого, а ты всегда так пунктуален!

Он почти силой вывел Филиппа в магазин и украдкой наблюдал за ним, изумляясь его странному, необычному поведению.

От внимания Эстер тоже не укрылось, что Филипп чем-то сильно расстроен. При виде его пепельно-серого лица она почувствовала, как у нее защемило сердце. Но Эстер хватило одного взгляда, чтобы понять, как ему плохо. После она старалась ничего не замечать и не наблюдать за ним. Только ее милое, спокойное лицо омрачила тень, да еще раз или два она тяжело вздохнула про себя.

Это был базарный день, в магазин постоянно заходили покупатели, и все делились сплетнями – сельскими и городскими, рассказывали, что происходит на фермах и на пристани.

Самой важной новостью было спасение угодившего в шторм смака накануне вечером. В какой-то момент Филипп краем уха уловил знакомое имя и стал прислушиваться.

Хозяйка небольшого паба, в который частенько заходили моряки, разговаривала с Кулсоном.

– На борту смака был один моряк, и он знал Кинрэйда в лицо, когда-то давно встречал его в Шилдсе. И он окликнул его по имени еще до того, как их вытащили из реки. Кинрэйд выглядел ужасно, хоть и был в форме лейтенанта (а говорят, она ему очень идет!). Так вот он рассказал, как его забрали вербовщики и отправили на военный корабль. За отличную службу его произвели то ли в мичманы, то ли в боцманы, я в этом не разбираюсь!

Теперь ее слушали все, кто был в магазине; только Филипп, казалось, был очень занят, аккуратно сворачивая отрез ткани, чтобы нигде не помялась. На самом деле он не пропустил ни единого слога из рассказа этой доброй женщины.

А она, довольная тем, что привлекла столь большую аудиторию, продолжала с еще большим вдохновением:

– И был среди них отважный капитан, его звали сэр Сидни Смит. Он решил проникнуть в один французский порт и увести судно прямо из-под носа у французов. Он спросил: «Моряки Британии! Кто из вас готов пойти со мной, чтобы погибнуть или покрыть себя славой?» И Кинрэйд, как настоящий мужчина, встал и сказал: «Я с вами, капитан». И вот они и с ними другие смельчаки пошли и выполнили свой долг, выполнили с честью, но их схватили французы и бросили в тюрьму – там, во Франции, – на долгий срок. Но наконец один человек, Филиппом его звали, фамилию не запомнила (знаю, что он француз был), помог им бежать на рыбацкой лодке. А в Проливе[107] их встречала целая эскадра британских кораблей – как героев, ведь они угнали судно из французского порта. Капитана сэра Сидни Смита произвели в адмиралы, а тот, кого мы раньше называли Чарли Кинрэйд, гарпунщик, стал лейтенантом, офицером королевского флота. Он теперь герой, и прошлой ночью, по воле Господа, он ночевал в моем доме!

Магазин огласили негромкие аплодисменты, радостные возгласы, оживленный гул. Кроме этого, думал Филипп, что еще известно о Кинрэйде? Возможно, завтра или даже сегодня весь Монксхейвен узнает, что Филипп предал героя, утаил о том, какая судьба его постигла, а сам занял место гарпунщика подле его любимой.

Филипп весь сжался в предчувствии народного возмущения, которое это, несомненно, вызовет. Любое зло, причиненное тому, кто вознесен на пьедестал народной любви, каждым воспринимается как личное оскорбление. А среди простых деревенских людей, которые придают большое значение безумной любовной страсти, в ее первозданном виде, не сдерживаемой разумом и самоконтролем, любая история о загубленной любви или о предательстве в таких делах распространяется, словно лесной пожар.

Филипп понимал, что он обречен на бесчестье, если Кинрэйд обо всем расскажет. Низко опустив голову, он слушал и размышлял. Думал, как ему быть. Он поднял глаза и поймал свое отражение в небольшом зеркале на противоположной стене, в которое смотрелись женщины, примеряя возможные обновки. И принял окончательное решение.

В зеркале он увидел свое лицо – вытянувшееся, унылое, бледное, ставшее еще менее привлекательным и более серым из-за того, что случилось утром. С отвращением он смотрел на свою сутулую фигуру, на опущенные плечи, вспоминая статную прямую фигуру Кинрэйда, его красивую форму с эполетами и портупеей, его симпатичное смуглое лицо, темные глаза, так привлекательно загоравшиеся от страсти или негодования, белые зубы, сверкавшие противной презрительной улыбкой.

Столь нелестное сравнение изменило настроение Филиппа: вместо пассивной безнадежности его охватило судорожное отчаяние.

Внезапно он покинул многолюдный магазин, пройдя в пустую гостиную, оттуда – в кухню, где взял кусок хлеба и с ходу стал запихивать его в рот, не обращая внимания на взгляд и замечания Фиби. Ему необходимо было подкрепить силы, чтобы скрыться с глаз всех, кто мог узнать о том, что он натворил, и стал бы показывать на него пальцем.

Секунду он постоял в гостиной, затем, стиснув зубы, поднялся на второй этаж.

Первым делом он зашел в крохотную комнатку, примыкавшую к их спальне, где сейчас спала дочка. Он нежно любил ее и частенько прибегал сюда, чтобы немного поиграть с ней, – это были самые счастливые моменты их с Сильвией семейной жизни.

Маленькая Белла спала (было время утреннего сна). Впоследствии Нэнси много раз рассказывала, как Филипп опустился на колени у кроватки дочери и вид у него был очень странный. Она подумала, что он, должно быть, молится, хотя шел уже двенадцатый час, а нормальные люди обычно молятся утром, по пробуждении, и вечером, перед сном.

Потом он поднялся, склонился над малышкой и надолго припал к ее лбу в нежном, страстном поцелуе. Затем на цыпочках перешел в комнату, где лежала его тетя – тетя, которая была ему таким верным другом! Филипп был благодарен судьбе, что в ее нынешнем состоянии она не может узнать о его неблаговидном поступке или услышать о его неотвратимом позоре.

Он не хотел встречаться с Сильвией, боялся снова увидеть в ее лице ненависть и презрение, но заметил, что она лежит в кресле рядом с кроватью матери и вроде бы спит. Миссис Роб-сон тоже спала, отвернувшись лицом к стене. Филипп не удержался, подошел, чтобы в последний раз взглянуть на жену. Ее лицо было обращено к матери, отвернуто от него. Филипп увидел следы слез, опухшие веки, дрожащие губы. Он наклонился, чтобы поцеловать ее маленькую ручку, безвольно свешивавшуюся с кресла. Но, когда он обдал ее своим горячим дыханием, Сильвия руку отдернула, и все ее безжизненно распростертое тело содрогнулось. Он понял, что она не спит, а лишь смертельно измучена страданиями – страданиями, которые причинил ей он.

Он тяжело вздохнул, повернулся и вышел, спустился на первый этаж и больше уже не возвращался. В гостиной его взгляд упал на два силуэтных портрета – его собственный и Сильвии, – созданных в первый месяц их семейной жизни одним странствующим художником, если можно его так назвать. Они висели на стене в маленьких овальных рамках – два черных профиля на золотом фоне, с ними имевшие лишь весьма приблизительное сходство, но Филипп подошел, с минуту смотрел на изображение Сильвии, потом снял его со стены и спрятал под жилетку.

И это – единственная вещь, которую он взял с собой из дома.

Он пошел по переулку к набережной. Там была река, а вода, говорят, влечет к себе: постоянный монотонный шум течения таит в себе таинственное обещание отдохновения. Но даже если это искушение и посетило Филиппа, на набережной было много людей, и присутствие горожан, возможно, даже знакомых, заставило его свернуть в другой переулок, коими изборожден город. Он вернулся на Главную улицу, сразу пересек ее и попал в знакомый дворик; отсюда начинался подъем по грубо отесанным ступеням к вершине холма, дальше вела тропинка к пустошам и болотам.

Пыхтя и отдуваясь, Филипп быстро взбирался в гору. С вершины открывался вид на лежащий внизу город, который рассекала надвое сверкающая река. Справа мерцало волнующееся море; в порту, с высоты казавшемся совсем маленьким, вздымались мачты нескольких кораблей. Филипп перевел взгляд на беспорядочные лоскутки крыш в районе города между набережной и рыночной площадью. Какой из них его дом? Он все-таки вычленил его с этого непривычного ракурса, увидел, как из кухонной трубы вьется сизый дым – Фиби готовила обед для всей семьи, но ему уже никогда не отведать ее стряпни.

При этой мысли Филипп сорвался с места – пошел куда глаза глядят, ему было все равно. Он шагал через пашни, где всходила пшеница; снова оказался у залитого солнцем необъятного моря. С отвращением отвернувшись от водной шири, Филипп устремился к зеленым пастбищам на плоскогорье, что раскинулись на склоне холма, над которым зависали жаворонки «в вышине, у ворот рая»[108]. Он решительно шел вперед, прямо сквозь кусты и колючки, так что даже пасущиеся черные коровы переставали жевать и с удивлением смотрели ему вслед своими большими бессмысленными глазами.

Он миновал все огороженные участки и каменные заборы, дошел почти до заброшенных торфяных пустошей, шагал напрямик по прошлогодним стеблям вереска и папоротника, по колючим кустам утесника, давил нежные свежие побеги, не обращая внимания на крик напуганной ржанки, шагал вперед, подгоняемый фуриями. Изнуряя себя физически, он пытался скрыться от размышлений, от воспоминаний о взглядах и словах Сильвии.

Так он шагал и шагал вперед, пока на дикие болота не стали опускаться тени сумерек и красноватые отблески заката.

Он шел поперек дорог и тропинок, в своей озлобленности стараясь обходить пути, где могли встретиться люди; но теперь в нем проснулся устойчивый инстинкт самосохранения. У него ужасно болели ноги, утомленное сердце бешено колотилось, а потом, казалось, вовсе перестало биться, перед его изнуренными глазами поплыл дрожащий туман, и он понял, что нужно найти ночлег и что-нибудь поесть – либо лечь и умереть. Он стал часто падать, спотыкался даже о самые мелкие препятствия. Угодья, где пасся крупный рогатый скот, он миновал и теперь увидел вокруг себя черномордых овец. Те тоже перестали щипать траву и смотрели ему вслед, и в его блуждающем воображении их несмышленые мордочки трансформировались в лица жителей Монксхейвена, но ведь люди должны быть где-то далеко, очень далеко.

– Тебя ночь застанет на этих болотах, если не поторопишься, – услышал он чей-то крик.

Филипп огляделся: с какой стороны раздался голос?

Примерно в двухстах ярдах он увидел хромого пастуха в традиционном крестьянском халате из грубого полотна. Филипп ничего не сказал в ответ, но, спотыкаясь и оступаясь, заковылял к нему.

– Бог мой! – воскликнул пастух. – Где ж тебя носило-то? Ой, а вид-то какой испуганный, будто старину Гарри[109] встретил.

Филипп, как мог, приосанился и постарался придать голосу обычный уважительный тон, но это были жалкие попытки. Если бы здесь оказался кто-нибудь, кто мог понять, каких усилий ему стоило не кричать от физических и душевных мучений.

– Я просто заблудился.

– Если б я не пришел за своими овцами, ты, пожалуй, пропал бы. Тут недалеко есть паб «Три грифона», глоток голландского джина тебе бы не помешал.

Филипп безвольно поплелся за ним. Он ничего не видел перед собой и ориентировался скорее на звук шагов, а не на фигуру пастуха, шагавшего впереди. Он все время спотыкался, слышал, как пастух ругается на него, но понимал, что эта ругань – не от неприязни, а лишь от досады на то, что его отвлекли от работы – не дали «присмотреть» за овцами, как он собирался. Впрочем, даже если б слова пастуха выражали крайнюю враждебность, Филипп бы тоже не удивился и не обиделся.

Они вышли на пустынную горную дорогу, которая не была отгорожена от болот. Примерно через сто ярдов Филипп увидел небольшой постоялый двор; на дорогу падала широкая полоса красноватого света – отблеск пылающего очага.

– Вон там! – сказал старик. – Мимо не пройдешь. Хотя ты в таком состоянии…

Он проводил Филиппа до паба и передал его хозяину.

– На болотах встретил. Думал, пьяный, но нет, вроде трезвый, только, по-моему, немного не в себе.

– Нет! – возразил Филипп, опустившись на ближайший стул. – Я ничего, просто очень устал, заблудился. – И потерял сознание.

В пабе сидел сержант службы вербовки моряков, пил пиво. Как и Филипп, он тоже заблудился, но, пытаясь сгладить свою оплошность, рассказывал всякие невиданные истории двум или трем крестьянам, которые не прочь были выпить под любым предлогом, особенно если за выпивку можно не платить.

Когда Филипп упал, сержант поднялся и подошел к нему. С кружкой пива, в которую была добавлена изрядная доля джина (в Йоркшире такую смесь называют «собачий нос»). Он сначала ливанул, затем плеснул из кружки Филиппу в лицо. Несколько капель пойла проникли тому в рот через бледные приоткрытые губы. Изможденный Филипп вздрогнул и пришел в себя.

– Хозяин, принеси ему что-нибудь поесть, – распорядился сержант. – Я заплачу.

Филиппу принесли кусок холодной грудинки и овсяную лепешку. Сержант попросил перца и соли, порезал мясо помельче, посолил, поперчил, чтобы было вкуснее, и начал кормить Филиппа с чайной ложки, время от времени поднося ему свою кружку с «собачьим носом».

Филиппа мучила жажда, такая сильная – даже без соли и перца, – что он жадно прикладывался к кружке, едва ли понимая, что пьет. А поскольку обычно он не употреблял спиртного, смесь пива с джином сразу же подействовала на него, и скоро он был в таком состоянии, когда воображение становится буйным и свободным.

Он видел перед собой сержанта, симпатичного, яркого, деятельного, в нарядной форме красного цвета, и ему казалось, что этот человек живет легко, без забот, пользуется всеобщим восхищением и уважением – именно благодаря своей форме.

А если б сам он был весел и энергичен и вернулся бы в Монксхейвен героем, в такой же нарядной форме, может, Сильвия снова полюбила бы его? Неужели он не смог бы завоевать ее сердце? По натуре Филипп был смел, будущие опасности его не страшили, даже если б он представлял их в своем воображении.

Он думал, что затронет тему поступления на воинскую службу в беседе с сержантом, своим новым приятелем, крайне осторожно, но тот был в двадцать раз хитрее Филиппа и умел заманивать новобранцев.

Филипп был на несколько лет старше призывного возраста, но в тот период спрос на живую силу был велик, и на возраст не обращали особого внимания. Сержант красочно описывал преимущества, который имеет человек с образованием, поступая на службу в тот род войск, что он представлял. Уверял, что служебный рост Филиппу гарантирован; главное – суметь удержаться на воинской службе.

У Филиппа кружилась голова, но он снова и снова обдумывал вопрос службы в армии, и каждый раз здравый смысл его подводил.

Наконец, казалось, словно по мановению руки, в его ладони оказался «роковой шиллинг»[110], и он пообещал завтра же утром пойти в ближайший суд, чтобы принять присягу в качестве матроса Его Величества. Что было потом, он не помнил.

Проснулся он на раскладушке, в одной комнате с сержантом, который спал сном праведника. Мало-помалу он стал вспоминать мучительные события предыдущего дня, которые постепенно наполняли чашу его страданий.

Филипп знал, что получил денежное пособие, и хотя он понимал, что отчасти его заманили хитростью, и не рассчитывал на те преимущества, что ему посулили накануне, да и не стремился их получить, но, мрачный и подавленный, он полностью покорился судьбе, которой вручил себя. Он готов был на все, лишь бы оторваться от прошлой жизни, забыть о ней, если это вообще возможно; и приветствовал все, что повышало вероятность гибели, но без его личного участия, ведь это грех. В темных тайниках сознания он обнаружил труп своих вчерашних честолюбивых устремлений – что он вернется домой щеголеватым героем и завоюет любовь, которая никогда ему не принадлежала.

Сейчас же, преисполненный отчаяния, он только вздохнул и задвинул эту мечту подальше. За завтраком он не мог есть, хотя сержант заказал самые лучшие блюда. Тот тайком наблюдал за новым рекрутом, опасаясь, что Филипп выразит протест и попытается сбежать.

Но Филипп прошагал рядом с ним две-три мили в покорном молчании, без единого слова сожаления или раскаяния, и в присутствии судьи Чолмли из Холм-Фелла принял воинскую присягу и был официально принят на службу Его Величества под именем Стивена Фримэна. Получив новое имя, он начал новую жизнь. Но увы! Прежняя жизнь не исчезает бесследно!


Глава 33. Призрак | Поклонники Сильвии | Глава 35. Ужасные события