home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Часть вторая

Эккеворт открыл глаза. Предсмертный крик юноши, так глупо погибшего, звучал в голове, хотя эльф не мог его слышать. Но слышал.

– Силой… зло… не остановить… – разлепил Эккеворт ссохшиеся губы. – Силой… зло… не остановить. Глупая смерть. Как жаль…

Гроб, в котором лежал эльфийский король, всегда оставался открытым. Так было потому, что многие считали Эккеворта живым или хотя бы верили в это, оставляя ему возможность без трудностей покинуть гроб в случае пробуждения. Как оказалось – не зря верили. Старик сначала попытался просто сесть. Это ему удалось, но не сразу – месяцы без движения давали о себе знать. Выбраться же из гроба казалось задачей и вовсе неразрешимой – надо было перекинуть ногу через борт, а потом перевалиться через край и дотянуться носком стопы до мозаичного пола. Ногу Эккеворт перекинул, а вот дальше дело не шло. Но, в конце концов, с кряхтением и сопением он все-таки покинул борт лодки, на которой так и не переплыл на тот берег бытия.

– Куда же я это положил, старый дурак, – горько усмехнулся старик и в задумчивости поднял было руку, чтобы почесать затылок, но опустил – не хватало сил даже на это. – Я же должен был это спрятать куда-то, где никто не найдет, кроме меня самого.

Все, что мог сейчас Эккеворт, это стоять и оглядываться, надеясь, что память все-таки поможет ему. Раньше, еще до своего забытья, в подобных случаях Эккеворт всегда звал Нертус. Она сразу же находила – нечаянно оброненный тюбик с нужной краской или эльфийскую корону, позабытую в саду. Но сейчас супруги не было рядом.

Наконец старик вспомнил, куда поместил пробирку с волшебным зельем. Он с трудом отодвинул от стены деревянную лавку, нашел за ее спинкой кирпич, который чуть-чуть отличался расцветкой, и из последних сил нажал на него, произнеся короткое заклинание. За кирпичом оказался маленький тайничок, в котором хранилось несколько колбочек. Выпив содержимое одной из них, эльф почувствовал себя лучше – силы возвращались к нему. Еще через мгновение он смог выпрямиться и расправить плечи.

Когда в усыпальницу вошла Нертус, ее воскресший муж то ли молился, то ли колдовал. Увидев его, она сомлела и чуть не рухнула на пол, но Эккеворт успел подхватить. Как только королева пришла в себя и смогла стоять на ногах, обняла мужа, прижала к себе и сразу же ощутила, как сильно он похудел и ослаб – ей казалось, будто обнимает подростка.

Они прожили вместе несколько столетий – им не нужно было слов. Нертус и Эккеворт просто сидели рядом, он держал ее руку, и казалось, этим молчаливым прикосновением они говорят друг другу больше, чем если бы болтали наперебой.

Минувшей ночью, как раз, когда Шодер встретился лицом к лицу с Черным троллем, Нертус долго не удавалось уснуть. Но под утро она задремала и увидела во сне Эккеворта. Он был в королевском облачении, короне и торжественно восседал на троне. Все это очень мало походило на ее мужа. Гораздо легче Эккеворта можно представить возле мольберта или за игрой с детьми в прятки, чем на троне.

Соблюдая этикет, Нертус приблизилась к лестнице, ведущей к тронному постаменту, и опустилась на одно колено.

– Здравствуй, королева Нертус…

«Он никогда так не обращался ко мне», – подумала эльфийка.

– Сегодня я уйду. Приди со мной проститься.

Услышав во сне эти слова, она проснулась, сразу поднялась и устремилась в склеп. Нертус бежала, думая, что Эккеворт зовет ее проститься перед тем, как отправиться в иной мир, в последний путь. Но ее ждало счастливое разубеждение.

– Силой зло не остановить, Нерти, – прервал молчание Эккеворт и повернулся к ней. – Юноша, которого вы послали убить тролля, мертв. Это случилось минувшей ночью…

Нертус умела сдерживать эмоции, но после слов мужа слезы как-то сразу хлынули у нее из глаз. Не дав ему договорить, она сказала:

– Это я его убила. Бедный мальчик.

– Это было ошибкой, Нерти. Но вы и не могли знать… Мальчика уже не вернуть к жизни, это так, – Эккеворт глубоко вздохнул, – но, может быть, я знаю, как остановить Зло.

Он замолчал, слушая, как без всхлипов и рыданий плачет его любимая жена. Он хотел и рад бы ее успокоить, но понимал, что это невозможно.

– Он погиб как герой. В бою. Его имя долго будут славить в Логунвосте…

– Его мать будто чувствовала все… – вдруг быстро заговорила Нертус, – очень не хотела его отпускать, очень… Я думала, что это страх, обычный страх… Но она знала все…

Эккеворт сжал руку Нертус, стараясь в это пожатие вложить все тепло и сострадание, на которое был способен.

– Тем более важно остановить тролля. Чтобы смерть мальчишки не была напрасной.

Нертус повернулась к мужу.

– Но как ты сделаешь это? Скогур сказала, что магией с ним не справиться…

– Нет, Нерти… Я не буду с ним воевать. Ни магией, ни силой его не остановить.

– Чем же тогда? – Она уже перестала плакать, и резко, будто сердясь на себя за слабость, отирала лицо ладонью. Насухо. Она не сдалась. Она готова была действовать. Сделать все для того, чтобы помочь мужу остановить Зло и хоть как-то оправдать смерть этого чуть несуразного, но славного юноши.

– Пока я спал, – начал Эккеворт, – увидел много нового. Познал некоторые тайны, часть из которых я не могу открыть даже тебе. И это – одна из них. Но я очень надеюсь, что мой расчет окажется верным. Верю в это.

– Я поняла… – сказала Нертус и тоже слегка пожала руку мужа.

Они снова помолчали.

– Завтра день осеннего равноденствия. Будет альтинг. Ты можешь остаться на один день?

– Нет, Нерти. Я уйду прямо сейчас. Нельзя ждать. Могут погибнуть другие.

– Завтра эльфы узнают о гибели Фроста. Так звали того юношу. Если они тебя не увидят, на альтинге может случиться всякое. Брьоу хочет стать королем.

– Брьоу-ладыр? Глава древа Клен? – без интереса уточнил Эккеворт. – Он будет плохим королем. Слишком любит власть. Больше, чем эльфов, больше, чем лес.

– Я знаю, – вздохнула Нертус.

– Скажи, что я вернусь через несколько дней.

– А ты вернешься? – вновь повернулась эльфийка к мужу, стараясь поймать его взгляд.

– Сделаю все, что смогу, – глядя в глаза, ответил Эккеворт. – И вот еще что… Если вдруг… Ты помнишь свойства корня Вяза Отшельника?

– Да, конечно, – удивленно пожала плечами эльфийка. – Зачем?

Он не ответил. Встал и помог подняться ей. Потом обнял, положил ее голову себе на плечо, нежно погладил струящиеся золотистой волной волосы. Нет, уже серебристо-золотой волной. Покрыв мелкими, нежными поцелуями ее лоб, щеки, глаза, губы, он отстранился и вышел из усыпальницы.

– Прощай, – только и сказала. Слезы вновь побежали по ее щекам, и она вновь этого не замечала.

Эккеворт зашел во дворец всего на минуту: забрать из мастерской мольберт, холст, кисти и краски. Он почему-то взял тюбики только с белой и черной. Эккеворт покинул Гровенгридль так рано, что эльфы еще спали и поэтому никто из них не увидел своего короля, шагающего куда-то с мольбертом под мышкой. Стражники леса, которые днем и ночью оберегали покой жителей на окрае эльфийского королевства, тоже не заметили Эккеворта – он магией отвел им глаза. Не было времени останавливаться, отвечать на вопросы, рассказывать о том куда, зачем, надолго ли… Но сначала, конечно, выслушивать радостные возгласы и высказывания по поводу его, Эккеворта, долгожданного воскрешения. Не было времени. Нертус все объяснит эльфам, а перед ним сейчас другая задача – остановить Зло. Если его еще можно остановить. Если у Эккеворта достанет сил. Если то, что он задумал, сработает. Если… Если… Если…

* * *

Мы с Ахиллом решили созвать совет демонов. В конференц-зале собралась добрая половина Иерархов второго уровня Преисподней, все, кто хорошо к нам относился и не был занят адской работой. Такие собрания затевались тогда, когда кто-то из демонов не мог справиться с задачей и просил помощи у остальных. Как известно, одна голова хорошо, а семьдесят две – лучше. У многих был уникальный опыт, который мог пригодиться. Но даже наши собратья никак не смогли нам помочь, – все, что они предлагали, либо Ахилл уже пробовал, либо могло вызвать обратный эффект – еще быстрее подтолкнуть Бена к Свету. Между тем предпринимать что-то было необходимо. По прогнозам, шотландскому отшельнику осталось жить не более полутора лет, а вскоре после смерти Бена причислят к лику святых. В этом случае светлое воинство одержит очередную победу. Конечно, если мы проиграем, нас не будут топить в огромной ванне, как я провинившихся бесов. Все, что нам грозит, – я не получу очередной заслуги, а герой Трои будет распределен на какую-нибудь грязную, малотворческую работу. Не навсегда, конечно, на пару-тройку лет, но не любим мы этого: вселяться в кого-нибудь или с террористами тусовать, либо в ночных кошмарах являться кому следует. Чтобы этот «кто следует» с детства был запуган до смерти и не выполнил той роли, которую на него светлые возложили в будущем. Какая-нибудь такая работенка ждет Ахилла. Ну а если еще раза два-три подряд облажается – могут и к бесам сослать. Тут тоже, правда, не все просто: бесы смертные, а мы – нет. И когда кто-нибудь из нас падает к бесам – было такое на моей памяти несколько раз, он там все равно бессмертным остается. Поторчит там лет сто, побесится, а потом либо опять к нам, либо в другие миры на сходную службу.

Надо сказать, что даже во время нашей демонской конференции я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы мы ничего так и не придумали. Чтобы мы проиграли, а Бен заслуженно вознесся после смерти. Совсем у меня бардак в голове. Двойной агент под прикрытием от самого себя. Без стакана двойного виски, а то и тройного одеколона – не разобраться. Если вдуматься, полный идиотизм получается: я хочу совратить невинную душу Бена, чтобы это дало мне возможность получить аудиенцию у Дьявола, на которой я буду просить, чтобы меня отпустили замаливать грехи перед Богом! Это как???

Среди предложений, которые мы услышали от наших собратьев, самым веселым был вариант демона по прозвищу Аспид. Он предложил всем нам обратиться во всякую жуткую мерзость из самых страшных кошмаров и явиться к Бену, чтобы напугать того до полусмерти. Заявить ему, что если он не прекратит свою богоугодную деятельность, то и ему самому и его близким не поздоровится. Но кто-то пошутил, что дедок просто двинет кони со страху, и мы снова на выходе получаем святого Бена, причем досрочно. Посмеялись, но идею отвергли. Более ничего дельного не прозвучало. На том и разошлись.

У меня оставался один-единственный вариант, но на него мне нужно было особое разрешение. Черный магнитофон в комнате аудиенций мне его дал.

Еще не успел я приблизиться к пещере Бена, как услышал голос:

– Ну, вот и ты. Я знал, что придешь…

Я даже слегка растерялся: казалось бы, элегантно и неброско одет (светлые джинсы и модная рубашка), выбрит, подтянут, в меру спортивен… Может, с парфюмом что-то не то? Или он меня перепутал с кем-то?

Бен сидел на камне возле своей пещеры. На вид ему было лет семьдесят. Длинные седые волосы, некое одеяние из одного цельного куска светлой материи. Бос. На шее ни креста, ни других знаков-цепочек.

– И тебе не хворать, мил человек. А ты уверен, что не ошибся? Правда, знаешь, кто я?

– А что тут знать-то? – усмехнулся отшельник. – Демон ты! Демон и есть.

– Интересно… Не спрашиваю, как ты узнал, все равно не ответишь…

– Почему же? Очень просто. Хоть вижу уже плохо, энергия у тебя сильная – чувствуется издали. Так же чувствуется, что недобрая она, – сказал Бен.

– Злая?

– Не то чтобы злая… Не созидательная. Как у палача. Он, может, сам по себе и хороший человек, семьянин и прочее… Но работа накладывает отпечаток…

– Ну да. – Точное сравнение заставило меня улыбнуться, именно так, палачом, я себя и ощущал. – Ты сказок писать не пробовал? У тебя образы интересные, – я говорил первое, что приходило на ум – просто, чтобы не оборвать нить беседы.

– Почему не пробовал? Многое я на этом свете испробовал, грешник. И сказки сочинять – не самое плохое из этого… Одно упование – на прощение Господне…

«Да, тут ловить нечего. Совсем все запущено», – подумал я, разглядывая старика и его монашеское жилище, которое выглядело, кстати, довольно уютно. Стены горной кельи были задрапированы тканью, кое-какая мебель, даже чья-то выцветшая фотография на скальном выступе. Я присмотрелся. Кажется, – я на секунду «нырнул» в астрал, чтобы сравнить, – точно, фото его матери. В углу пещеры стояла печурка – труба выходила наружу через вход в жилище. Аскетично, но довольно неплохо.

– Я знаю не только то, кто ты, но и то, зачем ты пришел. И заранее говорю тебе – нет. Изыди, Сатана!

Лестно, конечно, когда тебя поднимают до столь высокой ступени в Иерархии, а точнее, называют одним из семи имен Императора, но в данном случае все портил контекст.

– Давай вот без этого, без стилистически негативно окрашенных заявлений. Давай просто поговорим…

– Дык, о чем? Ты мне предложишь продать душу, назовешь какую-то высокую цену, а я не соглашусь. Зачем мы будем время тратить?

– Так вроде и спешить особо некуда. Я ведь не просто цену назову. Я тебе предложу стать одним из Иерархов. А это – не просто мешок золота или, скажем, молодость. Это – буквально все, что ты захочешь!

Да, все труднее говорить о том, во что сам не веришь. Как я дальше-то работать буду? Ох, разжалуют меня до чертей… Между тем старика, кажется, мое предложение развеселило.

– Кхе, кхе… – он то ли кашлял, то ли смеялся. – Так мне ведь и не надо ничего.

– Сейчас не надо, а станешь на сорок лет моложе – может быть, сразу и появятся желания…

– Я всю жизнь пытался вырасти над желаниями, а ты мне опять предлагаешь окунуться в их пучину? Нет уж, спасибо. Кхе, кхе…

– Но вдруг у тебя есть какая-то цель, стремление… Сделать жизнь на Земле лучше, победить, скажем, нищету… Войны остановить, болезни…

– Единственная у меня цель сейчас – смиренно вручить Господу нашему душу свою грешную и надеяться на прощение. А дальше что – не мое дело. На все Его воля.

Да. Безнадега. Почему же у меня четыре с половиной века назад не имелось такой убежденности? Сейчас бы все иначе было.

Вернувшись с неудачных торгов, я без особой надежды на успех стал тщательно перебирать в голове подробности этой встречи. И, надо сказать, не выходило у меня из головы вот что. Почему у старика в горной келье фотография матери? Почему не отца, не всего семейства, а именно матери? Да и вообще, для пожилого человека, поднявшегося над бренностью мира, хранить в рамочке фотографии предков (тем более выборочно) – не то чтобы странно, но, во всяком случае, небанально. Да и фотка-то сама, ну, настолько уже выцветшая, что можно только угадывать, что за дама в темном платье на ней изображена. К счастью, у демонов есть другие способы опознания – не только те, что у людей.

Итак, делаем вывод, что маму Бен любил особенно сильно. И сохранил это чувство до сей поры. Сентиментальненько… Зацепка, конечно, так себе, но на безрыбье сойдет. Если папкиной фотки не имеется, значит, он был меньше любим. А может, просто фотка потерялась. Но если все-таки первый вариант, то надо копнуть в глубоком детстве Бена – за что папа в немилость впал? Бил, может, часто? Вроде не было такого в биографии.

Я работал уже несколько часов – на входной двери и в астральном поле вокруг моих апартаментов висела надпись «не беспокоить», поэтому даже Наама с Нероном не нарушали моего уединения. Я то садился к компьютеру, то ложился на диван и проецировал на дисплеи видеозаписи, графики и списки, имеющие отношение к жизни Бена. Пил кофе, коньяк, плавал в бассейне, но, не переставая, работал…

Наиболее яркие впечатления моего подопечного были мне известны давным-давно: мамин выкидыш, драка с девочкой, в десять лет – попытка отравиться таблетками. Причина – депрессия, нежелание жить… Надо же, а ведь всего десять лет… Потом, правда, как-то все наладилось и вплоть до подросткового случая со сбитым на дороге господином никаких происшествий. Чтобы убедиться, что ничего не пропустил, я велел компьютеру обобщить и спроецировать список детских потрясений.

Стоп! А это что такое выделено красным прямо рядом с выкидышем? Избиение матери отцом? Так ты его видел, бедный Бен! Я нырнул в прошлое и оказался рядом с маленьким Бенджамином.

Мальчик стоял возле дверного косяка с мокрым от слез лицом… Дверь была приоткрыта, и ребенок стал свидетелем родительской ссоры. И хотя подобные скандалы в последнее время не были редкостью – пьяный папа часто вымещал на домочадцах свое недовольство жизнью и зарплатой, – впервые отец ударил маму. Она, причитая и ругаясь, раздосадованная тем, что муж вновь пропил все деньги и явился домой «на рогах», замахнулась на дражайшего мокрой недостиранной рубахой. Пьяный отец семейства увернулся от тряпки и отвесил супруге такую оплеуху, что та рухнула между стульев, при этом сильно ударившись…

Так вот почему она потеряла ребенка!

То, что творилось сейчас в душе мальчика, передать было невозможно, – он хотел броситься, заступиться за мать, но страх перед могучим кулаком отца был все-таки сильнее… Колени пацана подогнулись, и он, рыдая, медленно сполз по косяку на пол…

* * *

Кроме глав древ, Сагеальфура, Бардагама и королевы Нертус на тинге осеннего равноденствия не было почти никого – большинство жителей Гровенгридля остались дома, справедливо полагая, что главные решения были приняты месяц назад. Зато Брьоу-ладыр явился с двумя старшими сыновьями. Снова где-то пропадала Скогур-Норти. Весть о том, что Эккеворт проснулся, облетела весь лес быстрее ветра. Но так же быстро она обросла слухами и домыслами.

– Получается, мы должны тебе верить, Нертус, – сердился Брьоу, – что именно в тот день, когда мы должны были выяснить, все ли идет так, как должно, Эккеворт проснулся?

– Да, – тихо ответила Нертус.

– И, разумеется, никто кроме тебя его не видел.

– Не видел, – кивнула эльфийка, – он ушел рано утром…

– Да-да, конечно, – перебил глава Клена, – наверное, пташкой обернулся и упорхнул. Это он умеет. Именно сегодня. И даже не нашел времени позавтракать с нами… Ай-яй-яй… Как же так? Занят был, наверное, очень.

– Чего тебе надо? – Винур рассвирепел от этого тона. – Что ты хочешь сказать?

– А то, – Брьоу повернулся к Винуру, – что не знаю, как остальные, а я не очень верю в эту цепочку удачных для Нертус совпадений.

– Ты думаешь, что я… – у Нертус от растерянности сбилось дыхание, и закончила она почти шепотом: – …лгу?

– Да! Именно так я и думаю, уважаемая королева! – прямо и уже без фиглярства заявил Брьоу. Сразу несколько эльфов хотели его одернуть, но он продолжил, не давая никому вставить слова: – Я думаю, ваше королевское величество, что Эккеворт мертв. И сегодня или, скорее, вчера ночью, вы просто схоронили его. А нам говорите…

– Что ты городишь! – Казалось, Винур готов был броситься на Брьоу с кулаками.

– Спокойно! – Тот поднял руку в останавливающем жесте. – У нас тут общее собрание, так? Значит, каждый может высказать точку зрения. Может быть, никому не кажется подозрительным, что в тот же день, когда решается судьба Гровенгридля Эккеворт таинственно исчезает… Или все-таки кажется?

Ответа не последовало, но многие опустили головы, не желая встретиться с Нертус взглядами.

– Я все объясню! – заявила Нертус, как всегда, негромко, но вновь в ее голосе была какая-то сила, которая заставила замолчать Брьоу, а всех присутствующих превратиться в слух. – Мне скрывать нечего. Мой муж… Король Эккеворт очнулся сегодня потому… что… – У нее снова перехватило дыхание. – Тот воин, которого мы послали остановить Зло… Мертв…

Казалось, что участники тинга выдохнули разом. На несколько мгновений над поляной повисла тишина. И вновь утерянные было бразды правления собранием попытался вернуть Брьоу.

– Я не понимаю… – начал было он, но Нертус перебила его:

– Да, он мертв. Наш план не сработал. Эккеворт как-то узнал об этом.

– Узнал об этом еще… во сне? – негромко уточнил Ролегур, глава Черемухи.

– Да. Именно это и пробудило его.

– Занятно, – опять хотел сказать что-то язвительное Брьоу, но его опередил Винур.

– Раз Нертус так сказала, значит так и было. Если кто-то сомневается в словах жены моего друга, в словах королевы, – я, хоть и стар, вызову того на поединок…

– Я тоже сделаю это… – просто сказал Ролегур.

Нертус подняла вверх руку и сказала очень уверенно и спокойно. По-королевски сказала:

– Никаких поединков не будет. Мой муж просил дать ему несколько дней.

– Дать… для чего? – спросил Ролегур.

– Он сказал, что знает, как остановить Зло. А если спустя несколько дней он не вернется, мы соберем альтинг и выберем нового короля.

– Интересно, а несколько дней – это сколько? Неделя? Месяц? А может быть, год? Сколько времени мы должны ждать? – спросил Брьоу.

– Я не знаю… – пожала плечами Нертус.

– Месяц, – ответил на собственный вопрос Брьоу и кивнул сыновьям, собираясь уходить, – древо Клен будет требовать собрать альтинг не позднее чем через месяц. Больше откладывать нельзя.

– Постойте, не расходитесь. Мы должны еще заслушать Первого Стражника леса, – сказала Нертус. – Речь о подготовке к войне с гоблинами.

– Интересно, – кивнул Брьоу и остался.

– Разведчики сообщили, – начал Барди, – что гоблины готовятся гораздо серьезнее, чем прежде. На территорию их крепости завозят какие-то балки, крепления, тросы. Мы долго не могли понять, для чего.

– И для чего же? – не утерпел Винур, который ненавидел гоблинов особенно люто. Его семья понесла большие потери во время последней войны.

– Они собирают какие-то машины. По чертежам. Им помогают в этом люди из соседних деревень – мы видели и кузнеца, и плотников.

– Это невозможно! Люди заключили союз с этими уродами против эльфов? – возмутился Винур. – Но во время прошлой войны они встали на нашу сторону!

– Много времени прошло, – сказала Нертус, – три десятилетия – очень большой срок для людей. Они уже забыли о том, что воевали с нами спиной к спине.

– Да, мы тоже сначала решили, что люди объединились с гоблинами, – сказал Барди, – но, подслушав однажды беседу работников у костра, поняли, что они просто хотят подзаработать своим ремеслом. Они не знают, против кого это будет использовано. Им это даже не интересно.

– Так что же за механизмы они собирают? – спросил Брьоу.

– Как мы смогли выяснить… – ответил Барди, – это такие метательные устройства. Как катапульты. Но не совсем.

– Как что? – спросил Ролегур.

– Катапульты. Такие деревянные телеги с огромной пращой в середине. Их используют для осады замков.

– Если они собираются нападать на Гровенгридль, то вряд ли им это поможет, – усмехнулся Брьоу. – Пока они будут сквозь кроны деревьев пробиваться до лесных домов, перестреляем их из луков.

– Это верно, – согласился Барди, – но те устройства, что мы видели, рассчитаны на более легкие метательные снаряды – не камни…

– А что, например? – спросил Ролегур.

– Например, деревянные чурки. Или скрученные тугим клубком ветки.

– Ха! – воскликнул Брьоу. – Тогда нам точно конец! Что может быть страшнее веток, падающих с неба.

– Да, – согласился Барди, – если их не обмазать смолой и не поджечь.

Опять над поляной повисла тишина.

– Что можно сделать, чтобы этого не случилось? – спросила Нертус, обращаясь к тингу. – Может быть, есть у кого-нибудь мысли?

– Как далеко они зашли в сборке этих механизмов? – спросил Винур.

– Там, судя по всему, еще много работы, – ответил Барди. – Но работа эта ведется без остановки. Кроме того, гоблины усиленно упражняются. Многие из них – как мы успели заметить – недурно владеют мечами, дубинами, топорами. Это уже не толпа дикарей – как было тридцать лет назад, – это войско, и победить его будет намного сложнее.

– Барди, прошу удвоить сторожевых на окрае леса, – сказала Нертус, – и следить, следить за противником днем и ночью. О любых движениях, пожалуйста, немедленно сообщать.

– Будет сделано.

– А может, самим напасть на логово зверя, не дожидаясь, пока он наточит когти? – спросил Брьоу.

– Нет. Пока нет. Когда Эккеворт и Скогур вернутся, они будут очень полезны в этой войне. Без их магии нам не справиться.

– Если. Эккеворт. Вернется, – отчеканил Брьоу и, вновь кивнув сыновьям, покинул тинг.

Вскоре разошлись и остальные.

* * *

– Иными словами, ты полагаешь, что юную деву он тогда ударил не потому, что, будучи отроком, хотел убедиться в своем превосходстве? Он не алкал, подражая отцу своему, ощутить превосходство собственных сил над физической немощью девы? Ты полагаешь, что он прибег к избиению в качестве кары за то, что она наградила его унизительным прозвищем?

У меня такое ощущение, что Ахилл всегда говорит гекзаметром, Гомер его побери.

– Именно, Ахилл! – вздохнул я от облегчения, что до древнего грека наконец-то дошло. – Он ударил девочку только за то, что она обозвала его маменькиным сыночком. Он даже не особо разбирался! Он просто услышал что-то, показавшееся ему оскорбительным в отношении его матери, и сразу бросился ее защищать хотя бы там, где ему это под силу!

– Логика в этом присутствует, – задумчиво почесал подбородок Ахилл, – я полагаю, что в этом есть зерно истины, ибо мать свою он почитал особо, и вся его земная стезя была связана с его отношением к почтенной своей родительнице.

– Ну, конечно, – радовался я, – а когда мать потеряла будущего его братика или сестру, маленьких мозгов Бена хватило, чтобы связать это с той родительской дракой. И он навсегда возненавидел отца, а мать защищал и помогал ей всячески всю жизнь…

– Вполне вероятно, что он и в жрецы обратился лишь для того, чтоб избежать в своей жизни тех же событий, которые врезались в память его с самого раннего детства.

– Очень может быть, – молодчина, Ахилл! Он не хотел такой жизни, как у его предков.

– Только при чем же здесь нищий, которого отрок сей сбил на железном своем скакуне?

– А вот при чем! – ликовал я. – Бомж был в плаще, обросший, с длинными темными патлами, исхудавший и слабый. Сначала Бен решил, что вообще сбил женщину! А кроме того, женщина была такая же темноволосая, как его мать. Через это Бен никак не мог перешагнуть и вернулся. Сбил бы мужика – уехал бы! А узнав, что сбитый им пешеход не выживет, паренек опять чуть не наложил на себя руки. Но позже решил стать служителем церкви, чтобы молитвами и делами искупить грехи.

– Клянусь Священным Олимпом – это деяния светлых. Виден их умысел в том, чтобы несчастный бездомный, всеми богами забытый, смог поскорее спуститься в подземное царство Аида. А отрока Бена тем самым они подтолкнули к служению Свету.

– Как пить дать! – поддержал его я.

– Кому?

– Что кому? А, пить… Нет, я хотел сказать, бьюсь об заклад, что ты прав!

– Бьешься обо что?

– Да, забудь! Это такие идиомы.

– Идио…

– И та прихожанка, – поспешил перебить я, – из-за которой он позже столько копий наломал, была очень похожа на его мать. Так что единственный шанс для нас с тобой – бить по его эдиповому комплексу.

– Да, Эдип был славным мужем… Но ты ничего не сказал мне о том, что копья зачем-то ломал этот отрок почтенный. Зачем он творил это?

Понимая, что наша беседа зашла в тупик, я поспешил перейти к конкретике:

– Так ты поможешь мне? Точнее, нам?

– Изложи мне, прошу тебя, еще раз свой план дерзновенный.

Ахилл был тугодумом.

– Ты превращаешься в его мать, только молодую. И приходишь к нему якобы за помощью… Возможно, что он даже влюбится в тебя, как в ту свою прихожанку, из-за которой потом в отшельники подался. А что? Седина в бороду, бес в ребро!

– О, боги! Но я против того, чтобы меня совокупляли! Я муж!

– Ты в первую очередь демон! Во вторую – грек! А у демонов и древних греков с мужеложством все в порядке!

– Да, с мужеложством в норме, – спокойно согласился Ахилл, – но ведь я буду женщиной.

– Я думаю, до совокупления не дойдет.

Спустя неделю Ахилл рассказывал нам с Наамой:

– Должен признать, добрый соратник Демьян, план твой был славным. Не мог я и в грезах вообразить, что нет наслаждения выше, чем обратиться женою. Ежевечерне он ноги мои омывает благоуханной водою. В пещеру свою заказал он сиденья из кожи воловьей! Позже почтенный сей старец решил, что не подобает мне жить в его скромном жилище…

Вдохновленный победой Ахилл перешел на чистый гекзаметр…

– Знаю, знаю, – улыбнулся я, – он снял для тебя однокомнатную меблированную квартиру. Только сбережений ему не хватило, и он уже успел залезть в долги. А среди его почитателей прокатилось известие о его новой пассии и о том, что он теперь не отказывается от денег тех, кто приходит к нему за духовным советом, и поток людей, ищущих его поддержки, сильно сократился.

– Старец сей более уж не возносит молитвы богам олимпийцам! Все его помыслы лишь о жене, что решил приютить он. Только о ней он и мыслит и молится денно и нощно.

– Ну, думаю, что богам олимпийцам он и до этого вряд ли усердно молился, но это не главное, – сказал я.

– Домогался? – засмеялась Наама.

– Чресел моих он ни разу рукою своей не коснулся! Плотским желаньям своим не осмелился дать он свободу.

– Четверка просила передать, что удовлетворена нашей работой. Вознесение Бена откладывается на неопределенный срок. Также есть сведения, что ангелы очень расстроены, – резюмировал я.

– Это была славная победа, брат мой Демьян! – произнес Ахилл.

– Согласен, – грустно ответил я, пожимая протянутую руку.

* * *

Как Тот, кто приносит смерть, одержал верх над Фростом, Скогур-Норти в облике птицы видела с ветки дерева. Когда бой закончился, толком не начавшись, она ринулась к месту битвы, насылая на тролля самые мощные, на которые только была способна, колдовские проклятия. Но нет, он даже не споткнулся, даже не заметил этой атаки. На ходу обращаясь в ведьму, она схватила посох наперевес, сама не понимая, что собирается делать. И как раз – в отличие от тролля – споткнулась. О какую-то корягу, торчащую из земли на Лосиной Пустоши, и рухнула наземь шагах в пятнадцати от злодея. Попыталась подняться, но поняла, что подвернула ногу. Все это тролль не видел и не слышал, он, оставив умирать человека, двинулся к деревне, и огонь пожара, который отражался в его глазах, пожрал его помыслы и внимание.

Пока Скогур старалась колдовством унять боль в ноге, немного успокоилась и поняла: самое полезное, что она может сейчас сделать – как можно скорее вернуться в Гровенгридль и предупредить всех, и в первую очередь Нертус, о том, что план провалился. Их защитник мертв.

Но сначала колдунья устремилась к умирающему Фросту, надеясь хоть чем-то помочь. Но и тут она опоздала – Шодер уже бредил, на голос не отзывался, и глаза его опустели и потускнели, как пустеют и тускнут окна покинутого дома. Спасти его было нельзя.

Чтобы не вгонять Гровенгридль в панику и не давать повода для слухов, Скогур хотела сначала переговорить с Нертус и Саге. Она хотела вместе с ними решить, как о случившемся сказать остальным. И стоит ли говорить? Скогур вновь обернулась птицей и к вечеру следующего дня была дома. Встретившись с Нертус, ведьма узнала и про воскрешение Эккеворта, и про его сон, и про то, куда он отправился. Она хотела было вновь лететь туда, где сойдутся теперь уже не Фрост, а Эккеворт с Черным троллем, но королева отговорила.

– Силой зло не остановить, вот что он сказал мне, – произнесла Нертус, печально глядя на подругу, – он не хотел ничьей помощи. Сказал, что знает, догадывается, как можно всех спасти. Давай, не будем ему мешать.

Ведьма, уже не имея сил стоять, медленно опустилась на землю и вытянула ногу.

– Тем более, как я вижу, тебе просто необходимо отдохнуть.

– Проклятая нога, – проскрипела Скогур, – доконала совсем. Хорошо, Нертус, – сказала она, подумав, – я пойду домой. Подлечусь немного, может, посплю несколько часов – из-за чертова тролля я уже забыла, когда в последний раз нормально спала. Но как только понадоблюсь, буди меня немедля! И без твоей дурацкой жалости, поняла?

Между собой они говорили по-простому.

– Обещаю, – кивнула та.

Тролль почувствовал, что снова может превращаться как раз, когда возвратился к деревне. Но было поздно. Люди потушили пожар и уже расходились. Особенно бесило тролля то, что, несмотря на потерю части урожая, деревенские возвращались победителями! Невыспавшиеся, перемазанные в копоти, с обгоревшей одеждой, но с гордо поднятой головой.

– Мерзкие насекомые… Вы думаете, что все уже закончилось? Нет, только начинается, – думал Тот, кто приносит смерть, и скрежетал зубами. Этот зубовный скрежет неожиданно услышала одна из девчушек лет семи. Она оглянулась, потом стала дергать за подол измотанную мать. Пришлось Черному троллю спешно обратиться в туман.

На следующий день, глядя с высоты своей скалы на праздник, который деревенские устроили в честь победы над пожаром, тролль места не мог найти от раздирающей его злобы. Если бы кто-то мог слышать его сейчас – хотя таковых не было, так как Скогур-Норти вернулась в Гровенгридль, а других смельчаков ошиваться возле пещеры Черного тролля не имелось, – не смог бы разобрать ни слова. Тролль расхаживал по пещере, иногда вылезал наружу, приближался к краю скалы, порой выворачивал глыбы и кидал их вниз, и все время что-то бормотал, шипел и скрежетал зубами.

– Не конец… Буду вас… ох-х-х-хгр-р-р… рвать… Мразь… Я… Я вернусь… Скоро, очень скоро…

Камень с уханьем летел вниз и катился по склону, но слишком далеко для того, чтобы деревенские, охваченные весельем, могли видеть или слышать это.

Порой троллю приходило на ум схватить дубину, спуститься вниз и обрушить ее на голову хотя бы двум-трем плясунам.

– Череп размозжу… как орех… Сладко. Гр-р-р-рх-х-х, – рычал он и со всей силищи бил кулаком в стену пещеры.

Но как бы Тот, кто приносит смерть, не ярился в бессильной злобе, он понимал, что не успеет никого убить. Слишком их много… Слишком близко собаки. А убегать тролль больше не хотел…

Пару раз он уже даже хватал дубину. Потом отбрасывал. Снова шел к скале, выламывал огромный, покрытый сыростью и мхом камень и кидал вниз, сопровождая громогласным рыком.

Только глубокой ночью немного остыл и смог мыслить более или менее спокойно.

– Так я ничего не добьюсь… – думал он. – Опять буду ждать, чтобы сухо, опять буду поджигать, и снова какой-нибудь червь мне помешает! Нет… Грхх… Так уже не будет… Это все… мелко… Бегать за насекомыми – недостойно Того, кто приносит смерть… Будет иначе…

Тролль решил, что ему нужно собрать армию. А где же собрать темное ополчение, как ни в Бурых лесах, в которых полным-полно разбойников, по большей части тех же троллей, гоблинов и орков? Почему не бросить клич в Мертвых полях, где когда-то были кладбища нечестивцев, а теперь туда боятся сунуться даже волки и шакалы, не то что люди. Там властвуют призраки, и горе тому, кто забредет в их земли. Да и сами волки с шакалами, стервятники с воронами тоже должны войти в темное воинство Черного тролля. Им-то точно будет чем поживиться!

– И тогда я истреблю всех: людей, эльфов, гномов, кобольдов и прочую мерзость… Только тех, кто станут моими рабами, пощажу… – думал тролль, и снова глаза его стекленели, и из пасти сочилась слюна. – Но сначала вдоволь нажрусь ими… А потом стану единственным королем Лесогорья! Да! Так и будет…

Новый план нравился троллю гораздо больше, чем прежний. Поход на девять деревень Тот, кто приносит смерть, уже почитал каким-то мелким и недостойным его могущества. Да, он возглавит темное воинство! И с его помощью станет единственным правителем! И никто не осмелится оспорить его власть! А если попробует – умрет так же, как тот чн придумал, как подчинить своей воле и призраков. Ему самому они не страшны – Черный тролль и живым-то был лишь отчасти, – а вот если его темная армия разворотит могилы, а потом сожжет останки нечестивцев, это сильно ослабит духов. Тролль и сам бы не мог сказать, откуда все это знал, но был уверен, что призраки будут готовы оказать любую помощь, лишь бы он не сжигал мертвецов.

Тот, кто приносит смерть, решил, что двинется в поход уже завтра.

* * *

Когда бесы и их начальники работают плохо, нужен кнут. Но и о пряниках забывать не следует. За эти сладкие кондитерские изделия покупается безграничная преданность.

– Шгрихт, – обратился я к капюшону, который возник передо мной на одном из дисплеев, – во-первых, всем бесам и участникам проекта объявить благодарность. Двадцать процентов граждан, разлюбивших целителей и магов, – это ровно вдвое больше, чем я ожидал. Поздравляю. Всем выписать премии…

– Слушшш-аюсссь, вашшш-ше благородие…

«Черт! Забыл включить субтитры».

Я взял газету, которая лежала на столике, и нашел нужный абзац.

– Вот еще что… Ага, здесь. Кому принадлежит это хохма в тексте объявления колдуна Василиуса написать «снимаю порчу» – через запятую?

– Это бес по кличке Карнавал. Он вообще хороший придумщик и юморист.

Я представил себе, что было бы со мной, пока Штрихкод произносит последнюю фразу, если бы я не включил субтитры.

– Ему тройную премию.

– Слушаюсь.

– И теперь о главном. Передай Рохусу, что моим старшим легатом отныне будешь ты. Он назначается твоим первым помощником. Ты будешь думать, а он – рубить бошки. Все понятно?

– Конечно, ваше благородие… Большое спасибо, ваше благородие…

– Ну, и зарплату себе подними. Скажем, вдвое. Если у Рохуса будут вопросы – ко мне. Но я не думаю… Да, еще. Если решите закатить в честь нашей победы корпоративный шабаш, – я заскочу, обещаю.

Не успел я погасить монитор, как в дверь постучали. Даже не позвонили в стилизованный колокольчик, а именно постучали. Олицетворением столь утонченной деликатности оказался бес, который передал мне красный жетон обладателя полного списка заслуг.

Встреча с Императором также была согласована. Мне назначено на завтра.

Император снова был в белом. Но на этот раз – костюме. Комната аудиенций превратилась в просторный зал, посреди которого стоял пиршественный дубовый стол – правда, без яств, если не считать чашечки кофе и рюмки ликеру возле Люцифера. Он сидел во главе стола. Император сделал мне жест рукой, чтобы я располагался поближе. Я сел, и тотчас в руке моей оказался фужер с коньяком, а на столе чашка с моим любимым сортом кофе и пачка отличных сигарет. Среди демонов нет непьющих и некурящих, нет демонов, принявших целибат, никогда не пробовавших наркотики. Но еще одно преимущество демонской жизни состоит в том, что мы никогда не подпадаем в зависимость. Демон не может стать алкоголиком, сколько бы ни пил. И у Нерона его склонность к разврату – не более чем страсть коллекционера. Согласен, горячая страсть, но физической зависимости нет, только психологическая.

– Прежде чем я отвечу на твои вопросы, давай немного побеседуем. Для начала я хочу разобраться, что ты уже знаешь, а что еще предстоит понять. Я проверил твою решимость и понял, что пришло время поговорить начистоту.

Сегодня Император более походил на того, привычного, каким мы его видели на пирах: ни жуткого голоса, ни вращения кровавыми очами. Интеллигентный, я бы даже сказал, аристократичный господин с приятным тембром голоса.

– Спасибо, я с удовольствием.

– Благодарить меня в ближайшие несколько десятков, а может быть, и сотен лет ты будешь вряд ли. Итак, как думаешь, зачем ты был нанят?

– Ну, это вроде очевидно. Совращать с пути истинного…

– Правильно. А зачем это делать?

– Меня наняли для этого, – я бубнил как троечник, чувствующий, что «поплыл» у доски.

– Понятно, зачем это нужно тебе – у тебя просто нет выбора. Зачем это нужно нам, нанимателям?

– Чтобы больше душ оказалось в аду… – сказав это, я и сам почувствовал, как неубедительно это звучит. Мне и раньше казалось, что подобная цель мелковата, что ли… Для целого сонма демонов. Уже не раз приходили ко мне сомнения. А что, если…

– Ты все правильно понимаешь, – перехватил мои мысли Император. – Мы делаем одно общее дело с ангелами и всей Иерархией Света. Мы не противники, не антагонисты, мы – сотрудники.

Повисла долгая пауза, в течение которой я пытался осознать сказанное… Значит, мои сомнения имели под собой почву?!

– Но когда мы воюем за душу… – промолвил наконец я.

– Правильно, когда идет борьба за душу, завязывается противостояние. Но что случается в результате состязания двух скрипачей, каждый из которых пытается показать другому, что играет лучше? Что происходит, когда на поле бьются две хорошие футбольные команды? И у скрипачей, и у футболистов цель одна – победить. Но кто или что на самом деле выигрывает от этого состязания?

– Думаю, в первом случае побеждает искусство. Во втором – спорт. И в обоих случаях – зритель.

– Именно так! И что из этого следует?

– Соперники поднимают уровень того, в чем состязаются.

– Совершенно верно. То же самое происходит и во время нашей борьбы за душу. Сможешь продолжить сам?

Я почувствовал, что краснею. Я – один из Иерархов второго уровня, могущественный демон, заклинатель стихий, повелитель тридцати легионов… Я краснел, как гимназистка… Как можно было не увидеть, что так просто и очевидно?! Как можно было не понять этого за четыреста пятьдесят лет! Все мы – и ангелы, и демоны – играем одну общую мелодию, просто на разных инструментах! И тромбон или туба не воюют со скрипкой или флейтой, – они лишь рисуют общую картину… Они служат музыке… Я сказал:

? – Я спрашивал, и сам сразу же себе отвечал: – То есть, в любом случае, выигрывает тот, за кого мы боремся. Даже если он не устоит, – в следующий раз или даже в следующих жизнях он уже не поддастся на наши уловки.

Император развалился в кресле, наслаждаясь кофе с ликером. Улыбка играла на его губах.

– А ты как думал до этого? Что наша конечная цель перебить всех ангелов и, в конце концов, уничтожить Создателя? Умертвить Землю? Нагадить во Вселенной?

Мне всегда казались несколько детскими представления земных художников и сценаристов о будущем Земли, в котором выиграли слуги ада. Этакая черная-черная жизнь на черной-черной планете, где по улицам шатаются «очень страшные» скелеты, вампиры и прочая наша братия разномастная. По небу обязательно летают черные вороны, а на выжженной черной земле – ни травинки, только обугленные остовы деревьев и домов. Меня всегда занимало, когда я смотрел на это, – чем же эти твари будут питаться? Скелеты – вампирами? А вампиры будут жрать зомби? И дальше что? А когда все пережрут всех, что дальше?

– Вряд ли была создана целая Иерархия ради такой сомнительной цели, – с усмешкой прокомментировал мои мысли Люцифер. – Наши с тобой слуги – всего лишь паразиты. Мы и они можем только паразитировать на жизни, но если нет этой самой жизни – нам просто нечего делать. Мы не нужны.

Я пригубил коньяку. Превосходный вкус. Его императорское величество, наверняка, потчует меня напитком, разлитым по дубовым бочкам еще во времена одного из Людовиков.

– Завтра жду тебя в это же время. От работы ты временно отстранен.

– Я уволен?

– Пока именно отстранен. Работа тебе всегда найдется. Но если ты мечтаешь вернуться, как ты говорил, на земную стезю – как ты это видишь? Будешь продолжать тут на полставки?

Я ликовал. Я был настолько рад, что меня бросило в озноб и на лбу выступил холодный пот. Потом спросил сдавленным голосом:

– Кто-нибудь еще из демонов второго уровня знает то, что вы мне сегодня открыли?

– Некоторые. Из ветеранов – все, – он вновь прочел мои мысли, – Наама знает. Она здесь давно.

* * *

Любое волшебство отнимает силы, поэтому Черный тролль решил без необходимости к превращениям не прибегать. Тем более что деревни остались позади и встреча с людьми сомнительна. Изредка сборщики хвороста или охотники появляются в этих местах, но встречи с троллем надо бояться им, а не ему. Дюжина вооруженных мужчин, да еще если и с колдуном среди них – вот такой встречи тролль постарался бы избежать. Впрочем, вряд ли что-то сможет помешать рассеяться прямо у них на глазах, но каждый раз, сбегая от «насекомых», он впадал в приступы ярости и бессильной злобы на себя самого: «Я!!! БЕГУ!!! ОТ НИХ?!»

Черный тролль шел вдоль реки – тем же путем, что и Фрост Шодер недавно, только в обратном направлении. Деревья тут росли юные, их кроны не заслоняли неба. Листьев на ветвях уже почти не осталось, да и те, что еще висели, были будто ветхие письма ушедшего лета приближающейся зиме.

На поляне посреди рощи стоял эльф. Он не обращал никакого внимания на приближающегося тролля, хотя ветки под ногами великана хрустели с таким шумом, что не услышать было невозможно. Перед эльфом стоял мольберт с холстом, на котором тот что-то увлеченно рисовал. Мольберт был установлен тыльной стороной к троллю, поэтому он не мог видеть, что же изображено на картине, да его это и не интересовало.

– Ты что, старик, не видишь меня? Остановись и взгляни в лицо своей смерти.

Эльф без интереса кинул взгляд на собеседника и продолжил рисовать, сказав:

– Я остановился давным-давно. Ты остановись.

– Что ты имеешь в виду, старик? – усмехнулся тролль, которого эта беседа развлекала. – Я должен перестать убивать?

– Для начала попробуй просто остановиться и заглянуть внутрь самого себя.

– То ли ты больной, то ли нарочно пришел сюда, чтобы покончить с собой. Смерть никак не идет, что ли? Или ты думаешь, я ненастоящий?

– Да. Именно так я и думаю. Ты – ненастоящий. Настоящий ты – совсем другой. Я счел бы за честь познакомиться с тобой настоящим. Но ты не хочешь остановиться и заглянуть…

– Довольно! – рявкнул тролль. Разговор стал ему надоедать. Но почему-то тролль не чувствовал ненависти к эльфу. И обычного для Того, кто приносит смерть, желания раскроить наглецу череп или растоптать, слушая, как хрустят старые кости, почему-то не возникало.

– Как скажешь, слуга темных сил, как скажешь…

– Какой еще слуга? Что ты несешь? Уйди с дороги, а не то я убью тебя.

– Убьешь, убьешь, никуда не денешься, – улыбнулся Эккеворт, продолжая безмятежно рисовать. – Теперь это уже неважно – ведь я успел закончить картину. Это была самая простая картина в моей жизни – и самая сложная. Хочешь взглянуть?

Почему-то тролль не ответил «нет». Он вообще не ответил – стоял как истукан и молчал. Мысли в его голове, казалось, были парализованы – поведение эльфа сильно отличалось от того, каким, по мнению тролля, оно должно было быть. Тот, кто столкнулся лицом к лицу с убийцей, должен в страхе бежать. И старик должен был поступить именно так. Или, если он великий волшебник, немедленно начать колдовать. Но эльф не делал ни того, ни другого – более того, был совершенно спокоен и даже равнодушен! Именно это тролля раздражало больше всего. Кроме того, старик обозвал его, Того, кто приносит смерть, слугой! Это было оскорблением. И почему «слуга», если он, Черный тролль, будущий властелин мира? Никогда ни у кого не был в услужении. Будто бы бесстрашный старик знает о нем больше него самого.

А что Черный тролль знал о себе на самом деле? Почти ничего… Когда-то давно он очнулся возле грязной лужи. Ни матери, ни отца никогда не видел… Вскоре смог встать на ноги и сразу же начал убивать, чтобы жить. Когда пришла ненависть? Не сразу. Понадобилось несколько лет, чтобы ее черный цветок распустился. Тролль презирал себя за собственное уродство – за него же мстил окружающим. Он ненавидел живых за то, что их приходится убивать ради пропитания. За это же ненавидел и себя. И наоборот – чем больше это чувство росло к себе самому, тем сильнее оно распространялось на всех и вся, что вокруг. Так постепенно он возненавидел весь мир. Но остановиться, посмотреть внутрь себя и понять, что дело в нем самом – Черный тролль был неспособен.

* * *

– Переварил? – Император сидел на вершине Эйфелевой башни и ложечкой вкушал французское пирожное. К слову, на верхних перекрытиях башни я оказался сразу, как только открыл дверь комнаты аудиенций.

– Я, признаюсь, подозревал что-то подобное… Просто не был уверен.

– Это и называется: созрел. Быстро ты. Скороспелка.

– Что такое «Седьмой Престол»?

– Бог. Самый высокий уровень из всех возможных.

– И все демоны вернутся к нему? И даже бесы?

– Нет. Не все демоны, только достойные. Те, кто жаждет только крови и обожает творить зло, рано или поздно превратятся в ничто. Они останутся только в форме энергии. А бесы не божьи создания, а мои. Их тоже не станет. Сойдут в пучину. Хочешь пирожное? «Тирамису». Очень вкусно.

Я сел рядом, но от угощения отказался.

– Тебя, наверное, интересует предыстория? Как все было на самом деле? – спросил Император.

– Ну да, интересно было бы послушать.

Он провел рукой у меня перед глазами, и я оказался совсем в другом месте. Более того, сам я стал совсем иным существом. По моим жилам текла невероятно мощная энергия. Мое сознание было спокойно и возвышенно, казалось, что мудрость и умение видеть вещи объемно, улавливать невидимые связи, понимать причины и следствия – все это мне было свойственно всегда. И сам я вечен, как и Отец мой. Вот такие чувства и мысли – если передать их примитивным человеческим языком – овладели мной.

В пространстве не было ничего. Собственно говоря, не существовало и самого пространства: ни пейзажа с горами или океанским побережьем, ни космического коллажа с планетами, спутниками и звездами. Ничего. Вокруг нас была пустота. Зато тех самых «нас» было довольно много. Я знал, что те, кто меня окружают, – живые существа, и некоторые из них равны мне по рангу. Они почти не имели очертаний – скорее, походили на сгустки постоянно меняющегося, переливающегося, очень красивого света. Некоторые сущности были крупнее других и светились ярче. Я был одним из них, и мое свечение было интенсивнее, чем у многих. Для общения не использовалась речь, но складывалось такое впечатление, что голоса действительно звучат. Мне было хорошо. Всем моим существом ощущалась гармония. И тот «я», который Демьян, несколько завидовал тому «я», которым стал теперь. Постепенно ко мне пришло понимание, что сейчас я – Люцифер, а светящиеся существа вокруг – ангелы и Архангелы.

Самым большим сгустком света был Бог. Точнее, та форма, в которой Он решил предстать перед нами.

Бог через глашатая оповестил нас, что эксперимент по созданию на Земле разумного существа – жизнестойкого и с потенциалом духовного развития – наконец-то завершился победой. После провалов и неудач проект под названием «Человек» признан успешным. Однако теперь пришло время проверить его жизнестойкость и способность к духовному развитию. Нас попросили высказаться.

Я – Демьян, почувствовал, как из меня – Люцифера полилась речь. При этом все существо мое резонировало, и хотя голоса слышно не было, возникло такое чувство, будто сам я превратился в голос.

Архангел моими устами или я устами Архангела сказал, что, безусловно, проект очень интересен и мы с моими соратниками очень рады, что он, наконец, завершился удачей. Однако я позволю себе высказать сомнение, суть которого в следующем – Всесильный Бог даровал этому подопытному существу частичку Себя, дал бессмертную душу. Таким образом, Господь решил прибегнуть к способу, который обречен на победу, ибо, если даже животному дать часть Бога, частичка Создателя все равно, рано или поздно, победит животную натуру и возвысится. Что, по моему скромному мнению, делает эксперимент неинтересным, ибо результат известен заранее. Лемурийцы, которые не имели бессмертной души, не оправдали наших ожиданий, но зато в этом случае была определенная чистота эксперимента.

Пока я говорил, чувствовал, что некоторые из ангелов, окружавших меня, со мной согласны, – они начинали светиться со мной в унисон. Таковых было, примерно, треть. Большинство ангелов к моему заявлению оставались равнодушны – они не были ни согласны, ни не согласны со мной. И лишь несколько ангелов и два Архангела имели другую точку зрения, во всяком случае, их свечение было иным, нежели мое, и чем больше я говорил, тем контрастнее оно становилось.

Архангел, которого земляне называют Михаилом, высказался в том смысле, что нет и не может быть чистоты или не чистоты эксперимента, когда идет разговор о создании существа духовного. Очень редко Создатель прибегает к дарованию частицы Себя своему творению, и всегда эти особи развиваются очень интересно. Кроме того, он напомнил мне, что не всегда даже божественная искра способна поднять животную сущность создания на духовный уровень.

Действительно, такие случаи хоть и редко, но бывали. В этом я согласился с Михаилом. Но я – Люцифер – был слишком привязан к Земле, ведь до этого руководил всеми земными проектами по созданию разумного и духовного существа. К некоторым своим детям я даже успел привыкнуть, полюбить их. А создание богочеловека… Это красиво, конечно, но тогда получается, что все наши с единомышленниками старания напрасны. А ведь среди наших попыток были очень даже любопытные…

Позже, уже будучи собой, я придумал аллегорию настроению Люцифера – он чувствовал себя капитаном спортивной команды, которая бьется за чемпионство. Команда отчаянно борется за мяч или шайбу, рвется к чужим воротам, пропускает голы, вновь отыгрывается… Но тут матч судейским свистком останавливается и победителем объявляется какая-то совсем другая команда, которая даже не участвовала в турнире.

Но ошибешься ты – человек, если подумаешь, что Архангела Люцифера мучила обида, досада или зависть… Эти чувства ему не свойственны. Скорее, он чувствовал нереализованную любовь. Он испытывал ее к тем своим детям, которых успел создать и которые стали теперь не нужны. Он верил в них, надеялся на их духовное взросление, любил их. Но теперь эта любовь осталась невостребованной, потому что проект закрыт и на сцену выходит создание, у которого в кармане все карты – козыри.

И тут в наш с Михаилом разговор вмешался Бог (хорошо звучит это словосочетание). Меня окутала волна любви и понимания. Думаю, Михаила также. Я бы даже сказал, что в этой волне была еще и шутливая нотка.

– Очень хорошо, что вы думаете по-разному. Дорогой Люцифер, ты еще ни разу не выступал на стороне «против», только «за». Теперь пора и тебе показать, как ты можешь мешать общему делу!

Ангелы засмеялись. Это я понял по тому, как учащенно стали меняться их свечения. Шутка понравилась. Мне – в образе Люцифера – сразу стало понятно, о чем речь. Когда рождается богочеловек – так происходило во всех мирах, – создаются два лагеря: противников и, наоборот, сторонников нового творения. Это вполне соответствует дуальности сознания земного существа – его ограниченный мозг жаждет выбирать, а тут ему приходится делать выбор между Добром и Злом, Тьмой и Светом, что помогает человеку расти и развиваться.

Задача лагеря противников – всячески мешать человеку. Являть собой Зло, от которого он должен отказаться. Мешать, искушать, противодействовать, соблазнять. Иначе говоря, тянуть вниз. Нельзя – это извечный Закон – делать только одного: посягать на свободу воли. Нельзя принимать решение за искушаемого. Можно только к этому побуждать.

Задача лагеря сторонников – всячески помогать человеку, подсказывать, направлять на путь истинный, поддерживать в борьбе с искусами, ну и так далее. То же ограничение – свободу воли не подавлять.

И вот, впервые на моей памяти, а точнее на памяти Люцифера, меня поставили возглавлять лагерь Зла. Меня «свергли» с небес и отправили на выполнение этой миссии. Если Люцифер сможет доказать, что на Земле даже богочеловек не сможет развиться духовно и его физическое тело возьмет верх над Духом, тогда Человек, как таковой, будет уничтожен, и я вернусь к предыдущим проектам. Но пока Архангелы Михаил и Гавриил будут моими оппонентами. Они будут всячески противостоять мне, моим козням и попыткам доказать, что у богочеловека нет будущего. Они играют в другой команде. Но мы не враги. Никогда ими не были и не можем быть. Мы – лишь левая и правая рука Бога творящего. В данном случае – творящего Человека духовного.

Я вновь оказался сидящим на Эйфелевой башне. Люцифер покончил с пирожным. Посмотрев на меня, он грустно улыбнулся.

– Между молотом и наковальней куется меч, между Богом и Дьяволом куется дух Человека, – сказал Император. – Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться за излишнюю высокопарность.

– И кто сейчас выигрывает? – спросил я.

– Как бы ни сложилось – всегда выигрывает Бог. Это как у Дарвина – если биологическая форма оказывается нежизнеспособной, она освобождает место под солнцем для более приспособленных. Если выживает – отлично, значит, природа получает новый вид. Здесь то же самое, только речь не о физическом теле, а о Духе. Но если ты имеешь в виду к чему сейчас ближе проект под названием «Богочеловек» – к провалу или успеху, то ответа пока нет. Все решается прямо сейчас. Но даже если Архангелы выиграют, чего я им очень желаю, победа все равно будет пирровой. Слишком многих я и мои помощники смогли стащить вниз. И часть из них – безвозвратно.

– А поддаться не хочешь?

Люцифер взглянул на меня:

– Используя все ту же аллегорию про меч и наковальню, спрошу: что будет, если во время кузнечных работ подмастерье решит немного убавить жар? Или гончар, поставив кувшин в печь, решит снизить температуру обжига. Что будет потом?

Я кивнул, вполне понимая его:

– Кувшин лопнет сразу же, как в него нальют горячую воду. А меч просто не смогут выковать при низкой температуре. Все ясно – сам не знаю, зачем я спросил.

– Чтобы убедиться в собственной правоте. На сегодня прощай. Я вызову тебя.

* * *

Тот, кто приносит смерть, устал ждать. Он решительно двинулся в сторону эльфа, намереваясь убить его и пойти дальше. Но старец по-прежнему не выказывал интереса к тому, что делал тролль. Эльф закончил картину и задумчиво разглядывал. Когда до него оставалось всего пару шагов, тролль почувствовал, что не может двигаться – встал как вкопанный. Вместе с тем ощутил, что не может и колдовать – будто какая-то сила не дает ни шевелиться, ни превращаться.

– Ты уж извини за временные неудобства, долго все равно не смогу тебя сдерживать. Но, прежде чем ты меня убьешь, хочу, чтобы ты взглянул на это… – Эльф развернул мольберт к троллю. – Что ты видишь на картине?

Тролль покосился в сторону изображения и снова перевел полный ненависти взгляд на старика.

– Знаешь, что здесь изображено? О! Это очень глубокая картина. Она символизирует искание души. Как ты думаешь, почему так хорошо видно белую точку в середине? – Старик осекся, будто бы останавливая самого себя. – Но я не могу полностью разъяснять рисунок, ты должен сам понять.

Эккеворт не спеша вытер кисточки тряпицей, закрыл тюбики с краской, глубоко вздохнул и, прищурившись, посмотрел на небо.

– Погодка сегодня на редкость… Ну, что ж. Пора. – Он повернулся к троллю, с которого в тот же миг спало оцепенение.

Одним ударом огромной лапы Тот, кто приносит смерть, снес голову Эккеворту. Еще через несколько секунд голова и тело эльфа обратились в осеннюю листву и, подхваченные порывом ветра, развеяны.

Тролль посмотрел туда, где еще мгновение назад стоял эльф, потом, раздосадованный тем, что его смог обездвижить хилый старикашка, издал рык и продолжил путь. Однако, пройдя несколько шагов, сам не понимая зачем, остановился и повернулся к холсту. На картине было изображено: маленькая белая точка, а вокруг нее совершенная чернота. Белая точка на черном фоне – больше ничего.

«И эту мазню, еще более отвратительную, чем мазня детей на деревенском заборе, он называет глубокой картиной? Старый дурак», – подумал тролль и продолжил путь.

Как только Скогур-Норти восстановила силы и залечила ногу, она обернулась горлицей и отправилась к деревням, посчитав, что уже прошло достаточно времени для того, чтобы Эккеворт исполнил задуманное. Больше она не хотела оставлять его одного. Нет, она не почувствовала, что ее друга и короля уже нет в живых. Скогур была суровой закалки, в предчувствия и прочие тонкие материи – кроме магии, разумеется – не верила и уж, во всяком случае, не доверяла им свои решения.

Не долетев совсем немного до поселений, она увидела с высоты мольберт Эккеворта. Опустившись на поляну, Скогур-Норти обернулась эльфийкой, а еще через миг поняла, что здесь случилось. Присутствие тролля уже почти не ощущалось, а магия Эккеворта – да. Только она – эта магическая энергия – будто бы растворялась, размывалась, как аромат сорванного цветка. Она уже не получала подпитки, не вела к своему источнику – это могло означать только одно: источника больше нет.

Скогур-Норти металась по поляне, пытаясь понять, куда, в какую сторону двинулся проклятый тролль. При этом она то и дело выкрикивала проклятия, потом вдруг замирала, прислушиваясь к внешним звукам, и вновь начинала метаться. Настолько растерянной, не знающей, что делать, Скогур была только однажды – когда во время битвы с гоблинами вернулась с поля боя к сожженному дому. Тогда она разучилась плакать. Не заплакала эльфийка и сейчас – она опустилась на землю и, глядя перед собой воспаленными от злости и растерянности глазами, попыталась собраться с мыслями.

Мертв ли тролль? Вот главный вопрос, на который надо найти ответ. Скорее всего, нет, Если между Эккевортом и троллем завязался магический поединок, то, судя по всему, эльф его проиграл.

«Если представить, что погибли оба, то где же тогда труп проклятого тролля? Развеялся по ветру? Вряд ли он владеет таким посмертным навыком, – размышляла Скогур. – Но, главное, магическая битва с участием таких мощных колдунов, как чертов тролль и Эки, обязательно оставила бы следы».

Магические поединки не проходят бесследно – еще долго на месте битвы, словно прозрачные шлейфы, тянутся следы энергий и заклинаний. И чем сильнее были заклятия, тем дольше держится в воздухе память о них. Но сейчас не было следов битвы – только легкий след от магии Эккеворта. Но и в нем не ощущались боевые заклятья. Значит, битвы не было. И это – самое отвратительное, самое печальное и самое – так казалось ведьме – невозможное, что только могло произойти: неужели Эккеворт сдался без боя? Просто дал себя убить? Или силища этого мерзкого тролля столь велика, что король Гровенгридля оказался таким же беспомощным, как тот юноша из Логунвоста?! Этого не может быть… Так быть не должно!

«Может быть, тролль просто сбежал? Или Эккеворт его не встретил вовсе, а умер своей смертью?» – пыталась себя убедить ведьма, но сама не верила в это. В конце концов эльфийка смогла взять себя в руки и решить, что делать дальше. Она поняла, что можно и нужно совершить прямо сейчас, без промедления – надо немедленно лететь в Гровеннадеяться. Но, прежде чем вернуться в королевство без короля, ведьма решила заглянуть в пещеру к троллю – посмотреть, возвратился ли он в свое логово или теперь вести о его злодействах начнут приходить из самых разных концов Лесогорья.

* * *

Мы лежали в постели и болтали. На мой рассказ о встрече с Императором Наама отреагировала очень спокойно, так же как и на его утверждение о том, что она знает, зачем мы на самом деле здесь.

– А как ты думаешь: тебе вправду тогда так невероятно повезло, когда семерку поднял? Помнишь, когда ты банк заграбастал в покер и получил заслугу?

– Ну, в покере всякое бывает, – сказал я, подозревая неладное.

– Особенно когда кто-то заботливо своей рукой тебе эту семерочку из сброшенных карт выудит и на ривере ее представит…

– Ты пошла на подлог? Но это невероятно! Там же постоянно следят за чистотой игры…

– Ну да, следят. Ты помнишь, кто в тот день дежурил? Луиша и Торгвальд – два завзятых алконавта…

– Ни Луя себе! Но ведь Безликих не обманешь! И на следующий же день тебе бы не поздоровилось…

– Ну, видимо, в этот раз им было не до этого. А может быть, они узнали, но ничего не стали делать. Я думаю, это именно так… Только ты не волнуйся, я Джонни уже почти весь его проигрыш вернула… Поддалась ему пару-тройку раз. Один раз пришлось ему даже ферзя зевнуть. – Наама недурно играла в шахматы, особенно блиц. – Так что все в расчете.

– Но зачем тебе это было надо?

Она помолчала.

– Я тоже однажды ходила к Императору. С той же просьбой, что и ты, – она зевнула и потянулась, – но он мне отказал.

Я посмотрел на нее ошарашенно:

– Но почему?

– Не готова, сказал. Может, и так. Мне и здесь неплохо. – Наама кошкой притерлась к моему плечу и промурлыкала:

– Я – дьяволица, Демьян. Самая настоящая. И если у кого-то руки по локоть в крови, то я в ней по пояс. Но я тоже хочу однажды вернуться к Седьмому Престолу.

Наши познавательные странствия с Императором стали уже систематическими. Наверное, можно было сделать их одним большим путешествием, перемежающимся нашими диалогами, но он настаивал на том, что надо делать передышку – информация, которая ко мне поступала, должна усваиваться постепенно. Так что мы прерывались не для отдыха – на самом деле демоны вообще не устают. Ну, или очень и очень нескоро. Я и привычку-то спать вечерами завел просто из-за ностальгии. Да и сном мой отдых не назовешь – так, блуждание по астралу, лежа в постели и при выключенном свете.

Во время следующей нашей встречи Люцифер вновь сидел во главе стола, вновь был в белом костюме (на этот раз джинсовом), пил из большущей кружки пенное пиво и курил «Мальборо».

– Тебе, наверное, интересно, зачем я – Демон столь высокого ранга – все время что-то жую или пью? Сигареты, алкоголь – наши изобретения. Позаимствованы, конечно, из других регионов Вселенной, но привиты на Земле моими слугами. Да и чревоугодие – если говорить о пирожных – тоже как грех никто не отменял. Вон сколько миллионов мы на целлюлит подсадили. Одни только США если взять – любо-дорого посмотреть. Пока мы к этим вкусностям-вредностям приучали массы, я и сам к ним пристрастился. Уже даже опасаюсь, что когда нас отзовут, мне будет кое-чего не хватать.

– Да, понимаю. Я тоже без кофе скучаю, когда во время адской работы его неоткуда взять. Да, и хороший французский коньяк стал моей слабостью, – согласился я.

– Но я даже опьянеть не способен. Могу только фантазировать, что за ощущения. Чего я только не перепробовал. Бесполезно – чистота сознания и обычные ощущения блаженства остаются без всяких изменений. Вкус могу различать, воздействия нет.

Мне показалось или Люцифер действительно говорил об этом не без грусти?

– Ну, к делу. Какие у тебя еще есть вопросы, пока мы не расстались?

– Что случается с теми людьми, кто попадает в ад?

– Ну как… Огонь, Геенна Огненная… Все как у Данте.

– Не может быть.

– Да нет, конечно… Это условность. Человек после смерти зависает на некоторое время в астрале. Там ему свойственны его желания и страсти, а вот тела для их воплощения уже нет. Вот он и мучается. Горит, так сказать, в огне собственных страстей. Иногда довольно долго. Могу показать, хочешь?

Я согласился. Мы, демоны, можем многое, но входить в тело другого человека, а тем более вселяться в его душу – только со специальным разрешением. Ну а Император – одно сплошное разрешение.

Я оказался в астральном теле мужчины. Он умер несколько дней назад. Ему было сорок, и он был завзятым ловеласом с большим стажем. Седеющий ловелас шлялся по злачным заведениям, снимал девушек и – по большому счету – его в этой жизни не интересовало больше ничего, кроме того, что он стареет, а значит, несмотря на спортзал и диету, клеить подружек становится все труднее. С семьей не заладилось – после пяти лет брака развелся. Сын подросток его ненавидит, карьеры на работе никакой… Да и умер господин, в результате, от тех же баб-с… Воровайка, которую подснял, обчистила его. Бедняга успел проснуться до того, как она убежала, пытался поймать, и ее дружки отделали его не до полусмерти, а до самой до нее. К тому же одному из качков показалось, что горе-любовник на самом деле полицейский, а потому они постарались замести следы. Замели.

Нет, мой носитель не был примитивным бабником, борющимся за счет женского естества со своими мужскими комплексами; он был, в каком-то смысле, неувядающим романтиком – искал не самого секса, а стремился вернуться в сказку. И женщины для него были лишь атрибутом – как веревка для альпиниста. Именно этот романтизм делал его посмертную пытку еще тяжелее.

Какое-то время я, став духом ловеласа, витал по бару, наблюдая за посетителями. Ничего достойного внимания не обнаруживалось, пока в заведение не зашла она. Точнее, они. Это были две подружки: темненькая – ни рыба ни мясо. Третий сорт не брак. А вот блондинка… Упругая будто наливное яблочко. Волосы длинные, грудь высокая, хотя и не очень большая, глаза с поволокою, руки ухоженные, пальцы длинные… Одним словом – мечта поэта. На вид ей года двадцать два.

Я почувствовал, как нервная система… Хотя какая нервная система у духа? Наверное, только земная память о ней. Фантомные боли. Так вот эта система пришла в волнение. Дух, в которого я превратился, на самом деле чувствовал все, как живой человек, хотя и не был им. У меня было учащенное дыхание – при отсутствии легких! Я ощущал даже сексуальное возбуждение, хотя сам являлся, по сути, бесполым сгустком энергии – не более того. Для меня – демона – это не было в новинку, но тому, кто еще совсем недавно был человеком, невероятно тяжело, наверное, чувствовать и хотеть, как раньше, но не иметь возможности воплотить в реальность эти мечты.

Я витал вокруг блондинки, как пчела вокруг цветка, вдыхал ее ароматы, пытался прикоснуться к упругостям, выглядывающим из-под блузки, гладил ее колено, но ничего этим не добился. Она не чувствовала моих прикосновений, а я – ее кожи. Измученный, я хотел сделать глоток виски, но вместо этого просто провалился в стакан. Но ни запаха, ни вкуса, ни даже структуры напитка не почувствовал. Обнаружил себя внизу под стойкой, но, в отличие от завсегдатаев, совершенно трезвым.

Хуже стало только тогда, когда к блондинке подсел другой. Высокий, спортивный, патлатый, небритый, лет примерно тридцати – он относился к той самой категории мужчин, которых принято называть мачо.

Она кокетничала мало, он был обаятелен – их разговор протекал по типичному руслу подобных бесед. Через какое-то время они ушли вдвоем, и я даже полетел было за ними, но потом остановился и вернулся в бар… Я понял, что пытки в спальне уже не выдержу…

– Ну, все-таки ты навязал этому духу свою волю… – сказал Император.

Мы оказались в поле под звездами. Млечный Путь просматривался прекрасно и напоминал скорее не молочную дорогу, а бриллианты, брошенные в небеса щедрой горстью. Люцифер лежал на спине и любовался ночным небом.

– В каком смысле?

– Твоя духовность иная, нежели у того господина, к душе которого ты присоединился. Ты быстро понял, что страдать бессмысленно, и сам ушел от страданий, вернувшись в бар. А тот ловелас, точнее, его бестелесная сущность, отправился бы с ними и продолжал мучиться.

– Но ведь для того, чтобы попасть в такой ад, совсем не надо умирать – разве не в пекле находятся вполне еще живые наркоманы, алкоголики? Да, и этот любитель женщин еще через несколько лет, даже если бы остался жить, но не имел бы ни денег, ни сил для соблазнения красоток, оказался бы в аду.

– Совершенно верно. Ад – это не географическое понятие, а психологическое. Так же, как и рай.

– И вот так он и будет летать и мучиться до бесконечности?

– Конечно. Так и будет, – Император зевнул, – пока сам не очнется однажды, не поймет, что тратит время и силы впустую, что сам над собой издевается.

– Но на это могут уйти тысячелетия… – предположил я.

– Именно. Но там время течет иначе. В каком-то смысле его – времени – там просто нет. Оно вновь появится, только когда он очнется от своего заблуждения и покинет собственный ад.

– Именно за такими, как он, и спускался в подземное царство Спаситель? Чтобы они очнулись и посмотрели вверх?

– Ты задаешь вопросы, не требующие ответа, – хмыкнул мой собеседник.

– А как же тогда наказания? Карма, как ее называют индусы? Или – по христианской терминологии – воздаяние за наши грехи?

Люцифер не ответил мне. Не меняя позы, он оторвался от Земли и стал медленно подниматься к звездам. Даже руки у него по-прежнему оставались сцепленными на затылке, будто бы он не взлетал, а продолжал лежать в поле. Вскоре он слился с Млечным Путем, оставив мне короткий мысленный ответ: «Позже…»

* * *

Убив старика, тролль продолжил путь. Все шло по плану – Тот, кто приносит смерть, был полон злобы и решимости, воображая – нет, даже предвкушая – новые и новые победы. Убийство эльфа – хорошее начало Великого похода. В том, что поход станет великим, тролль не сомневался.

Итак, все шло прекрасно, если бы не одно «но». Как яркий свет в лицо спящего, как треск ветки под ногой крадущегося – так Тому, кто приносит смерть, мешал рисунок старика эльфа. Точнее, троллю не давала покоя не сама картина, а то, что он думает о ней. Мысли об этой дурацкой белой точке мешали, отвлекали, раздражали.

– Какая-то… гр-р-р-рх-х-х… глупость… Почему он не побежал? Чтобы показать мне эту мазню? Просто сумасшедший…

Эта мысль устраивала тролля, точнее, должна была устраивать – на сумасшествие эльфа можно было списать все непонятное! Но… не получалось. Тролль был умен, он смотрел в глаза старика, чувствовал могучую магию, которой тот владел, – эльф не был сумасшедшим! Не без причуд, но не сумасшедший. И эльф прекрасно понимал, что его сейчас убьют, и, хотя был готов к смерти, умирать не хотел. Это тоже было видно… Он будто бы принес себя в жертву. Чему?

Тролль даже ступать стал как-то тяжелее и размереннее – будто бы пытаясь более твердым шагом вбить в себя уверенность.

– Он просто старый глупец… Решил умереть необычно… Скучно, наверное, стало картинки рисовать… Да, в этом дело!

Не срабатывало. Будто бы невытащенная заноза – сколько угодно можешь пытаться о ней забыть, даже умудришься уснуть, но утром проснешься – и первая мысль будет о ней. Точно такой же занозой для тролля стала встреча с эльфом и картина с белой точкой.

В конце концов тролль понял, что не может бороться с собой, – он решил возвратиться и разорвать проклятую картину, предполагая, что вместе с ней исчезнут и докучные мысли. Хотя был уже вечер, тролль шел целый день, путь проделан немалый… – Тот, кто приносит смерть, решил, что если не вернется и не растерзает проклятую мазню, покоя ему не видать. Правда, втайне от самого себя, тролль лелеял еще одно желание – внимательнее всмотреться в картину и, может быть, найти то, чего не заметил вначале, то, ради чего старому эльфу стоило умирать. И настолько он спешил вернуться к картине, что даже не погнался за замеченным вдали олененком – хотя и был голоден.

Когда тролль вернулся, ночь уже приближалась к утру, но было все еще темно, поэтому исполнить тайный замысел и рассмотреть картину Черный тролль не смог. Начал накрапывать дождь, и тролль, вопреки планам, не разорвал холстину, а, наоборот, поскорее свернул ее, боясь замочить. Сначала он решил идти дальше, взяв рисунок с собой, – пока не разглядит изображение еще раз в подходящей обстановке, но дождь все усиливался, и, оправдывая себя тем, что, прошагав целый день и ночь, он слишком устал, тролль схватил картину и отправился с ней в свое логово. Тот, кто приносит смерть, решил хорошо выспаться, при свете дня еще раз глянуть на мазню – как он ее называл – сумасшедшего эльфа, расправиться с ней и вновь отправиться в путь.

Дождь вскоре прекратился, но тролль и не думал поменять направление. Он шел и думал:

«Старый дурень прекрасно понимал, о чем говорил… Его не удивило мое появление – он будто бы ждал его. Он знал, что я убью его, – и к этому тоже был готов… Проклятый эльф будто бы предвидел все… Но тогда зачем он намалевал эту грязь с точкой посередине? Какая такая глубокая мысль может скрываться в этой мазне?»

На следующий день тролль не отправился в свой Великий поход, хотя дождь давно закончился и погода была хорошая. В пещере тролль несколько дней кряду разворачивал картину, рассматривал, потом либо плевал в нее, либо комкал, проклиная ее, себя, старика эльфа и весь мир. Но на следующий день снова находил ее, расправлял на большом камне и долго глазел, ворча и капая слюной на черный холст.

Наконец Тот, кто приносит смерть, додумался вот до чего:

«Точку посередине так хорошо видно потому, что вокруг как раз чернота. Это ясно. Но что эти два цвета могут обозначать? Чернота вокруг – это, наверное, Зло. Или я, ведь я и есть само Зло, – думал тролль. – Значит, старик нарисовал меня. А в середине что? Он сам? И я его окружаю? Вряд ли. Белая-белая точка… Какого черта, что это значит?! Свет? Добро? Может быть, Бог? Зло вокруг и в центре Бог? Что еще это может означать??? Но почему тогда гнусный старикашка просто не намазюкал своего Бога? Взял бы и закрасил всю картину белым».

Тролль в очередной раз отшвырнул картину в угол пещеры, какое-то время молча сидел и смотрел перед собой, потом издал звук, похожий на волчий вой на луну. Стон этот спугнул стаю птиц с далеких деревьев. Тролль схватил дубину и двинулся в сторону ближайшего поселения.

* * *

– Как ты думаешь, что такое душа человеческая? Только не путай ее с астральным телом.

Я прекрасно знал ответ:

– Душа – это персонифицированная частичка Бога, воплощенная и реализованная в теле конкретной личности.

– Немного занудно-научно, но, в целом, верно. То есть душа – это частичка Бога в теле человека. Есть правда, одна тонкость: в человеке частичка Бога приобретает индивидуальность. Эта индивидуальность складывается из опыта прошлых жизней, из предназначения, из приобретенных личных свойств, ну и так далее. Но основой все равно остается Бог. Недаром говорится во всех религиозных книгах, что Бог есть в каждом. Все так? Согласен?

– Да.

– А карма, что с санскрита переводится как «действие», положительное или отрицательное – в понимании человека, – воздаяние за тот или иной поступок. Правильно?

– Ну да, примерно так я это и воспринимал.

– Давай теперь порассуждаем. Частичка Бога есть в каждом. Так кто награждает или наказывает нас?

– Мы сами?

– Ну конечно. Искра Божья и ее обычные свойства – чувство меры, любовь, совесть… Душа человека знает, как он будет выглядеть, когда достигнет духовного расцвета – когда от него «отвалятся» ненужные страсти, зависимости, идеи и тому подобное, а его высшие проявления: творчество, самопожертвование, способность дарить любовь проявятся максимально. Душа представляет эталон этого конкретного человека. Она знает, каким должен быть и, рано или поздно, станет ее носитель. Когда между эталоном и живым человеком расхождение – душа болит. Ее мучает совесть, ей некомфортно, она впадает в депрессию и так далее. Когда живой носитель приближается к эталону – душа ликует и человек ощущает гармонию.

– Значит, мы сами и насылаем на себя испытания, которые помогают нам расти духовно?

– Именно. Ну, убил ты человека. Душа зафиксировала это и, чтобы ты смог эту ошибку исправить и больше ее не повторять, сделает так, что в следующей жизни при схожих обстоятельствах убивают тебя. То есть ты сам себе это посылаешь: между тобой и твоим эталоном возникает диссонанс, и тогда происходит событие, призванное уничтожить этот самый диссонанс. Человек воспринимает это как искупление, на самом деле это просто работа над ошибками. Был ты злой колдуньей, пытался принести людям беды, насылал болезни, травмы и тому подобное – так чему же удивляться, что ты, точнее твоя душа, велела тебе самому родиться в следующей жизни в теле урода или больного. В «Откровении» сказано: «Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом».

– Так всегда работает?

– Нет. Иногда человек может родиться в теле паралитика или урода потому, что его душа хочет его испытать. Это своеобразная финальная закалка перед слиянием со Всевышним. Она может быть, может, и нет – как посчитает твое высшее «я». Бывает, что испытания насылаются уже в течение жизни. Вспомни, например, историю святого Иова.

– Но ведь бывает и так, когда карма не действует.

– Конечно. Если душа приобретает такой разбег, что в собственном духовном подвиге она прощает себе все прошлые грехи, точнее, она не видит нужды работать над ошибками, так как материал усвоен. Тогда деяния его не возвращаются сотворившему их. Это и называется остановкой колеса кармы.

– Именно про это Кришна и говорил Арджуне, который вынужден был убивать своих родственников?

– Пойдем, хочу тебе кое-что показать, – не ответил Падший Архангел, – тебе будет любопытно.

Мы вышли в астрал – впервые с начала наших встреч – совместно. Мы бродили между астральными телами людей, и одновременно Люцифер проводил экскурсию. То и дело он указывал мне на завихрения – большие и маленькие – либо на нити в людских аурах. Я и раньше знал, что они обозначают, но не предполагал, что и по ним можно путешествовать. Эти завихрения в человеческих аурах возникают по разным причинам – и внутренним, и внешним. Внешние – это сглазы, наговоры либо, наоборот, искренние пожелания удачи; внутренние – злость, зависть, болезнь. Но есть и кармические причины, то есть вызванные долгами или заслугами, тянущимися из прошлого.

Заметив интересный экземпляр, Люцифер молча поманил меня. Я приблизился. Он указал на яркий, желтый вихрь, виднеющийся на фоне темно-фиолетовой ауры мужчины средних лет. Мой сопровождающий шагнул прямо в воронку этого вихря, уменьшившись при этом в десятки раз и уже оттуда вновь махнул мне рукой. Я также уменьшил свое астральное тело и отправился вслед за Люцифером.

…Был поздний вечер или даже ночь. Фашисты в плащах, касках, с автоматами наперевес окружили горящую – видимо, ими и подожженную – избу. Из дома слышались крики, причем детские… Одним из этих немецких солдат и был господин с желтым вихрем в ауре – в прошлой жизни. Постепенно изображение померкло и на его месте стало появляться иное. Красивый, вполне современный, дачный сруб – такие усадьбы стало модно возводить в России в конце девяностых двадцатого века. Ночь. В здание пробираются пьяные подростки – явно нелегально. Стараясь не шуметь, передают через окно какие-то вещи… Еще чуть позже вижу этот особняк объятый огнем – то ли один из подростков неудачно бросил окурок, то ли поджог был совершен умышленно, чтобы замести следы ночного визита. И не знали юные хулиганы, что внизу, в домашнем винном погребке, спит в стельку пьяный владелец – он вечером разругался с женой и приехал на дачу переночевать и утопить печаль в бутылке… Забыл пьяный и калитку закрыть и дверь в дом не запер, а с сигнализации, конечно, снял. Он проснется, он успеет испугаться перед тем, как задохнуться. Этого еще не случилось – это еще только будет. И человек, который сгорит в этом пожаре, и был одним из тех фашистов, что подожгли дом с людьми. Что ж… Довольно мягкая кончина по сравнению с тем, что он творил в сорок втором…

Выйдя из ауры этого мужчины, Император вновь поманил меня. Похоже, что он кого-то или что-то высматривает. Мы понеслись по астралу с огромной скоростью, и через мгновение, миновав миллионы светящихся существ, Люцифер остановился и вновь подозвал меня.

Он указал мне на юношу лет двадцати, одетого в монашескую рясу. По всему было видно, что путь отречения молодой человек избрал сам – его аура была очень чистого голубого цвета с золотистыми вкраплениями, но даже в ней виднелось небольшое, грязновато-синее завихрение, больше похожее на косичку или даже на генетическую цепочку. Я, уменьшившись, проследовал по ней вслед за моим астральным гидом и увидел молодого блондина, лежащего на балконе с оптическим прицелом в руках… Выстрел – внизу паника, крики. Полный, хорошо одетый мужчина на асфальте в луже крови. Мне откуда-то известно, что стрелявший блондин – швед и работает высокооплачиваемым киллером. Время действия – конец семидесятых прошлого столетия.

Вслед за этой картиной стало проявляться тусклое изображение. Будто старый кинофильм, снятый на полузасвеченной черно-белой пленке. Тот же парень, которого я видел в монашеской рясе, на этот раз одетый в цивильное, идет вечером по лесопарку со спортивной сумкой наперевес. Неожиданно падает от выстрела в голову. Скорее всего, пуля была случайной. Операцию проводила спецслужба, однако допущена досадная ошибка – выстрел предназначался не ему.

Но это будущее событие, которое могло было бы наступить, почти размылось. Если сцена с пожаром в дачном доме была яркой и отчетливой, как современный голливудский фильм, то видеоряд со смертельным ранением спортивного юноши больше походил на киноленту времен немого кино, к тому же плохо сохранившуюся. И даже эта картина буквально на глазах становилась все менее четкой.

Когда мы покинули ауру юноши, мне не нужно было ни о чем спрашивать – наверняка молодой монах пошел по другому жизненному пути и этим изменил свое возможное будущее. Скорее всего, несмотря на злодеяния в прошлом воплощении, он уже не должен расплачиваться по старым счетам, добрыми делами и молитвой искупив грехи. Уверен, что не пройдет и нескольких лет, как маленькая грязно-синяя косичка полностью растворится в голубизне его ауры.

* * *

– Да, знаю, – грустно сказала Нертус, – я видела сон.

– Какого черта тогда я так торопилась? – устало произнесла Скогур-Норти и опустилась на ступеньку лестницы, ведущей к трону.

Разговор проходил в Зеленом дворце. Тронный зал, как обычно, был украшен огромным количеством цветов, которые стояли в кадках на полу и на широких подоконниках, свисали вниз из настенных ваз или взбегали лианами по натянутым вдоль стен вертикальным струнам. Цветы были слабостью Нертус, и она могла заниматься ими день напролет. Вот и сейчас она ходила с небольшой лейкой вдоль кадок, подолгу останавливаясь возле каждого растения и, видимо, беседовала с ними. Помимо цветов и огромных окон, украшенных витражами – на которых, разумеется, были изображены великие подвиги эльфов, в тронном зале имелось несколько плетеных кресел, широкая лестница-постамент и собственно трон. Он являл собой могучее кресло, свитое из ветвей и покрытое древесным лаком.

– Эльфы знают? – спросила ведьма.

Нертус пожала плечами и, не поворачиваясь к собеседнице, а продолжая заниматься своим делом, произнесла:

– Не думаю. Я не говорила.

– Значит, не знают, – потом, через вздох, – что-то ты слишком спокойна. Не ожидала, что так легко отнесешься к смерти Эккеворта.

– Когда мы прощались с ним… Два дня назад… Я уже почувствовала… Я знала, что вижу его… в последний раз, – она все так же не поворачивалась, но Скогур поняла по голосу, что Нертус плачет, хотя и не хочет этого показать.

Скогур дала время, чтобы та взяла себя в руки, потом продолжила:

– Надо что-то делать, Нерти. Если и Эккеворт не остановил эту тварь, больше надеяться не на кого.

Королева поставила лейку и наконец-то повернулась к ведьме.

– Сегодня я видела сон, Скоги. Муж сказал мне, чтобы я ничего не делала. Только ждала.

– Как – только ждала? Но ведь чертов тролль жив и уже отправился в свой проклятый поход! Чего ждать? Пока он доберется до нас? Я не понимаю.

– Не знаю, Скоги… Но я привыкла верить мужу. Раз он так сказал…

– Но ведь уже не он сказал! – перебила колдунья. – Это всего лишь дурацкий сон.

– Хорошо, – Нертус опустилась на ступеньку рядом с подругой, – что ты предлагаешь?

– Не знаю… Но надо что-то делать!

– А еще, – будто не слыша ее, продолжала Нертус, – Эки сказал мне, чтобы я не забывала про Вяз Отшельник.

– Слушай, да идите вы к гоблинам со своими вязами и снами! – беззлобно заявила Скогур. – Делать-то что будем? Может, собрать совет?

– Нет. Совет пока не надо. Давай подождем немного. И так до альтинга осталось всего несколько дней, – сказала Нертус. – Мы можем послать разведчиков. Пусть они выследят тролля – хотя бы сможем узнать, где он находится.

– И не только узнать, но и убить, если получится. Если застанут спящим и смогут подкрасться к нему, – сказала эльфийская ведьма. – Вот теперь я тебя узнаю, Нерти. Дай мне дюжину стражей, и мы выдвинемся завтра же утром.

– Хорошо… Только, пожалуйста…

– Я и с первого раза прекрасно поняла. О том, что Эки больше нет, – никто до альтинга не узнает. Во всяком случае, от меня.

Утром нового дня туда, где, по догадкам эльфов, мог обретаться тролль, выдвинулся отряд стражников леса во главе с эльфийской ведьмой.

* * *

На следующий день мы с Императором вновь встретились в зале для аудиенций. Одет он был так же, как и в прошлый раз, а в его руке был квадратный стаканчик с виски.

– Пока ты еще здесь, я хочу тебе сделать небольшой подарок. С собой его забрать, увы, невозможно, но пока – наслаждайся.

Он толкнул по столу одну из тех черных магнитол, которые мы используем для связи с Четырьмя. Я нажал на маленький выключатель – только радиошумы.

– Покрути настройку, – велел мне Люцифер.

Я так и поступил. Вскоре получилось поймать какие-то звуки… Я бы сказал, довольно зловещие.

– Нет, это – астрал. Попробуй поменять диапазон.

Переключив на FM, я почти сразу отчетливо услышал голоса.

– Ага, это они. Послушай, – сказал Император.

– Погоди, Юлиус, дорогой! Но что даст ему этот сон о летающей тарелке? – услышал я чей-то голос.

Собеседник некоторое время молчал, потом заговорил тихо и сдержанно:

– Помнишь, ему уже снился сон о тарелке? То есть он думал, что это – сон.

– Да, Юлиус, конечно, помню! Кстати, забавный был случай!

– И ты помнишь, конечно, Тертий, что он тогда и вправду чуть не улетел с ними?

– Ага!

– А почему не улетел, помнишь?

– Ну, семья и все такое… Но решил, что это пришли высшие и, значит, он достоин быть забранным! Забратым! В общем, заслужил уйти с ними.

– Совершенно верно, – бесстрастным голосом продолжал Юлиус, – а что будет, если мы ему этот сон напомним?

– Понял! – воскликнул некий Тертий. – Ты думаешь, что сон вернет ему радость жизни?

– Ну, не то чтобы вернет, – ответил Юлиус не без скепсиса, – но, думаю, поднимет настроение, оторвет от бутылки и отвлечет от депрессии.

– Хорошая идея…

Собеседники замолчали.

– Юлиус, ты знаешь, что нас подслушивают? – шепотом спросил один из них.

– Угу, – промычал в ответ другой, – и, по-моему…

– Ты совершенно прав, – произнес Люцифер, – вас слушают, господа, с темной стороны Земли. – Князь Тьмы улыбался. – Приветствую вас, братья! Мы тут проводим небольшой ознакомительный курс для нашего нового отщепенца.

– Ого! – обрадовался Тертий. – Сам Князь Тьмы! Приветствуем тебя, Архангел!

– Я сегодня без чинов, – продолжал улыбаться Люцифер.

– Поздравляем отщепенца! Ждем его как можно скорее к нам – на светлую сторону, – заявил Юлиус.

– Думаю, так и будет в конце концов. Со сном про летающую тарелку, кстати, хорошая идея. Только надо еще что-то… Речь идет о том поляке? Кажется, его Яном зовут?

– Да, Люцифер, речь о нем. Как ты всех помнишь? – удивился Тертий.

– Работа такая, – снова улыбнулся Император.

– Может, и сработает, если ваши мешать не будут, – усмехнулся Юлиус.

– Обещаю, не будем, – заявил Люцифер, – сначала надо вытащить Яна со дна бутылки. Вот оклемается, тогда и мы присоединимся…

Щелкнул выключатель приемника.

– Вот, как-то так… – сказал Император.

– Да, интересно. Правда, я предполагал, что примерно так все и происходит, – сказал я, – почти как у нас здесь. Жалко только, что нельзя посмотреть…

– А на что смотреть? Это же просто переговоры. Или ты имеешь в виду саму операцию по вытягиванию Яна? Это нельзя. Только в том случае, если бы я тебя послал противодействовать ангелам в этом.

– Но ведь есть какие-то записи… – рассуждал я, – скажем так, былых деяний. Каких-то удачных или неудачных операций, проведенных ангелами в отношении землян. И там уже не только переговоры, там, наверное, можно и увидеть. Было бы любопытно посмотреть воочию на то, как они работают.

– Ах вот ты о чем, – улыбнулся мой собеседник. – Такое, конечно, можно организовать. Пропуск я тебе сделаю, думаю, препятствий не возникнет.

«Огурец» на несколько вечеров всецело поглотил мое внимание. Правда, я его извлекал только, когда был один, и ставил серьезные охранные заклинания, чтобы никто ко мне не наведался без предупреждения. Император не сказал, должно ли оставаться тайной то, что у меня есть персональный транслятор (так правильно называется «огурец» в нашем царстве-государстве). Но я, на всякий случай, решил запрятать его как можно надежнее. Мало ли что. Нельзя не оправдать доверие.

Большинство моих прослушиваний было связано с ангельским противодействием нашим козням. Интересно: то, что я их слушаю – после недавнего разговора с Люцифером, – не интересовало их нисколько. Шпионства и тайных игр не было, все, что делали ангелы, борясь за душу, было открыто и для нашего лагеря. То, что делали мы в попытках эту самую душу затянуть в греховную пучину, тоже было известно светлому лагерю. Отменить или разрешить то или иное действие ангелам и демонам могли только вышестоящие по иерархии. Противодействовать планам иного лагеря можно, но тоже по особому разрешению. Вот такая система.

Один из разговоров светлых запомнился мне особенно, так как касался моей работы. Разговаривали трое ангелов, курирующих старца Бена.

– Слушай, я просто аплодирую. Демоны – красавцы. Работа ювелирная.

– Твое умение восхищаться деяниями наших противников, Руфус, достойно всяческого уважения. Но я сейчас не вижу сколько-нибудь вразумительных средств вернуть нашего подопечного в русло праведности.

– А меня, Дементий, всегда радовал твой талант выражаться высокопарно, – радостно ответил Руфус. – Почему просто не сказать: Руф, мы обделались! Надо выруливать, пока нам не накостыляли!

– Дорогой друг, твои манеры после длительной командировки на Землю стали просто невыносимы. Где ты там работал? – спросил Дементий.

Ангел в ответ разразился гомерическим хохотом.

– Ты совершенно прав, Дёма, это просто задница какая-то! Никак не могу отвыкнуть! Но, поверь мне, это самые мягкие словечки из тех, что использовались в нашей компании. Единственное, по чему я до сих пор скучаю, так это по своему байку… – заявил Руфус.

– Тсс… Есть заключение. Слушаем…

Тихий голос, который до этой минуты в разговоре не участвовал, произнес:

– Вашу жалобу получили. Ничего не предпринимать. Ждем развития событий. Подопечного по имени Бен оставить в покое. Молимся и ждем, что на нас снизойдет озарение Всевышнего.

– Аминь, – дружно ответили ангелы, и на этом разговор был окончен.

* * *

«Я – злодей. Убийца, страх и ужас окружающих, – думал тролль, стремительно спускаясь к деревне. – Я – будущий покоритель мира, повелитель темных сил! Меня не могут волновать какие-то картинки! Это просто смешно!»

Он уже почти бежал, подбадривая себя таким образом.

«Я сейчас докажу, кто я есть. Сейчас эти мелкие, гнусные насекомые познают, что я такое…»

О планах создания собственной темной армии, о покорении мира забыто не было, но Тому, кто приносит смерть, необходимо было именно сейчас доказать себе самому, что его разговор со странным эльфом и тем более глупый рисунок никакого влияния на него не оказали, да и не могли оказать. Поэтому он и двинулся средь бела дня к деревне, с дубиной наперевес. Но мысли покоя не давали…

«Чернота вокруг белого пятна… – думал он. – Может быть, старик предсказывал, что будет с миром, когда я его захвачу: все покроется мраком и останется только белая точка? Но тогда что или кто эта белая точка? Не я же сам – не главный же источник мрака?!

Белая точка – это свет, пробивающийся сквозь тьму. А чернота вокруг рано или поздно будет им рассеяна! – перебирал варианты Тот, кто приносит смерть. Может быть, белая точка – это он сам? Этот старик? И, возможно, он просто рисовал картину, в которой пытался передать, почему он решил умереть? Ну, конечно! Наверняка именно так! Мол, я ухожу, потому что из-за тебя, злобный тролль, мир теперь погрязнет во мраке».

Задумавшись, Тот, кто приносит смерть, и сам не заметил, как оказался посреди деревни в своем обычном, чудовищном облике. Тролль оглянулся – вокруг собирались мужики, многие из которых были вооружены вилами, лопатами и прочим подобным. Краем глаза заметил сопливого мальчишку, который тыкал в него – в тролля – пальцем и что-то оживленно рассказывал окружающим мужикам. Судя по обрывкам фраз, пацан видел, как на Лосиной Пустоши тролль убил того воина, которого днями мертвого сняли с дерева. Кроме того, малой заявил, что именно тролль и поджег их пшеницу. Будто бы именно за это его и пытался наказать тот парень. Пацан утверждал, что воин спрашивал у него, как добраться до Лосиной Пустоши. Малой подсказал, а потом побежал смотреть, что будет. И вот тогда-то…

– Знаем, знаем… – Один из бородатых мужиков похлопал мальчишку по плечу. Видимо, эту историю местные слышали не впервые.

– А пшеницу тоже видел, как поджигал? – спросила одна из баб, косясь на тролля.

– Да! – Потом через миг: – Нет! Не видел. Но… Да кто же еще? Кому это еще нать? За то его тот рыцарь могучий и хотел убить! Да только проклятущий тролль обманул!

– Как обманул-то? – спросил кто-то.

– Плечо свое подставил! Вот меч-то и застрял! Я все видел!

Черный тролль понял, что окружен. Мужики с топорами, лопатами, вилами стояли вокруг него плотным кольцом и недобро смотрели на причину многих своих бед. Смотрели зло, но и с опаской – все ж таки это знаменитый Черный тролль. Могучий, волшебный, лютый… Далеко ходить не надо – того здоровяка нанизал на ветку, как записку на гвоздь… Потому народ хоть и серчал, хоть и был готов биться, что называется, не на жизнь, нападать пока не решался – выжидал удобного случая.

Почему Черный тролль не убежал тогда? Почему не превратился в туман и не развеялся на глазах у всех? Почему Тот, кто приносит смерть, позволил им – насекомым тщедушным, коих он собирался жрать, топтать и убивать сотнями, – втыкать в себя вилы и лопаты? Дубасить топорами и дубинами? Что помешало ему ударом огромной лапы снести пару самых буйных голов? Почему он стоял и терпел, пока мог стоять? Когда же силы его покинули, рухнул на землю и терпел уже лежа? Того, кто приносит смерть, легендарного Черного тролля, готового поработить целый мир, спасло от унизительной смерти от рук горстки озлобленных мужланов только то, что те просто не знали, как его убить. Точнее, деревенские решили, что он и так уже мертв. Но, как известно, тролля можно убить только двумя способами: либо отрубить голову, либо сжечь. Но самосуд закончился до убиения, и тело еле живого, истекающего зеленой кровью тролля, отволокли в ближайший лесок, не потрудившись даже закопать. Пускай, мол, гниет.

* * *

Вечером дома я обнаружил Нерона. Перед ним на столике стояла ополовиненная бутылка кальвадоса. В руках он вертел мой транслятор. Увидев это, я основательно вышел из себя.

– Нерон! Какого черта! Откуда ты… Как ты нашел его? – выпалил я.

Нерон поднял на меня скучающий, слегка осоловелый взгляд и подарил одну из своих неподражаемых усмешек.

– Это тебе Дьявол подарил?

Удивило, что Нерон не назвал его Императором.

– Еще раз спрашиваю, – злился я, – как ты нашел транслятор?

– Да ладно, ты, брось… – продолжал скучать бывший римский цезарь, – я что, не знаю твою квартиру? Сразу как зашел, вижу, какой-то замудренный сгусток энергии в углу… Ну, ясно – Демьян что-то прячет. Поковыряться, честно говоря, пришлось довольно долго – с четверть часа.

И ухмылка. Со значением: а ты как думал? Или: ну какие между нами могут быть секреты? А может быть: парень, с кем ты пытаешься тягаться в интригах и тайнах?

Не могу сказать, что я был особо огорчен, но, безусловно, это вторжение в личную жизнь мне было неприятно. С другой стороны, а чего ждать, если у меня в друзьях лучшие демоны ада? Щепетильности и такта? Это вряд ли.

– Помнишь, я работал под прикрытием американским шпионом в СССР? – спросил Нерон.

– Ну?

– Там был один товарищ в ЦК. Каждый раз, когда я появлялся перед ним с бутылкой французского коньяку, он, радостно потирая руки, спрашивал меня: откуда дровишки? Вот я тебя сейчас спрашиваю по-твоему, по-русски: откуда дровишки?

– Из лесу, вестимо… Слушай, вот ты можешь мне объяснить: кто-то что-то спрятал и не хочет, чтобы это нашли. На кой черт тебе понадобилось туда лезть?

– Интересно же… – Нерон, казалось, был потрясен нелепостью вопроса. Даже ухмыльнуться забыл.

– И что? Удовлетворил интерес?

– Отчасти. А потом, ну, если ты уж решил что-то запрятать, так тогда делай это умело. Вот, например, – он налил себе из бутылки, – оставь ты эту штуковину прямо тут, на столе – я бы ни в жизнь на нее внимания не обратил. Может, перекинул бы на диван, чтобы не мешалась. Но ты же там навесил, – многозначная ухмылка – два десятка охранных заклинаний. Тем и привлек мое внимание. Так что сам виноват, – он посмотрел на меня сквозь янтарную жидкость в стакане и выпил. – Ладно, не хочешь отвечать, не надо, я и так знаю, откуда это у тебя. Но зачем?

– А что, – насторожился я, – он не работает?

– Не-а, – грустно заключил демон, – шипит только и баста.

– Батарейки, наверное, сели, – съязвил я, взял транслятор и снова убрал его на место – на верхнюю полку книжного шкафа. Защитных заклинаний навешивать не стал.

Мы помолчали.

– Зачем пришел-то? – не очень любезно спросил наконец я.

– Ты в Бога веришь? – Нерон вновь налил себе кальвадоса и опять любовался на игру светотеней в стакане.

Второй раз за последние десять минут мне пришлось выбираться из состояния морального грогги[6].

– Я? – будто бы Нерон мог обращаться сейчас к кому-то другому. – Ну, конечно, Он есть…

– Я знаю, что Он есть. Иначе откуда бы взялись ангелы и вообще все… Но спрашиваю о другом – ты веришь, что Бог победит?

– Как это? – продолжал я удивлять сообразительностью.

– Да так! Кто победит – Бог или Дьявол? Как ты думаешь? Это же простой вопрос! – Наконец-то и Нерона разбудила моя сегодняшняя тупость, и даже бессменная ухмылка куда-то делась. Он смотрел на меня вполне серьезно. Пожалуй, я даже не помню, чтобы видел его таким.

– Ну… – сегодня я был сама находчивость.

– Вот и мне кажется, что Дьявол никогда не победит! – Тут Нерон заговорил шепотом: – И не может! Мы вообще не для этого… Мы должны искушать и совращать души, а потом они все равно улетят к Создателю, – он сделал большой глоток, что уж совсем не было свойственно Нерону, – прямо из горлышка бутылки. Потом продолжил, не спуская с меня серьезного взгляда: – А ты ведь это все знал, правда? Не потому ли ты ходишь туда постоянно – мол, дай мне, Сатана, индульгенцию… Хочу домой, на Землю, к людям… Буду ходить в храм, слушать орган и проклинать тебя, рогатого! – Он усмехнулся. – Я не прав?

Я ничего не ответил, а просто опустился рядом с ним на диван. Да и что сказать?

– Но только знаешь, что тебе скажу? Я тоже давно не верю в Дьявола, верю в Бога… И вообще думаю, что они в сговоре против нас. Или, наоборот, за… Только мне здесь уже чертовски надоело! Не могу тут больше. Надоело все: шлюхи, работа наша адская, игры эти дурацкие, заслуги… – Он снова сделал глоток и передал бутылку мне. Я приложился. – Пресытился этим… Хочу тишины и мира в душе, понимаешь? – Нерон положил мне руку на плечо, и наши посиделки стали напоминать классическую человеческую пьянку. Пожалуй, осталось только спросить друг друга: «Ты меня уважаешь?»

Чтобы как-то поддержать беседу, я спросил:

– Есть хочешь?

Он замотал головой, а потом продолжил очень тихо:

– Я хочу тишины… Тоже в храм хочу… Слушать хор или орган… И чтобы светло на душе… – признался мне бывший легендарный гонитель христиан. – Но только не отпустят меня… А если бы и отпустили, то я потом раз сто или тысячу буду рождаться уродом каким-нибудь и погибать в муках, прежде чем мне простят прегрешения. – Он взял бутылку, вылил остатки в рот и, совсем уже пьяный, встал и побрел к выходу. – Пойду, трахну что-нибудь, – это была не последняя фраза, которая до меня донеслась, прежде чем дверь захлопнулась. Уже из общей гостиной послышалось распевное: «Эх, какой артист погибает!»

Я же поймал себя на том, что долго еще сидел и задумчиво смотрел ему вслед. Сделать я ничего не мог – ни помочь, ни посоветовать. Сам в таком же положении. Но мало сказать, что этот разговор меня удивил – он меня потряс, как говорится, до глубины души, если бы оная у меня была. Значит, не я один потенциальный отщепенец. Значит, даже самые отъявленные демоны лелеют надежду рано или поздно вернуться к Седьмому Престолу.

* * *

Вечерело… Тот, кто приносит смерть, лежал на земле среди деревьев, густо сплетших кроны над его головой. Между ветвями оставалась только одна прогалина, сквозь нее было видно небо. Именно в этой прогалине появилась еще по-дневному бледная, белая луна, но из-за царившего вокруг лесного полумрака она казалась троллю яркой, будто солнце.

«Не будь столько веток вокруг – эта луна не была бы такой яркой», – подумал он. Сознание тролля все еще находилось на грани обморока, но все-таки постепенно прояснялось, отгоняя окружавшую его боль. Внезапно Тот, кто приносит смерть, широко раскрыл глаза… Потом, превозмогая боль, сел. Тело уже не кровоточило, раны заживали прямо на глазах, но совсем не было сил – все ушли на заживление.

«Если бы не тьма вокруг, луна не казалась бы яркой… Если бы не чернота на картине, белая точка в середине не была бы столь заметной… Старик хотел сказать, что…» – мысль обрывалась, плыла, но Тот, кто приносит смерть, уже вцепился в нее мертвой хваткой. Вцепился из последних сил. Он понял, что близок к долгожданной разгадке странного рисунка и не мог ее упустить.

«Белая точка – это, наверное, свет. Или Бог… Чернота вокруг – это тьма. Зло. Может быть, я – Черный тролль… Гр-рх-х-х… – зарычал он, но этот рык совсем не походил на угрозу… – Или эта чернота – сам Король Тьмы? Чем больше тьмы и зла вокруг, тем виднее Бог?» – Неожиданно боль ударила в голову – в памяти всплыла лопата, которой тролля ударили по морде наотмашь.

«Но почему он показал эту картину мне? – Тот, кто приносит смерть, снова лег на землю – так было легче – и продолжил размышлять: – Какое мне дело, виден Бог или нет? Что старик хотел сказать мне этой мазней? Что я – тьма, а он – свет? И его доброту лучше видно, чем больше зла я делаю? Глупость. – Тролль вновь закрыл глаза. – Может быть, может быть… Может, он этим рисунком хотел сказать, что мир быстрее придет к Богу, если я создам Хаос? Нет, старик этого не желал, он все повторял: «Ты остановись, ты остановись»… И я остановился, – тут тролль, превозмогая боль, усмехнулся. Он сам удивился, когда это сделал. Он не помнил, чтобы когда-нибудь улыбался.

Тот, кто приносит смерть, вновь впал в забытье, однако через несколько часов – а было уже раннее утро – проснулся здоровым и полным сил. Во сне он видел старика эльфа, который был весел и, смеясь, спрашивал тролля: «Если чернота вокруг – это злые деяния, а свет в середине – это добро, свет, Бог, то почему я тебе, именно тебе, показал эту картину?» И уже во сне тролль понял, что хотел сказать старец: чем больше кто-то погружает мир во тьму, чем больше он творит зла, тем сильнее сквозь этот ужас, сквозь эту ночь души пробьется СВЕТ. Тем лучше видно Бога. Ибо истинный свет только ярче сияет на темном фоне. И не для этого ли он, тролль, пытался закрасить мир черным, чтобы вопреки себе самому обнаружить Того, кого он потерял давным-давно? Но снова хочет найти. Обрести. Поверить.

«Если нету Бога… Грх-х-х-х… То моя тьма заполонит все вокруг, – думал тролль, – и мир погрязнет во тьме… И туда ему и дорога – миру без Бога. Без Того, который все создал. Который один. А если есть Он – то во тьме засияет сильнее… Его не затмишь… Даже в такой черной душе, как моя, Он нащупает дорогу. Его свет пробьется. И засияет. И рассеет тьму».

«И власти я хотел, и ненависть свою утолить мечтал, – думал Черный тролль, – полагал, что насытит это меня… Но на самом деле хотел другого… Света искал во тьме. Бога искал. Чтобы пришел, открылся, засиял… И, забрав мою жизнь, избавил от муки. От пытки жить ради ненависти».

* * *

На сей раз не было никаких церемоний: не приходил бес-посыльный, не вызывал меня в зал аудиенций. Просто лицо Императора появилось на одном из мониторов в моем кабинете.

– Доброе утро, – сказал он, – доступ получен, тебя ждут. Не надо никаких пропусков и прочей глупости, просто назовешься, и тебе дадут пройти.

Откровенно говоря, я даже не сразу понял, о чем идет разговор, но быстро вспомнил.

– Если не ошибаюсь, ты тоже намеревался отправиться?

– Ошибаешься, – улыбнулся Люцифер, – мне туда нельзя. Не удивляйся, – отреагировал он на выражение моего лица, – даже у меня не везде есть доступ. Существует пакт, согласно которому Архангелы Света не могут без крайней надобности спускаться в Преисподнюю, я же не могу посещать Рай. Чистая формальность. Если использовать наши с тобой термины, это все равно что капитан одной команды будет отираться в стане соперника.

– А мы, Иерархи второго уровня, можем?

– Вы – да. В исключительных случаях. Например, в твоем.

– Понятно. Как мне… – Я хотел было спросить, что я должен делать, чтобы попасть на эту экскурсию, но изображение Императора уже исчезло, зато прямо посреди моего кабинета образовался, по форме похожий на дверь, портал. Я вошел в него.

Как и картинки с котлами и чертями при описании ада не соответствуют настоящему пеклу, так и Рай, открывшийся мне, сильно не походил на тот, каким мы его обычно представляем. Здесь не было памятных всем кущей, пышной растительности с плодовыми деревьями, парящих там и тут ангелов, и зверей, исполненных очами. Райские птички тоже отсутствовали. Птицы летали обычные, а создания в белых одеяниях и с крыльями попадались, но довольно редко. В большинстве своем, местные выглядели вполне по-человечески, некоторые были в джинсах, некоторые – на манер буддистских монахов – в оранжевых, белых или даже черных одеяниях; кто-то расхаживал в кимоно или просто в теннисках и шортах. Полная эклектика – смешение времен и стилей.

Буйной растительности, среди которой и росло легендарное дерево, подарившее Еве плод, ставший причиной всех бед человеческих, тоже не было. То есть деревья и кустарники попадались, но как-то скудно. Скорее всего, дело в том, что открывшийся мне пейзаж относился к горной местности, а не к тем полосам, где сплошной пышноцвет. Выйдя из портала, я, в первую очередь, увидел именно горы. Они были похожи на Гималайские, но там, где я оказался, возвышенности были без снега, хотя вдали виднелись и те самые, рериховские великаны со снежными шапками. Я ли сам обладал здесь привычными демонскими способностями или мне эту способность пожаловали местные – не знаю; но достаточно мне было только захотеть взглянуть на этот мир сверху, с высоты птичьего полета – я мгновенно поднялся в небо и огляделся.

Меж горами несколько храмов, много различных пирамид, уйма озер. Эти три вида объектов можно было встретить здесь чаще всего. Самым большим строением в округе являлось здание, очень похожее на земной храм Далай-ламы. Только этот храм был менее ухожен, что ли. Отсутствовали входные врата, потому нижний этаж был открыт всем ветрам. На полу – как я потом убедился – валялись куски штукатурки, стены внутри тоже давно не приводились в порядок… Но эта неухоженность здания придавала ему – как это ни странно – какую-то дополнительную чистоту и даже величие. Другие храмы были меньшего размера, но подобного типа.

Пирамиды. Их тут было много. Чуть вдали, на берегу моря – не спрашивайте, откуда в Гималаях море, может быть, это море времени? – на песчаном пляже стояли три. Все хрустальные. Одна поменьше, средняя чуть большего размера и дальняя – самая большая. Видел я тут и ацтекскую пирамиду, и подобные египетским. Были горы, настолько похожие на пирамиды, что не сразу и разберешь, то это или другое. Многие из них стояли на берегах озер. Они тоже были самого разного вида, и далеко не всегда можно было поверить, что в них вода. Иногда содержимое этих озер больше напоминало жидкое серебро или даже ртуть, а в некоторых вода была настолько прозрачной и монолитной, что можно было подумать, что это не жидкость, а зеркало или даже глыба горного хрусталя. По большей части, озера были круглые, будто бы кто-то сначала нарисовал огромным циркулем круг, а уже потом вырыл внутри него водоем. Но не все – некоторые были менее правильной формы. Осталось добавить, что местами, в особенности неподалеку от храмов, можно было видеть небольшие скверики и фонтаны с переливающейся водой. Привлекли мое внимание и громоздкие сооружения, чем-то похожие на детские карусели, но с конусом, устремленным вверх. Они располагались на территории храмов, но одну из таких штуковин я увидел в ущелье.

Вот таким мне предстал мир Светлых. Да, не очень похоже на библейский рай, но ведь и наш, демонский мир принято представлять несколько иначе. Вряд ли в воображении праведника мир Темных похож на салон в стиле девятнадцатого столетия – где все в красивых фраках, хорошо воспитанны, избегают без необходимости бранных слов и любят слушать Баха и Вивальди. Преисподняя должна быть населена уродами и чудовищами с кроваво-красными глазами, громадными клыками и прочими дьявольскими атрибутами. Но это стереотип, такой же, как бородатый Бог, парящий на облаке.

Закончив беглый осмотр, я наклонился к одному из фонтанов с переливающейся водой. Пить разноцветную воду было непривычно, но да что мне, демону, будет? Пусть и в Раю. Случится изгнание меня из себя? Так я, в каком-то смысле, даже рад был бы.

Я зачерпнул воды и попил, а мокрыми ладонями с наслаждением отер лицо. Благодать.

– Да, вода здесь прекрасная, – послышался чей-то негромкий голос. – Она не только утоляет жажду, но придает энергии и очищает ауру.

Передо мной стоял пожилой японец или китаец. Одет он был в расшитый красивыми узорами халат – такие называют даосскими халатами. На голове – некий цилиндрический колпак, с теми же узорами и того же оттенка, что и одеяние. На ногах – какая-то мягкая обувь, похожая на тапочки с задником. Узкие глаза, загорелое лицо, седая, с редкими черными прядями борода. Куцая, но довольно длинная. Сеть морщин вокруг глаз выдавала человека часто улыбающегося.

– Здравствуйте, – сказал я. – Вода и вправду замечательная. Во всяком случае, очень вкусная и свежая.

– Вот! – Старец воздел указательный палец. – Свежесть вообще главное качество этого места. Никакой застоявшейся энергии, никаких дурных мыслей или старых обид. Ты уж, пожалуйста, тоже придерживайся этой свежести, хорошо?

И, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

– Да, я вижу… – он хитро прищурился («Вот еще откуда могли такие морщины возникнуть!» – подумал я.), – …что у тебя душа живая, хоть ты и демон. Пройдемся?

Мы пошли вдоль храма. Я спросил, что это за сооружения, похожие на детские карусели или даже на башни, которые держат ракету на стартовой площадке.

– Это такая конструкция, – сказал старик, который просил называть его Шунья Цзы, – используется для совместных молитв и медитаций. Когда в мире происходит что-то глобальное, требуется большой поток нашей энергии, мы размещаемся на ярусах этой конструкции, каждый сектор которой медленно крутится в противоположном направлении от соседнего. Помнишь, были такие фотоаппараты? – Опять он глянул на меня с ленинским прищуром. – Там для наведения резкости нужно было пластмассовые кольца в разные стороны крутить?

Я кивнул.

– Вот тут почти так же. Один ярус движется по часовой, другой – против часовой стрелки. И все мы возносим молитвы. На самом верхнем ярусе – наш старший. Первый Иерарх Белого Братства.

– Как пушка какая-то, – улыбнулся я, – вы будто бы энергией в космос выстреливаете.

– Точно так, дорогой, точно так! Ну, спрашивай, если хотел что-то узнать или на что-то взглянуть.

– Где мы находимся? Это Гималаи?

– Да. Только в другом измерении. Видишь ли, уважаемый Демьян, светлых миров великое множество – так же как и демонических. Тот, в котором мы сейчас, – представительство Белого Братства на Земле. Разве Люцифер тебе не рассказывал?

Я помотал головой.

– Как слышу словосочетание «белое братство», сразу сектой какой-то попахивает. Вы тоже поете хором, танцуете, книжки раздаете прохожим? – спросил я.

Шунья Цзы рассмеялся. Искренне, почти по-детски.

– Очень ты примечательный, уважаемый демон Демьян. Понятие это действительно подзатерлось. Давай будем называть такие миры раем? Или просто – Мир Светлых? Так как рай, строго говоря…

– Понятие не географическое? – подхватил я. – Да, я понимаю.

– Именно! – Шунья вновь торжественно воздел указательный палец. Вообще он – весьма занятный старикан. Если бы мы жили где-нибудь в Китае пару тысяч лет назад, а я был бы искателем, с радостью пошел бы в его ашрам или как там у них называются эти лагеря духовно-озабоченных?

– Есть светлые миры, есть темные, а есть нейтральные. На нейтральных всегда есть представительства – ваши и наши, – он улыбнулся. – И в этих мирах и происходит борьба светлых сил с темными… Как, например, на Земле.

– Правильнее сказать, имитация борьбы, – ухмыльнулся я со знанием дела.

– И опять ты глубоко прав, уважаемый Демьян! – хохотнул и Шунья, и приятельски похлопал меня по плечу, но, так как он был ощутимо ниже меня ростом, его хлопки пришлись мне в область лопатки. – Белое Братство и Преисподняя борьбу имитируют, а вот в душах людей сражение ведется уже нешуточное. Да ты сам все это знаешь лучше меня.

Мне вдруг очень захотелось спросить этого хитрого, но очень мудрого и добродушного старикана о самом для меня главном.

– Как считаешь, Шунья Цзы… смогу ли я вырваться из Преисподней? Смогу вернуть свою душу?

Он вновь похлопал меня по лопатке и ответил:

– Обязательно. Может быть, это не будет просто, но ты справишься. Я познакомился с тобой и могу сказать это точно, – говоря это, Шунья, взяв меня за плечи, повернул к себе и очень серьезно посмотрел в глаза.

– Спасибо. Я верю тебе.

– А мы верим в тебя, дважды отрекшийся, – улыбнулся старик. – Люцифер сказал, что ты хотел что-то посмотреть?

– Признаться, это просто мое любопытство. Хотел взглянуть на ангельские деяния – один-два случая, когда Белое Братство работало с землянами, если можно. Интересно сравнить, насколько сильно отличаются наши методы.

– Ах вот что тебя интересует, – вновь ленинский прищур, – ну, что же, пойдем, я тебе покажу, где находится наша библиотека… Хотя, по-современному, правильнее было бы сказать видеотека?

Я пожал плечами. Мы приблизились к одной из каменных пирамид. Она была невысокой и будто бы охвачена легким сиреневатым свечением.

– Когда подойдешь к стене, уважаемый демон Демьян, просто ни о чем не думай и делай шаг внутрь. Так же потом и выйдешь, – сказал Шунья.

– А что будет, если я о чем-нибудь подумаю?

– Застрять можешь… в стене… – Шунья Цзы широко улыбнулся, обнажив щели между зубами.

Указанным способом мы вошли в пирамиду. Внутри оказалось сумрачно, но не темно, хотя источника какого-либо света я не обнаружил. Прямо под сводом пирамиды стоял каменный постамент. Больше ничего. Шунья Цзы подошел к стене, приложил руку к одному из камней, который вдруг провернулся вокруг своей оси, показав изнаночную сторону. И тут отблеск пробежал по стенам, осветив еще тысячу подобных камней. Все они провернулись, обнажив такие же тайники. В изнаночной части каждого камня углубления с различными минералами – поделочными и драгоценными. Пирамида являлась своеобразным хранилищем самоцветов. Были там и изумруды, и аметисты, и опалы, и малахит, и рубины, и еще множество других. По форме они отличались, но в каждой ложбинке располагались камни схожего размера. Даже в полутьме все это сверкало и переливалось очень красиво.

– Ого, – сказал я, – да у вас тут не библиотека, а настоящая сокровищница.

– Ты снова прав, уважаемый Демьян. Именно так. Ну, думаю, я тебе тут не понадоблюсь, разберешься сам?

– С чем разберусь? – не понял я.

– Так ты еще не пользовался таким способом записи? Ну да, конечно, компьютеры все, компьютеры. Берешь в руки один из этих камней, садишься поудобнее, сосредотачиваешься и… дальше сам поймешь, ничего сложного. Тем более для тебя.

Шунья Цзы ушел через стену пирамиды, оставив меня одного в пещере Али-Бабы.

* * *

Сколько тролль себя помнил, он жил ради ненависти, и сейчас осознать, почувствовать, что его прежние цели и мечты, по сути, отвратительны, было очень тяжело. Когда тролль достаточно восстановился для того, чтобы идти, он вернулся в пещеру.

Тот, кто приносит смерть, лежал на каменном полу своего логова и думал. Восстанавливал в памяти все, что с ним произошло от того дня, с которого себя помнил, и до нынешнего. И не было в его прошлом светлых пятен. Убийства, ненависть, голод. Голод, убийства, ненависть. Черный тролль вдруг осознал, что вспоминает все как-то отстраненно, будто бы это происходило не с ним, не в его жизни. Будто бы это чья-то чужая история, одна из тех сказок, рассказанных маленьким детям, что он подслушал в юности, пробираясь в деревню тенью и подкрадываясь к домам. К тем, конечно, которые не охранялись псами.

«Гр-р-рх-х-х… Кто я такой… Где моя мать? Отец? Кто создал меня и зачем? Может быть, и вправду – я дитя Короля Тьмы? – Эта мысль не наполнила его сердце гордостью, а скорее напугала… – Если это так, то что он хотел от меня? Чтобы я жрал и убивал, убивал и жрал? Или чтобы я захватил мир? Чтобы погрузил его во мрак? Вряд ли… Если бы он хотел, послал бы мне знак, помощников… А мне был послан тот, кто меня остановит… И остановил. Больше я убивать не буду».

Так прошло два дня и две ночи. Тролль порой забывался сном, но, проснувшись, вновь начинал листать постыдные страницы памяти и задавать себе вопросы, на которые не было ответов. На исходе второго дня к нему пришла боль. Боль не от раны или ушиба, а та, которая гнездится внутри, и часто сильнее физической. И была она вызвана стыдом. За все, что успел натворить, но еще больше за то, что хотел сделать. Тролль катался по полу своей пещеры, кричал, стонал, пытался себя убаюкать, подменить отвратительные воспоминания чем-то светлым, добрым: праздничные песни деревенских, луга, покрытые разноцветьем растений, тихий плеск реки Серебрянки… Все напрасно… Тьма побеждала, требовала внимания, застилала собой небосвод памяти… И на картине его воспоминаний, написанной черной краской, была только одна светлая точка, которая билась, пульсировала, продолжала жить… Это была его проснувшаяся совесть…

А потом с ним случилось то, чего не бывало прежде, – он заплакал…

«Я хотел топтать младенцев… Слушать хруст их маленьких косточек? Что это?! Как я… Почему?! Мечтал сносить головы?! Всех сжечь, а самых слабых догонять и давить?! Я хотел убивать всех без разбору, всех, кто попадется?!»

Тролль даже не замечал, что по его морде сплошным потоком льются слезы… Он катался по полу, поднимался, скреб, ломая когти, стену пещеры и выл – долго, протяжно, горько. Вой слышали жители девяти деревень. Они загоняли детей по домам и запирались на три запора, полагая, что огромные волки поселились в ближайшем лесу.

«Это какой-то морок, – бормотал несчастный тролль, глядя перед собой сквозь пелену слез, – какое-то проклятие… Я не мог хотеть этого… Это не я мечтал об этом… Не я убил того несчастного воина, а потом безобидного старика… Не я мечтал пожирать младенцев… Не я… Будто кто-то вселился в меня… Владел мной, моими мыслями, желаньями… Делал то, что хотел… Не я – тот, кто так ненавидел. Не я-а-а!!»

Но нет, это был он и никто более. И это осознание мучило тролля больше всего… И снова протяжный, жуткий вой оглашал окрестности.

Больше всего из того, что тролль успел сотворить, его мучило убийство старика эльфа. В конце концов человеческий воин был сражен в честном бою… Да, это слабое оправдание, совесть отвергала его, но это было хоть какое-то объяснение тому гнусному поступку. Убийству старика не было ни объяснений, ни оправданий.

«Старик не был обычным эльфом. Я и раньше слышал об эльфийском короле. О чудаке-художнике, который не расстается со своей подставкой для картин. Любимый король Гровенгридля. Зачем я сделал это? – спрашивал себя тролль. – Зачем убил безобидного старика, который всего лишь пришел мне помочь? Что я хотел показать ему? Свою силу? Свое могущество? Почему не остановился, не выслушал его? Все бы было иначе…»

Но тролль понимал, чувствовал, почему он тогда убил эльфа. Тот, кто приносит смерть, ощущал в нем угрозу для своего мирка, полного мерзости и злобы.

«Старик мог пролить свет на болото моих нечистот… Что он и сделал, в конце концов…»

Утром третьего дня тролль наконец осознал, что ему надо делать, чтобы хоть немного угомонить свою совесть. Заставить ее если не замолчать, то хотя бы не кричать все время надсадно. Единственный способ как-либо искупить свою вину, принять достойное наказание – это обо всем рассказать эльфам, решил он.

«Пусть они знают, кто на самом деле погубил их предводителя. Пусть они воздадут мне по заслугам, – думал тролль, – а потом, если останусь жив, я буду служить им, служить их лесу. Может быть, однажды я тоже помогу кому-нибудь развеять тьму внутри себя и найти свет. Если смогу, конечно. Старик, я постараюсь отплатить за твое добро! Ну а если эльфы просто казнят меня – это будет справедливо. Они-то знают, как убить тролля».

С этими мыслями он и двинулся в сторону Гровенгридля. В то утро Скогур-Норти вместе с отрядом эльфов добралась наконец до логова тролля. Вначале они отправились по ложному следу, не рассчитывая, что тролль вернется в свою пещеру, но потом все-таки нашли его. Добравшись, эльфы, как всегда в таких случаях, заняли позиции на деревьях. Чтобы наблюдать за логовом тролля, они выбрали ели с густыми кронами, которые росли на приличном расстоянии от пещеры, но не слишком далеко. Эльфы приготовились ждать ночи в надежде умертвить спящего тролля, не предполагая, что в то же утро им снова придется отправиться в путь.

* * *

Все оказалось проще, чем я думал. Взяв в руки камень, не нужно было даже особо сосредотачиваться, – образы всплывали сами собой и были довольно четкими и контрастными. Будто бы смотришь яркий сон, но, при желании, можешь его останавливать. Причем, если посреди сцены открыть глаза, то звуки обрываются, а образы как бы зависают – но даже с открытыми глазами ты чувствуешь их присутствие. Так бывает, если проснуться посреди глубокого сна. Вон она, та девушка, с которой вы потянулись губами друг к другу, или вот она та веревка, которую бросил тебе друг, чтобы ты привязал его лодку, – но губы твои уже лобзают воздух, а рука вместо веревки хватает край одеяла. Вот и камнестранствия давали такой же эффект, но, в отличие от сна, глаза закрыл – и снова смотришь с того же места.

Я даже придумал название этой коллекции камней. На древнегреческом «камень» это «петр». «Петрофилия» – коллекционирование камней. Значит, такая вот каменная библиотека отныне мной будет называться «петротекой». А просмотр информации, заключенной в камне, я решил называть «петрофильмом».

Помимо каменного постамента в центре внутренней части пирамиды я обнаружил там еще несколько плоских булыжников с углублениями посредине – такие своеобразные кресла. Они стояли по углам, и потому я их не сразу заметил. Я брал из коллекции минерал, располагался в таком кресле и смотрел петрофильмы один за другим. Торопиться было некуда, с работы меня уволили, а Люцифер во время последней встречи вновь сказал, что мне надо отдохнуть и все переварить. Сказал, что, может быть, я еще передумаю. Ну, это вряд ли.

Надо сказать, что до конца я досматривал далеко не все, да и вообще не искал чего-то конкретного, просто удовлетворял любопытство. Всего я отсмотрел штук двадцать петрофильмов, но большинство из них – бегло, и лишь пять или шесть от начала до конца. Разумеется, в памяти у меня все сразу же перемешалось, но пару историй я смог запомнить. Одна из них грустная – по человеческим меркам, конечно; другая скорее веселая.

Первая начиналась с кабинета ученого. На вид главному герою было лет сорок пять, может, чуть больше. Умышленно или случайно она появилась, но в Аркадии Казимирове – так звали этого советского физика – наблюдалась некая схожесть с Эйнштейном. Казимиров походил на немецкого гения взъерошенностью седых волос и безумным блеском глаз человека, фанатично преданного работе. Впрочем, шевелюра Аркадия была гораздо сильнее бита молью возраста, нежели у его прототипа. Ходил Аркадий Юльевич слегка сгорбившись, росту был невысокого, одевался малоопрятно. Еще в институт на лекцию – туда-сюда, но по дому нередко расхаживал в огромных – до колен – трусах и старом сером пиджаке на голое тело.

Супруга его по имени Лилия являла собой образец жены гения. Она была младше Казимирова на пятнадцать лет. Классическая история: влюбленная в своего преподавателя студентка десять лет назад выскочила за него замуж. На своей карьере она поставила жирный крест, всецело посвятив себя служению научному гению своего супруга, в институте же работала лаборантом на полставки. Надо сказать, что житие с вспыльчивым, взбалмошным, нередко изменяющим мужем было настоящим испытанием, но Лилия переносила его стоически. Готовила любимому суп с клецками, собирала в школу и провожала в шахматный кружок Казимирова-младшего, много читала и мало грустила. При этом мужа обожала бесконечно.

В семье был и автомобиль – невиданная роскошь для начала шестидесятых двадцатого века. Машину – новенький лупоглазый «москвич» салатового цвета – Казимиров купил года три назад из денег, накопленных за патенты, плюс ссуда, плюс папины накопления.

Конечно, в минерале не была заключена подробная информация о жизни Казимирова начиная с мамкиной титьки – как в фильме, давалось всего несколько кадров, из которых вся картина становилась ясна. Такими же краткими отрывками был показан и буйный нрав Казимирова – в общении со студентами, с женой, с друзьями. До исчадья ада ему, конечно, было далековато – могу судить не понаслышке, но в дурных чертах характера он мог посоревноваться не то что с Эйнштейном, а, может быть, и с самим Эдисоном.

Как вопросы о смысле жизни и первичности духа являются главными темами философии, так, наверное, ключевыми вопросами физики являются вечный двигатель и антигравитация. Работы Казимирова были связаны как раз с последней. Началось все с подробного изучения наследия великого физика Теслы. Именно его электромагнитная индукция и послужила толчком к научным изысканиям Аркадия Юльевича.

Наверное, можно подумать, что раз пятьсот лет живу на свете и перевидал всякого, я должен разбираться и в физике – но, увы, современный старшеклассник даст мне сто очков вперед. Поэтому, хотя в петрофильме и фигурировали какие-то схемы, приборы, цифры – суть я понял мало. Но ликующий Казимиров, бегающий по своему кабинету, кидающийся с объятьями на сотрудников и целующий взасос лаборантку – отнюдь не жену, кстати, – все это говорило о том, что в жизни главного героя случилось что-то очень хорошее и значимое.

Нет, антигравитационный двигатель они, как я понял, не создали. Казимиров энд компани открыли новый вид энергии. Об этом ученый и рассказал на научной конференции в своем институте. Данная энергия обладала двумя чудесными свойствами: безграничный ресурс и малозатратное получение. Иначе говоря, дешево и много! Это то, что я уяснил своими куриными – в вопросах физики – мозгами. А вот после конференции петрофильм уже шел не обрывками, а довольно подробно. Порой картинки не было, только голоса совещающихся ангелов.

– Что там, Аврелий, как близко он уже к окончательной формуле? – Как я потом понял, это был голос старшего куратора проекта «Казимиров».

– Вчера его работа закончена, – невеселым голосом ответил другой ангел.

– Гадство… – не по-ангельски отреагировал главный… – Уже опубликовал?

– Пока нет, Прокул, – все так же невесело отвечал Аврелий, – но через две недели он едет в Москву на научный симпозиум. Тема его выступления уже обозначена как «Гравитационное поле Земли и его роль в получении доступных видов энергии». Также готовит документы на патент. Этого уже не скрыть, Прокул.

– Как же мы с тобой допустили-то?.. – не то упрекал, не то просто размышлял вслух главный.

– Прокул, ты знаешь, делали все, что могли… Все средства использовали, чтобы отвлечь от этой работы или перенаправить поиск в другом направлении. Бесполезно.

– Да, я знаю, знаю.

Вновь побежали кадры с радостным Казимировым: вот он что-то празднует с коллегами, вот он – наконец-то – в магазине одежды, костюм себе новый покупает, вот он с женой в театре. В новом костюме. В белом. Ну, он так решил. На фоне этих и подобных кадров звучит следующий диалог.

– Приветствую вас, Прокул и Аврелий. В общих чертах обстановку на сегодня знаю. Главный вопрос, кто-нибудь изучал возможные последствия?

– Да, Феофан, – теперь уже грустным голосом отвечал руководитель проекта Прокул.

Вновь пошел видеоряд. На полигоне проводится испытание новой бомбы. Как я понял, советской. Взрыв, кстати сказать, совсем не такой разрушительный на вид. Но потом, как в современных компьютерных имитациях, показан срез земной коры. Только тут я вижу, что съемка документальная. И это притом, что это будущее так и не наступило, к счастью. Верхние слои земной коры – после взрыва магнитной бомбы – приходят в движение, деформируются, появляются большие трещины. Вновь показан полигон – он содрогается как при сильном землетрясении. Следующий ракурс – с высоты птичьего полета: появляются большие разломы, падают деревья, выворачивая корнями землю, землетрясение продолжается и даже усиливается. «Петрокамера» поднимается еще выше – цунами, активизируются вулканы Южной Европы и Дальнего Востока. Нарезка из теленовостей различных мировых СМИ: перекошенные лица и выпученные глаза телеведущих, бегущие строки про советскую агрессию, видеокадры с огромными волнами цунами, накрывающими целые города, и толпы людей, бегущих по трясущейся земле от вулканической лавы… Далее видеосъемка полномасштабной ядерной войны.

– Понятно, – сказал Феофан. – Вероятность подобного развития событий?

– Высокая, – ответил Аврелий, – по нашим расчетам, не менее семнадцати процентов. В случае если испытания бомбы совпадут с очередным обострением между Штатами и Советами – вероятность вырастает до сорока восьми процентов.

– Как-то пробовали отвлечь?

– Тысячу способов. Появление старых друзей, любимых – в прошлом – женщин, две новые студентки в его вкусе…

«Ого, да у них иногда методы совсем как наши», – подумал я.

– …другой институт звал его на должность декана с двухкратным повышением зарплаты, американцы выходили с предложением сотрудничества по антигравитации… Все зря. Ни на что не клюнул. Даже споить пробовали, чтобы как-то отвлечь… Все лучше…

– Ну, это вы уже зря, ребята, – отреагировал Феофан, – мы все-таки не демоны…

– Все равно ничего не получилось, – вступился за своего подопечного Прокул, – Казимиров работает, как оглашенный. Ничего и никого вокруг не видит…

– Ясно. Тогда делать нечего.

Долгая пауза, в течение которой я опять вижу эпизоды из текущей жизни Казимирова – на этот раз малозначимые – и слышу негромкие закадровые переговоры Аврелия с Прокулом. Они явно ждут чего-то.

– Разрешение получено. Велено тщательно продумать компенсационное воплощение.

Что такое «компенсационное воплощение», я прекрасно знал. Если какому-то человеку в жизни пришлось претерпеть многое – и не за грехи, а по стечению обстоятельств (например, концлагерь), то часто ему дают в следующей жизни родиться совсем в других – гораздо более комфортных – условиях. Вас удивит, например, что некоторые миллиардеры из списка Форбс в прошлой жизни были нищими. Но не крали, не завидовали. Это важно.

– Да, это уже продумано, – сказал Прокул. – Через пятнадцать лет он может родиться в одной хорошей семье, в Швейцарии. Полная семья, хорошие и очень состоятельные люди. Больших катаклизмов не просматривается до самой старости. Если только сам не напортачит.

– Чем, вероятнее всего, там заниматься станет?

– Девушка, на которой женится позже, будет жить с ним по соседству. Вместе с детства будут увлекаться флорой и фауной – жучки, травинки, цветочки… Скорее всего, биологию и выберет как профессию. Будет сотрудничать с «Гринпис». Позже, возможно, даже возглавит.

Описания Прокула сопровождаются коротким фильмом, демонстрирующим сказанное. Пузатый малыш в детском креслице, светловолосая молодая мама, подбирающая с детского подбородка ложечкой ту часть пюре, которая не улеглась у малыша во рту; потом такая же блондиночка лет семи – на маму его, кстати, очень похожая – копается вместе с ним в цветочной клумбе: не иначе как ловят жука какого-нибудь или семечко сажают… Снаружи показан их семейный дом… Вполне приличный особняк, надо сказать. Папа, возвращающийся откуда-то на дорогом двухместном авто черного цвета. Вот главному герою лет четырнадцать – он в спортивной форме и с баскетбольным мячом в спортзале среди других таких же пацанов. Ну и так далее.

– Проследите, чтобы все бумаги сгорели, – сказал Феофан.

– Да он всегда их носит с собой. Никогда не расстается со своим портфелем, – ответил Аврелий.

– Кроме Казимирова, кто-то способен восстановить результаты его трудов?

– Нет, – хором ответили Аврелий и Прокул. – Казимиров очень скрытен в этом вопросе. Даже среди его лаборантов никто не знает полной формулы, – продолжил Аврелий, – и нет ни одного, кто способен воссоздать всю картину без его записей.

– Это хорошо, – сказал Феофан. – Что жена и сын?

– У Лилии есть шанс на повторный брак. Года через четыре. Вероятность довольно большая. Бывший аспирант Казимирова. Сейчас работает в Латвии. Скорее всего, переедут туда. Сыну будет нелегко к многому приспособиться, но мы будем следить и помогать.

– Понятно, – в эфире на короткое время повисла тишина, а видеоряд из жизни швейцарской семьи сменился другими кадрами. Лилия, в каком-то смешном чепце, сидит на лавочке, возле маленького домика, щедро обсаженного цветами. На руках у нее младенец. Подросток – видимо, Казимиров-младший – возвращается из школы, с размаху портфелем толкает калитку ограды и так далее.

– Согласовано, – произнес Феофан, а Прокул и Аврелий не сказали ничего, только кто-то из них глубоко вздохнул.

Далее я вижу салатовый «москвич» Казимирова. Вечер, дождь, мокрая дорога. Казимиров один, но очень весел, видимо, даже подшофе. Дорога идет вдоль лесопосадки, потом поворачивает и дальше пролегает над склоном. Именно на этом повороте на полном ходу в автомобиль Казимирова врезается бордовый «КамАЗ». От толчка «москвич» кубарем катится по склону. Дальше взрыв и столб черного дыма.

«Да, ребятки, – помнится, подумал я, досмотрев петрофильм, – вам тоже приходится решать непростые задачки – не только нам».

* * *

Как совсем недавно Черному троллю не терпелось поскорее начать Великий поход, так сейчас ему хотелось поскорее добраться до эльфов. Как совсем недавно в нем клокотала ненависть, требующая жертв, так сейчас, столь же нетерпеливо, но совсем других жертв требовала его совесть. Тролль хотел получить искупление как можно быстрее, поэтому он обернулся могучим черным жеребцом и помчался. В образе темного дыма он нередко облетал окрестности, удаляясь порой довольно далеко от родной пещеры; поэтому тролль приблизительно знал, где находится Гровенгридль. Эльфы-разведчики, которые только-только обосновались на деревьях и приготовились немного отдохнуть от утомительных поисков тролля, были немало удивлены, когда вдруг из пещеры выскочил вороной красавец и умчался прочь. Они прибыли пешими: так гораздо проще прятаться, хотя и намного тяжелее преследовать, но именно этим им и пришлось заняться, так как сразу было понятно, кто скрывается под обликом черного коня.

Скогур-Норти велела выдвигаться за черным жеребцом, а сама, обернувшись лесным голубем, полетела вперед.

Тот, кто приносит смерть, скакал день и ночь напролет, изредка делая остановки, чтобы попить воды из лесного ручья или лужи. На заре нового дня он доскакал до холма, с которого открывался отличный вид на окрестности и было рукой подать до Гровенгридля. Однако внимание тролля привлек не густой эльфийский лес по правую руку, а каменная крепостная стена слева. До этой крепости было, навскидку, полдня пути, если двигаться пешим ходом, но острым зрением тролль увидел многое из того, что происходило внутри крепостного двора.

Никакого замка, дворца или других основательных строений за каменной стеной тролль не обнаружил – только двор и множество низкорослых зданий, похожих на казармы. Также там виднелись какие-то массивные деревянные устройства. Вокруг них суетились гоблины. Они как маленькие черные точки на таком расстоянии – трудно разглядеть, что именно делают, но двигались они стремительно, чем привлекли внимание тролля.

Тот, кто приносит смерть, многое знал о гоблинах: до того, как он очнулся от своей ненависти, тролль рассматривал их как будущих соратников, а точнее, исполнителей его темной воли. Знал он и о том, что гоблины много веков воюют с эльфами и гномами, причем с первыми много чаще. Не дает покоя уродливым злобным существам свободолюбивый нрав длинноухих, хотя, если разобраться, ни гоблинские военачальники, ни сам король Хлубрд Суровый уже не могли бы вспомнить, в чем именно причина их постоянных войн. Просто с молодых когтей каждый гоблин знал – эльфы враги, надо их ненавидеть, а когда вырастешь – убивать. Между эльфами и гоблинами со времени основания Гровенгридля было уже пять войн. Из них три крупные. Что-то подсказывало троллю, что гоблины вновь собираются воевать – деревянные устройства очень походили на камнеметальные орудия.

Надо добавить, что в последнее время с троллем происходило что-то странное: в его памяти всплывали события, лица, названия, места, которых он не мог помнить, так как не сталкивался с ними в жизни. Тролль решил, что все это сны, и знание о назначении катапульт он списал на одно из таких сновидений.

«Что ж… Если они готовятся к войне, то, скорее всего, с эльфами. Вот мне и представилась возможность хотя бы немного отплатить за убийство старика художника», – подумал тролль, вновь обернулся жеребцом, но каурым, чтобы не так выделяться среди пожелтевшей осенней травы, и помчался к гоблинской крепости.

«Чертов тролль, – злилась Скогур-Норти, которая летела горлицей за ним всю дорогу, а сейчас стояла на холме, на том самом месте, где только что был ее преследуемый, – надо предупредить эльфов, что проклятый убийца решил объединиться с гоблинами. Иначе что бы ему там делать? Если нападать, так Гровенгридль отсюда намного ближе. Да и вряд ли бы мерзкий тролль сначала напал на себе подобных. Они ему роднее».

Теперь у ведьмы появилось сразу несколько задач. Во-первых, послать кого-нибудь из Гровенгридля навстречу своему отряду, который еще сутки будет добираться сюда пешим ходом. Во-вторых, как можно скорее предупредить Нертус и Барди о том, что проклятый тролль, скорее всего, выступит против эльфов вместе с гоблинами, у которых, судя по донесениям разведчиков, и так уже все готово к войне. В-третьих, это, конечно, будет решать королева, но Скогур будет настаивать на том, чтобы вновь обратиться за помощью к ригельцам. Без них им не одолеть Черного тролля и войско гоблинов.

– Ты хочешь, чтобы мы, только что став причиной смерти того юноши, вновь просили их о помощи? – спросила Нертус, выслушав ведьму.

– Он был воином, – сухо ответила та, – и знал, на что идет. Такова проклятая служба – или ты убьешь, или тебя. Тем более та куча золота, которую ты послала его матери, хоть и не успокоит ее, должна снять с тебя чувство вины!

– Что ты несешь? – устало сказала Нертус. – Это никак…

– Не будем о прошлом. Поговорим о будущем. Ты думаешь, что когда гоблины сожгут чертов Гровенгридль, они остановятся? Не лучше ли объединиться сейчас пока не поздно? Мы не услугу у них просим, мы хотим, чтобы они стали биться с нами плечом, черт возьми, к плечу против общего врага.

– Звучит убедительно, однако… – начала было Нертус, но Скогур-Норти сделала шаг к королеве, сидящей на ступеньке тронного пьедестала в Зеленом дворце, и подняла руку, давая понять, что не договорила еще нечто важное.

– И гномы.

– Что?! – Нертус резко встала. Даже для всегда сдержанной королевы были запретные темы. Сотрудничество с гномами – была одной из них. – Ты хочешь просить помощи у подземного народа? У наших заклятых врагов?

– Нертус, – примирительным тоном сказала эльфийская колдунья, – в последний раз эльфы воевали с гномами почти пятьсот лет назад. Мы торгуем с ними, делимся сведениями, полученными от разведчиков…

– Это другое, Скоги! – Если обычно принято говорить «сорвалась на крик», то Нертус сейчас сорвалась на шепот. Но это был шепот, который громче крика. – Гномы всегда были нашими врагами. Им ни в чем и никогда нельзя доверять. В конце концов гном всегда обманет – так говорили наши отцы.

– А их отцы то же самое говорили про нас! Нертус, я не предлагаю целоваться с проклятыми гномами! Я предлагаю позвать их, чтобы вместе остановить чертова тролля. Или ты думаешь, черный туман не проникнет в их дурацкие подземные города?

– Может быть, ты права… – Нертус вдруг успокоилась и вновь опустилась на ступеньку. – Я должна посоветоваться…

– Давай, давай, – перебила ее Скогур, – собери чертов альтинг, там тебя спросят, почему ты до сих пор еще королева… Сколько времени дал вам этот мерзавец? Месяц? А осталось?

– Пять. Пять дней. Но Эки мертв и теперь уже все равно…

– Делай, как знаешь, Нертус. Ты королева. Я же пойду предупрежу Барди, что эльфы, которых он отрядил со мной, вернутся завтра.

– Стой, Скоги… – тихо сказала королева, – ты права, надо сделать так, как говоришь. Лети к ригельцам, а гномам я отправлю письмо. Не хочу к ним ехать.

– Молодец, – Скогур подошла и по-простецки хлопнула Нертус по плечу, – правильно решила. Эккеворт бы гордился. Только не затягивай, сама знаешь, пока чертовы гномы не соберут свой дурацкий совет девяти старейшин, ответа мы не получим.

– Хорошо, – устало улыбнулась Нертус, – потороплюсь. И еще, Скоги, – она взяла подругу за локоть и посмотрела ей в глаза, – про смерть Эки пока никто не знает, кроме нас?

– Ну, если ты не проболталась, то я держала рот на замке, – ответила колдунья.

– Вот и хорошо… И не надо… Пока. Через несколько дней все всё узнают.

* * *

Второй из запомнившихся мне сюжетов, был связан с английским пареньком по имени Клиффорд. Сначала, как и в других петрофильмах, была дана краткая предыстория жизни этого юноши, которому ко времени ангельского вмешательства стукнуло семнадцать. Дело было в тысяча девятьсот восемьдесят втором.

Клифф из семьи со средним достатком, но отношения между родителями, как я понял, непростые. Папа – рок-музыкант, не изменяющий рокерским принципам и после сорока, мама – преподаватель в музыкальной школе, благополучно и вовремя переболевшая роком, а сейчас уже мечтающая о домашнем уюте и надежном плече. Плечо же это, вместе с его хозяином, каждый вечер пропадает в баре или на рок-тусовке, а нередко и вовсе используется в качестве опоры для чужих женских голов.

Братьев и сестер у Клиффа нет, что дополнительно осложняет жизнь как сыну, так и матери. Ему, потому что мама не может переключить свою – порой навязчивую – заботу на кого-то, кто более, чем он, в этой заботе нуждается, а ей – потому что маленький ребенок, безусловно, стал бы отдушиной в мире окружающего ее мужского равнодушия. Клифф не то яблоко, что упало от дерева далеко, – музыкой он увлекается, отлично играет на гитаре – хотя ни мама, ни папа не владеют этим инструментом: она преподает фортепиано, а отец – ударник. Но к тому времени, о котором идет речь в петрофильме, Клифф забросил гитару, ему сейчас не до музыки.

Дальше шел калейдоскоп кадров, дававших понять, какую роль в будущем Клифф мог сыграть для человечества. Казалось бы, ничего особенного – паренек станет знаменитым рок-музыкантом, коих в Великой Британии пруд пруди. И даже очень знаменитых. Плюс-минус Фил Коллинз или Стинг, например – какая, казалось бы, разница? А разница есть.

Тут надо сказать нечто важное – мы и ангелы боремся и за обычных, ничем не примечательных людей, не влияющих на судьбу планеты и ее обитателей. За каждую душу боремся. Так и должно быть – любая душа должна расти и развиваться. Но если человек может как-то ощутимо повлиять на свое поколение, стать, например, известным писателем, большим политиком, великим ученым, – за таких людей белые и черные бьются, что называется, не на жизнь… Здесь уже не за одну, отдельно взятую душу идет борьба, а порой за целое поколение. Да что далеко ходить – взять хотя бы историю со стариком Беном. Причем не всегда мы – черные то бишь – боремся против такого человека. Зачастую наоборот: иной «глашатай» поколения нам только на руку. Вот, кстати, не могу понять, как наши дали слить Казимирова. Наверное, светлые обменяли его на кого-то. Но это уже не мой уровень менеджмента.

Итак, Клиффу семнадцать, и он влюблен. И, как это нередко случается, не взаимно. Год назад, после концерта в захудалом баре с участием их рок-группы с броским названием «Shot in the future» – фронтмен, понятное дело, Клифф – к нему подошла очаровательная, миниатюрная шатенка и предложила дружить. Что они и начали делать буквально в ту же ночь. Как оказалось позже, Мэри была своеобразной коллекционеркой. Очень влюбчивая шестнадцатилетняя девочка не искала долгих отношений – искала кратких, но запоминающихся встреч. Ей нравились: рок, патлатые парни с гитарами и не нравилось однообразие. Это было недолго, через пару лет Мэри влюбится и, увы, так же несчастливо, как и Клифф в нее, но это будет уже за кадром данной истории.

Мэри не была красавицей или ребенком богатых родителей, не обладала ничем примечательным, кроме озорного нрава, покладистого характера и легко покладистого тела. Но было в ней что-то – какой-то другой мир, прячущийся за стеклянными глазами фанатки «бойс-бендов». В России – я это знаю, так как моя адская работа, по большей части, связана с этой страной – подобных фанаток называют жабами. Но что-то заставляло думать, что Мэри не жаба вовсе, а сама царевна-лягушка. В английском варианте, наверное, королева жаб.

И Клиффорд запал. Она не была у него первой, но стала настоящей. Он искал с ней встреч – и на его бедную голову – порой удачно. Он парил в облаках блаженства для того только, чтобы каждый раз больнее падать на землю, сталкиваясь с реальностью – она его не любила.

Какой выход напрашивается для неокрепшего юноши, который несчастливо влюблен, постоянно торчит в молодежной рок-тусовке и к тому же, как любой творческий человек, восприимчив и раним? Что излечит его истерзанную душу? Во всяком случае, что поможет ему отвлечься? Правильно – продукция компании «Дьявол и сыновья»: наркотики, алкоголь, беспорядочные половые связи. А за этой цепочкой следуют: ранний алкоголизм, наркомания, венерические заболевания и еще большее самоугнетение. Но это уже не относится к непосредственным продуктам Преисподней, это бесплатный дополнительный бонус. Именно в такую цепочку и попал несчастный Клифф, что было показано в петрофильме очень внятной нарезкой из постельных сцен, малолюдных, но многоградусных застолий, шприцев, таблеток и снова шприцев и таблеток, но уже в руках медиков. Все это под околомузыкальный грохот группы с символичным названием «Выстрел в будущее».

Помнится, я еще подумал тогда: «Если он не перестанет играть такую музыку, буду надеяться, что ангелы его не спасут».

Но борьба в нем все-таки шла – между его внутренними ангелами и демонами. Так прошел год. Попасть в зависимость от наркотиков он не успел. Спиться тоже. Сработал какой-то внутренний тормоз. Да и лечение от триппера его несколько встряхнуло. Но чувство к Мэри все еще было живо, хотя со времени их последней встречи прошло несколько месяцев. И Клиффорд впал в депрессию. Он перестал ходить в колледж, дни напролет сидел дома, писал мрачные стихи, бренчал на гитаре, пил прописанное ему успокоительное и много спал. Друзья постепенно перестали звонить, родители тоже оставили в покое – у них своих забот хватало, так как мать подала наконец на развод.

Разумеется, весь видеоряд петрофильма сопровождался переговорами ангелов, курирующих Клиффа, но там не было ничего примечательного. Простое обсуждение текущих событий и фактов, попытки на что-то повлиять. Правда, в один из очень тяжелых дней ангел пришел к юноше в гости. Он ничего не сказал, просто сел на край больничной койки Клиффа и взял его руку в свою. Ангел, судя по петрофильму, был самый настоящий – могу подтвердить: свечение, эфемерность, лик, исполненный искреннего сострадания. С медбратом не перепутаешь. Это было ранним утром, и, как всегда в подобных случаях, подопечный долгое время после этого не может понять: сон то был или явь. Но это сработало. Думается, после выписки из больницы именно этот визит удержал Клиффа от дальнейшего приближения к алко-наркообрыву. Но оказалось, что это была пиррова победа.

Осенью восемьдесят третьего Клифф решил умереть. Он давно уже выбрал способ – в двух кварталах от его дома размещались несколько корпусов заброшенной бумажной фабрики. Главное здание с серыми стенами и пустыми глазницами окон было достаточно высоким, чтобы, упав с него, разбиться наверняка. Одна из стен этого строения выходила в маленький внутренний дворик, образовавшийся между гаражами и стеной другого корпуса фабрики. Клифф не искал посмертной популярности – как ни странно для человека его возраста, он не мечтал разбиться на глазах у толпы, тем самым выразив подростковый протест в адрес слепоглухонемого мира. Он хотел упасть туда, во внутренний дворик, и юношу вовсе не смущало то, что найти его бездыханное тело могут не сразу. Почему не таблетки или те же наркотики? Передоз – чем не путь в мир иной? Маршрут довольно популярный. На этот вопрос Клиффорд не мог ответить и сам, но после недавних событий при словах «наркотик» или «лечение» у молодого человека начинали мелкой дрожью трястись руки и учащенно биться сердце. Клифф решил именно разбиться.

Было шесть утра. После бессонной ночи юноша проник через разбитое окно внутрь заброшенного здания, поднялся по грязным пролетам на последний этаж, потом, по лестнице, на чердак. Он был закрыт, но Клифф хорошо подготовился и припасенной отверткой отковырнул проржавевшую петлю. И вот он уже на крыше.

Эфир разрывался. Ангелы, которые допускали такое решение Клиффорда только теоретически, перебивая друг друга, искали выход.

– Что он собирается делать? – спрашивал один, хотя по паническому тону было понятно, что он прекрасно знает ответ.

– По-моему, он собирается сброситься с крыши! – отвечал другой, не менее взволнованный.

– Что делать будем? Запросим рекомендацию? – предлагал первый.

– Какую рекомендацию?! Когда?! Он через несколько минут полетит вниз! Ты получишь свою рекомендацию, когда его уже можно будет соскребать с асфальта.

– Кто у нас есть на местах? В ближайшем районе есть кто-то? – почти кричал первый.

«На местах» – этот термин используем и мы, он означает присутствие кого-то из демонов или ангелов среди людей в облике человека.

– Паисий рядом! – вспомнил второй. – Вызывай Паисия! Пусть бежит, хоть что-нибудь сделает!

На счастье, готовность Клиффа к прыжку была не столь велика, чтобы сигануть сразу же, как только поднялся на крышу. Он вынул из кармана клочок бумаги, достал огрызок карандаша и стал что-то писать. Видимо, это было важно.

– Паисий сказал – пятнадцать минут, – это снова был голос первого ангела.

Со стороны второго последовало ругательство, которое в английском обозначает сексуальный контакт.

– …почему так долго?!

– Потому что, знаешь ли, он сейчас без крыльев! – ответил второй.

Когда Клиффорд дописал, он аккуратно сложил вчетверо свое маленькое бумажное послание, сунул его в карман и встал…

– Фак… – грустил второй, – такую девчонку ему нашли… Влюбился бы на сто процентов! Уже этим вечером познакомиться должны были! Все его заморочки как рукой бы сняло… Все напрасно…

– Может, знамение какое пошлем? Молнию там шаровую… Или голубь белый пусть ему на голову сядет? Потом оправдаемся как-нибудь перед старшим, – креативил первый ангел.

– Валяй! – ответил второй. – Только вряд ли успеешь… Он уже…

Клиффорд глубоко вздохнул и посмотрел вверх. Неожиданно с тормозным свистом в тупичок влетел двухместный белый «Порше», из которого выскочил темноволосый парень.

– Где он?! – Это был новый голос, и, как я понял, принадлежал он как раз владельцу авто.

– Сверху! – хором крикнули оба ангела. – Но не беги к нему – не успеешь, – добавил первый.

Темноволосый посмотрел вверх, увидел Клиффа и стал быстро оглядываться – видимо, искал хоть что-то, что могло ему помочь. Кроме старой метлы, прислоненной к гаражу, не было ровным счетом ничего. Тогда владелец «Порше», одетый – хоть и наспех – в дорогой костюм, который, видимо, собирался надеть на работу, схватил метлу и стал энергично мести в том месте, куда должен был рухнуть Клиффорд.

– Что ты делаешь, Паисий? – спросил второй.

– Убираю, мать его, вашу лажу! Что делаю? Что попало! Есть предложения?!

– Гениально, Паисий! Только крикни ему! Пусть он увидит тебя! – воскликнул первый.

Но этого не понадобилось – звук шумно шаркающей по асфальту метлы и так уже привлек внимание Клиффа. Если бы не состояние юноши, увиденное показалось бы ему забавным – на пятачке десять на десять футов некий хорошо одетый сэр с остервенением вычищает метлой асфальт, будто пытаясь не подмести его, а содрать. Тем не менее прыгать на голову другому человеку Клифф не собирался. Он решил подождать.

– Отменяй голубя, – сказал второй ангел, – напугает еще…

Клиффорд решил, что просто переждет эту уборку. Ну, сколько можно подметать такой крохотный участок? Минуту, две. Однако прошло десять, у Паисия – этого, конечно, юноша видеть не мог – под мышками и на лбу уже выступил пот, а прекращать свой трудовой подвиг темноволосый ангел и не собирался. Шшшарк, шшшарк, шшшарк, говорила метла, будто выметая из судьбы юного музыканта сей опрометчивый шаг.

Восточная и западная стены здания примыкали к другим корпусам фабрики. Их крыши были слишком близко, чтобы, прыгнув на них, разбиться. Оставалась южная сторона, которая выходила прямо на улицу. Клиффорд, смирившись с тем, что уборка бесконечна, перешел к южному краю крыши. Было уже начало восьмого – по дороге шуршали авто, пешеходов тоже хватало, а делать из своего самоубийства шоу Клифф не хотел. Возможно, если бы он приготовил этот шаг как последнюю акцию протеста – имело бы смысл погибаом самом месте, где оно когда-то билось, не было сил. Этому научаешься с возрастом, но Клифф был еще слишком юн.

Была еще одна причина, делавшая невозможным прыжок с южной стороны фабричной крыши. В пяти футах от здания росли деревья, и вероятность падения на одно из них, а не на асфальт, была очень большой. Оставаться инвалидом не входило в планы юного самоубийцы.

Клифф вновь вернулся к северному краю, надеясь, что уборка закончена. Но нет, она продолжалась, и с тем же усердием. Паисию – к слову – рубашку потом пришлось выжимать, а брюки просто выкинуть.

Сначала Клиффорд разозлился. Еще через пару минут пришло любопытство.

«Да что у него случилось-то? Наверное, убил кого-нибудь ночью, труп увез, а теперь следы крови отчищает? Так шампунем и тряпкой, может быть, лучше было бы?» – размышлял Клифф, читавший кое-что из Агаты Кристи и Конан Дойла.

Молодой человек сел на край крыши, свесил ноги и стал ждать. Понятно, что все его действия активно обсуждались ангелами. Суть этих переговоров можно выразить двумя фразами: «Что это он делает?» и «Давай, давай, Паисий, не останавливайся».

Наконец Клиффу стало просто смешно. Он взирал с десятиэтажной высоты на усердного дворника и хохотал, что очень мало походило на горький смех самоубийцы. О прыжке в никуда речи уже не было.

Вдоволь насмеявшись, несостоявшийся самоубийца спустился вниз тем же путем, каким ранее поднялся, и направился домой. Когда он зашел в тупичок, чтобы взглянуть в глаза экстравагантному дворнику на «Порше» и поинтересоваться о причинах столь тщательной уборки, на пятачке уже никого не было. Ни самого владельца, ни его белого «Порше». Лишь к гаражу прислонена истерзанная метла.

Мать Клиффорда недавно уволилась из музыкальной школы и решила давать частные уроки. Вечером того же дня, когда сорвалось самоубийство, в дом Клиффа обучаться игре на фортепиано пришла первая ученица. Очаровательная девушка. Стоит ли говорить, что эта была именно та девчонка, о которой говорили ангелы, и что она смогла очень быстро вытеснить из памяти юного музыканта не только Мэри, но и весь последний несчастливый год?

Может возникнуть вопрос: а как же свобода воли, о которой так много говорилось? Ведь и в случае с Казимировым, и в случае с юным музыкантом Клиффом ангелы активно вмешивались и влияли на эту самую свободу воли. Нет. Светлое братство не повлияло на выбор, который сделал Казимиров. Да, оно хотело отвлечь его от конкретного исследования, переманить, даже подкупить более высокой зарплатой в другом институте, но не запрещало ему заниматься тем, чем он хотел. Да, его пришлось устранить, потому что открытие Казимирова могло уничтожить планету, но жизнь и смерть человека далеко не всегда являются объектом его воли. Не может человек решать, когда ему жить, а когда умереть. Даже когда, как он думает, что может это делать, это далеко не всегда так. Клиффорд не даст нам соврать. Хотя в его случае выбор все-таки был – ну прыгал бы себе на тротуар между деревьями, если уж так приспичило. Голуби да шаровые молнии? Эка невидаль! Отмахнись и ныряй!

Покинув – через безмыслие – пирамиду с петротекой, я быстро нашел Шунья Цзы, который разговаривал с группой людей, одетых по-среднеазиатски: в тюрбаны и расшитые халаты. Заметив меня, старик низко поклонился собеседникам и направился в мою сторону.

– Что скажешь, уважаемый демон Демьян? Нашел ли ты то, что искал?

– Да, большое спасибо. Очень поучительно.

– Очень рад, – сказал Шунья, – могу ли еще чем-нибудь помочь тебе? Может быть, появились новые вопросы?

– Только один. Я видел, что ты сейчас беседовал с какими-то представителями Средней Азии или, может, Ближнего Востока. А кто сюда, в рай, попадает чаще – мусульмане, христиане, буддисты?

– О! – почему-то очень обрадовался мой собеседник. – Совсем нет такой системы, совсем, уважаемый Демьян! Среди нас есть и представители больших религий и каких-то малоизвестных учений, о которых ты даже не слышал. Есть и те, которые пришли своим собственным путем. Вот, взгляни на эту пирамиду, – он указал мне рукой на самую большую из всех. – Когда ты находишься на ее вершине, тебе все равно, по какой из ее граней ты поднимался. Они все сливаются в одно. А пока человек карабкается по одной из плоскостей наверх, то другие грани не видит вовсе, полагая, что верный путь один – его собственный. А путей к вершине много! – радовался Шунья Цзы.

– Лучше не скажешь, – кивнул я.

– Очень рад, что тебе у нас понравилось, уважаемый демон Демьян! Прощай и кланяйся Люциферу.

Я вызвал портал и вернулся в Преисподнюю. В гостях, как говорится, хорошо, а дома, будь он трижды проклят, лучше.

* * *

Когда до гоблинской крепости оставалось несколько сот шагов, тролль сбросил облик коня и темным облаком проник внутрь, просочившись сквозь воротные щели. Так и есть: всюду казармы, а большие деревянные орудия – катапульты и баллисты. Черный тролль уже встречал гоблинов до этого. Чаще всего в лесу. Как-то раз, когда был голоден, даже пообедал одним из них. Мясо гоблина жесткое и жилистое. Тот, кто приносит смерть, это запомнил.

У гоблинов довольно длинные уши, выразительные, будто вырезанные из куска древесины, черты лица, невысокий относительно человека рост. А также несуразно длинные руки, слишком широкие плечи, короткие и кривые ноги. Кожа коричневого цвета, грубая и толстая, как свиная. Широченные рты, слегка приплюснутые головы, далеко посаженные злые глазки. Обожают воевать, хотя и трусливы. В их понимании война – внезапное нападение толпой на одного. Одеты всегда, как дикари с каких-нибудь далеких островов – что нашли, отобрали, захватили, все цепляют на себя. То же касается и оружия. Поэтому если эльфы чаще всего держат в руках лук или короткий меч, гномы – щит, топор или боевой молот, то в лапах гоблина может оказаться буквально все что угодно: дубина, длинный меч, копье, арбалет или просто огромный нож. Если встретите в лесу гоблина, то, во-первых, он никогда не будет один, оглянитесь – за кустами притаились еще пятеро. Во-вторых, можете не сомневаться, если вас меньше и вы слабее – они нападут, если же вы хорошо вооружены и не одиноки – постараются не попасться вам на глаза. Можно сказать с уверенностью, если однажды вы будете гулять по лесу и встретите одинокого гоблина, который не убежит, но и не махнет рукой собратьям, знайте, вы перегрелись на солнце или перепутали сыроежку с мухомором – так как такого не бывает. И лишь когда дело касается эльфов кривоногие человечки забывают о трусости. Нет, они не пойдут вдвоем на целое войско, но при внешнем равенстве сил обязательно будут сражаться.

Именно таких существ и повстречал Черный тролль за крепостной стеной – в грязном и пыльном внутреннем дворе с неуклюжими казармами и убогими хозяйственными строениями. Эту священную для себя землю гоблины называют не иначе как королевством.

Сразу стало понятно, что гоблины готовятся к битве – во дворе шла настоящая военная подготовка. Отрабатывались приемы защиты и нападения мечом, копьем и палкой. Велась прицельная стрельба по мишеням из коротких луков и арбалетов. Несколько гоблинов копошились в пыли, видимо, тренируя борцовые навыки. Во всем этом действе тролль – который, чтобы не выделяться, тоже принял облик гоблина – не заметил какой-либо системы. Казалось, каждый рубит и стреляет во что горазд. Но, наверное, какая-то система в этих упражнениях все-таки была, так как несколько гоблинов с важным видом расхаживали между дерущимися, покрикивали на них и давали указания. Эти командиры отличались от обычных солдат не только внешним видом, но еще и тем, что все время бренчали во время движения – будто связка амбарных ключей. Все потому, что они были обильно обвешаны разными безделушками и причиндалами типа бус, клыков на нитях и колец в ушах.

– Эй, разгильдяй! Вставать в строй и драться! – крикнул троллю один из таких нарядных.

Тролль постарался затеряться среди дерущихся – отрабатывать приемы сегодня явно не входило в его планы. При желании он и так уложит всех вокруг в одну аккуратную поленницу. А вот есть хотелось – день и ночь скакать без остановки тоже силы нужны.

И тролль, черной тенью просочившись в погреб под общей трапезной, нашел себе кое-что из съестного. Хотя человеку это сделать было бы непросто – сушеные степные крысы и ящерицы, вяленые летучие мыши и другие подобные деликатесы не у многих вызовут аппетит.

Тот, кто приносит смерть, задумал пересидеть в погребе до поздней ночи, а уже в темноте напасть. Когда стемнело, гоблины разбрелись по казармам, и все стихло – точнее, ругань и лязг мечей, сменились многоярусным храпом. Тролль покинул свое укрытие. В казармах гоблины спали вповалку прямо на земляном полу – ничего подобного мебели, конечно, не было и в помине. Разве что у короля и военачальников – тролль их тоже навестил – имелись в наличии грубо сколоченные столы и топчаны.

Сначала он хотел передушить спящих. Потом подумал, что это слишком хлопотно, и решил их сжечь – угли в большом огнище, на котором гоблины варили и жарили, до сих пор не потухли. Но потом Тот, кто приносит смерть, отказался и от этой мысли – казармы были каменными.

Впрочем, если бы Черный тролль и вправду хотел перебить гоблинов, он бы это сделал. Но почему-то не стал. Себе он это объяснил усталостью после долгого пути и отправился спать в приглянувшийся ему погреб, решив, что завтра обязательно всех убьет и продолжит путь к эльфам, чтобы принять искупление.

Гномы ответили на призыв эльфов на удивление быстро – оказывается, их разведчики также, как и шпионы лесного народа, следили за троллем давным-давно. Начать с того, что он поселился в пещере, которая в незапамятные времена, еще когда в девяти деревнях и вправду жили гномы, принадлежала им. Тролль внушал им не меньший ужас, чем эльфам, и они сами подумывали о том, чтобы объединиться с заклятым врагом ради общего дела, а тут – такое предложение! Совет девятерых состоялся в тот же день, а на следующий войско подземного народа выдвинулось к гоблинской крепости. Благо идти было недалеко.

Опасения Нертус в отношении ригельцев тоже не оправдались – гвардейцы и свободные от работы наемники не заставили себя долго упрашивать и также пришли на помощь эльфам. Одним словом, спустя три дня у гоблинской крепости стояло внушительное войско. Больше всего прибыло гномов – почти двенадцать сотен низкорослых бородатых воинов встали лагерем у стен гоблинской крепости. Эльфов прибыло чуть меньше тысячи, а войско ригельцев состояло из восьмисот человек, но, в общей сложности, у врат королевства гоблинов встали лагерем почти три тысячи хорошо обученных и весьма решительных бойцов.

Однако до того, как три войска сошлись в одно под стенами крепости, Черный тролль решил покинуть ее пределы. Это был вечер следующего дня после того, как тролль так и не решился устроить гоблинам большой погребальный костер. Гномы уже встали лагерем, но еще не были замечены нерадивыми гоблинскими часовыми. Тролль также не знал о гномах, а тем более о том, что те установили с четырех сторон крепости по большому металлическому зеркалу, направленному отражающей поверхностью в стену. Тот, кто приносит смерть, дождался ночи, взял большой гоблинский нож и отправился в ближайшую казарму – перерезать глотки нескольким сотням гоблинов утомительно, но другого способа он так и не придумал. И вновь он не смог этого сделать – не смог убить ни одного из злобных уродцев. Ему самому себе было трудно признаться, но он вдруг почувствовал к ним… жалость. А как же служение эльфам? Как же искупление? – спрашивал себя тролль и не находил ответа. Тогда он вышел, стащил в середину двора все осадные орудия и поджег.

Эльфы прибыли, когда костер разгорелся.

– Я смотрю, низкорослики, вы не теряли времени даром! – соскочив с коня, крикнул Барди, обращаясь к гномам, которые тоже с удивлением взирали на гигантское пламя, вздымающееся над крепостной стеной.

– Не болтай вздор, длинноухий, – поприветствовал эльфа Памбли, гномский воевода. – Мы не имеем отношения к этому костру.

– Что ж, тогда, наверное, сам Король Света на нашей стороне! – ответил Барди и дал приказ ставить лагерь.

Лишь тогда проснулись наконец гоблинские часовые. Вообще-то их должно быть четверо, они должны стоять на посту, а не спать на стене, но их было только двое и они спали. Треск и жар огромного костра разбудил одного из них. Он открыл глаза, увидел пожар, вскочил, оглянулся, обнаружил военный лагерь под стеной, потерял равновесие и рухнул внутрь двора. Его крик разбудил еще нескольких гоблинов, а через пару минут уже все королевство стояло на ушах.

Тролль, решив, что пока может ограничиться сожжением осадных орудий, так как этим ощутимо ослабил войско гоблинов, надумал покинуть крепость. Обратившись в темный дым, он хотел испариться, но не тут-то было. Кое-как просочившись сквозь щель в главных воротах, тролль почувствовал, что уперся в незримую стену. Он сразу понял, что виной тому огромное зеркало, установленное прямо напротив врат.

Тогда он перелетел к другой части крепости и постарался улетучиться через верх, но и тут его ждала та же незримая стена. Черный тролль стал торкаться во все стороны, но везде натыкался на преграду, преодолеть которую было выше его магических сил. Даже когда он решил устремиться вертикально вверх – его держали невидимые узы зеркал.

Он был в западне.

* * *

На этот раз наш разговор проходил в боулинг-клубе. Вообще, я заметил, что Люцифер избегал экзотических мест – никаких иных миров или других измерений. Все наши беседы проходили на Земле. Недаром говорят, что он очень привязался к этой планете.

Днем в боулинг-клубах обычно малолюдно, сегодня же было и вовсе пусто. Даже официантки куда-то подевались.

– Как тебе понравилось в раю? Не захотелось перейти на их сторону?

– Я думал об этом, но – нет. Чувствую, что не имею права. Я должен снова пройти человеческим путем. Шаг за шагом. И больше не сорваться в пропасть.

– Хорошо сказано! – сказал Император, неуклюже запуская шар по дорожке. По-видимому, эта игра не была его коньком. – Я думаю, наши с тобой встречи подходят к концу. Поэтому если у тебя остались вопросы – задавай их сейчас.

– Что со мной будет дальше? Смогу ли я вновь родиться человеком и прожить обычную жизнь?

– Об этом как раз позже. Другие вопросы?

– Хорошо. Есть еще один вопрос, который меня давно волнует, – я запустил шар, принесший мне «страйк». Это не разбудило зверя в моем сопернике – Люцифер не выражал ни малейшего азарта или желания побить мой результат – он катал шары, получая удовольствие от самого процесса. Думаю, он ровно так же играл бы и сам с собой.

– Спрашивай. – Император всея Тьмы опустился на пластиковое сиденье и закинул руки за голову.

– Душа… На самом деле мы ведь ее не продаем, когда попадаем сюда? Если душа – это частичка Бога, просто «обросшая» некоторыми временными, личностными качествами, то как она может быть продана или просто даже передана кому-либо?

– Разумеется, – собеседника мой вопрос не удивил, – как может быть продано то, что тебе не принадлежит? Это условность – очередная пугалка для человечества. Та грань, за которую человеку заходить не следует, – нельзя предавать себя и своего Создателя ради чего бы то ни было. Но, как видим, не все внимают этому совету, – он добродушно улыбнулся.

– То есть моя душа все время была со мной? Я с ней ни на минуту не расставался?

– Ну, конечно, – Падший архангел со светлым именем («Люцифер» по-латыни – несущий свет) снова подошел с шаром к дорожке, – разве ты сам этого не чувствовал? Откуда бы у тебя возникли эти тревоги, волнения, поиски выхода из нашей золотой клетки? Не будь у тебя души, ты не мог бы ни мучиться, ни наслаждаться плодами своего грехопадения. Ты не мог бы чувствовать – был бы просто механизмом. Даже у зверей, – повернулся ко мне мой партнер по игре, даже не успев отметить, что его шар тоже выбил «страйк», – есть отблески Божественного начала, пусть и в самой зачаточной форме. Я понятно говорю?

– Да, все вполне понятно, – ответил я.

Надо сказать, во всех наших диалогах с Императором никогда не случалось такого, чтобы я чего-то не понял. Что меня всегда удивляло в разговоре с ним, так это то, что он был как бы обезличен. За исключением того раза, когда он умышленно принял облик костяного демона и хотел меня припугнуть, его манера выражаться была, как бы это сказать, объективно-усредненно-правильной. В его речи отсутствовали излюбленные словечки, особая эмоциональная или интонационная окраска. Она была максимально удобна для моего восприятия. Я не сразу понял, почему. Люциферу не свойственны человеческие амбиции, желание как-то себя выделить, обособить. Он не является личностью в нашем, человеческом понимании. Архангелы настолько слиты с Создателем, что бренных черт ни в них самих, ни в их манере держаться не обнаружить. Это ни в коем случае не означает, что они не Личности в другом, более глобальном смысле, но чем ближе существо к Абсолюту, тем оно многообразнее и объемнее, а значит, может принимать любую форму. Но именно эта способность приводит их к пониманию, что чаще всего лучше не принимать никакой. Надо быть рукой Господа – простой, доступной и не вызывающей отторжения ни у кого.

Впрочем, пристрастие Люцифера к пирожным и сигаретам, казалось, придавало ему некоторые черты личности, но это были лишь пятна на Солнце – баловство, игра, вымышленное им самим несовершенство, для того чтобы быть доступнее и ближе собеседнику. Так же, как и игра в боулинг, например.

Не помню точно, кто из нас выиграл тогда, но осознание того, что моя душа никогда и никому не была продана, а всегда оставалась со мной, наполнило меня такой детской радостью, что я чувствовал себя победителем!

Вечером того же дня у меня было назначено прощальное свидание с Наамой.

Эта планета особенная. Она не населена, а является просто огромным сгустком энергий, переплетающихся между собой. Из космоса это небесное тело похоже на очень красивый клубок разноцветных ниток. Называется эта планета… Впрочем, на человеческом языке ее имя не передать – будет что-то похожее на обыкновенное фырканье. Пусть она называется Эоной.

Иногда мы с Наамой прилетали сюда, чтобы покататься на качелях. Это было очень романтично – раскачиваться над переливающейся многоцветием бездной… Зацепив одну из энергетических нитей – Наама выбрала фиолетовую, – она отмотала от клубка искрящийся жгут длиной в полкилометра, подвязала концы к двум камням, плывущим по орбите Эоны, и получила качели с невероятно большой амплитудой. Я последовал ее примеру, но мне попалась нить золотого цвета. В крайних точках разбега наших гигантских качелей мы уже почти не видели друг друга, но зато прекрасно слышали, так как общались мысленно.

– Наама, – сказал я, набирая разбег, – кажется, мы с тобой долго не увидимся…

– Знаю. Может быть, и никогда. Впрочем, когда нибу-у-у-дь – у-у-ух-х-х! – все равно пересечемся! В других телах, в других мирах…

– Может быть, у самого Седьмого Престола! – сказал я.

– Может быть! У-у-ух-х-х! – Я почувствовал, что Наама смеется. То ли потому, что мы все-таки встретимся, то ли просто от качельного восторга.

– Император сказал, что следующая наша с ним встреча будет последней!

– О чем вы договорились? – спросила Наама.

– Да пока ни о чем… Посещаем исторические достопримечательности и боулинг-клубы. Разговоры разговариваем…

– Понятно… У-у-ух-х-х! Я вот посмотрю, чем у тебя все закончится, и, может, сама пойду к нему с той же просьбой. Вскоре. Надоело мне тут… Хотя… Сейчас мне просто здорово! Ух ты!..

Я буду скучать по ней. Если, конечно, останусь жив после «отщепения». И по Нерону буду… Но больше все-таки по ней…

– Я тоже! Но недолго! Долго скучать не люблю! – засмеялась Наама.

– Удивительно, что ты на это вообще способна! – улыбнулся и я.

– А ты знаешь, – мне стало понятно, что она уже не смеется, – первую тысячу лет здесь и не могла. Разучилась что-либо чувствовать… А теперь снова научилась. Отчасти и ты в этом виноват, – она снова смеялась.

Я не нашелся, что сказать.

* * *

Как известно, у гномов очень непростые отношения с магией. Да что там, непростые – враждебно они к ней относятся. В истории Лесогорья нет упоминания ни об одном гномском маге. Зато вот уже много сотен лет подземные кузнецы и мастера каменных дел изготавливали самые надежные в мире обереги, защищающие от колдовства. Одним из таких оберегов и было огромное серебряное зеркало, способное отражать любую магию. Именно эти зеркала не давали троллю покинуть крепость. Он мог бы сбежать только в том случае, если бы уходил в своем обычном виде – огромным Черным троллем. Но это было бы верной смертью – против армии, а тем более двух, ему не выстоять. Гномы, разумеется, знали о волшебных способностях Того, кто приносит смерть, и давно уже заготовили эти огромные круглые отражатели на подставках – ждали, когда представится случай использовать. И вот он возник.

Два дня тролль метался облаком по охваченному ужасом королевству гоблинов и не знал, что ему делать. Да, он был готов умереть – но не так, не как загнанный зверь. Он хотел предстать перед новым эльфийским королем или королевой, покаяться и достойно принять кару. Тролль хотел, чтобы эльфы поняли – он раскаивается, но от возмездия не бежит. Еще очень важно было признаться лесному народу, что именно их король своей картиной изменил его, тролля, и принес им победу. А сейчас? Две армии прорвутся в крепость и перебьют напуганных до смерти гоблинов, а когда магические силы тролля иссякнут, просто продырявят его мечами и стрелами как бешеного медведя.

«Что ж… Может быть, так и суждено мне сгинуть. Значит, такую позорную смерть я и заслужил», – решил Тот, кто приносит смерть, и утром третьего дня осады, покинув свое укрытие, темным облаком скользя мимо суетившихся гоблинов, просочился сквозь воротную щель, намереваясь обратиться в тролля и достойно принять смерть.

Бардагам и Памбли, посовещавшись, решили не нападать на крепость до прибытия ригельцев, которым нужно было дольше добираться, но без которых, по мнению полководцев, их войско выглядит менее внушительно. Расчет делался на то, что трусоватые гоблины, оценив величину армии, расположившейся у стен их крепости, сдадутся без боя и выдадут им своего союзника – Черного тролля.

Стоит ли говорить о том, что делалось в самой крепости? Гоблины поняли, что окружены, а их могучие осадные орудия превратились в кучу золы. Они то хватали топоры и дубины, то бросали их и разбегались, то начинали выкрикивать что-то обидное в адрес гномов и эльфов, но эти ругательства все равно не перелетали толстых крепостных стен… Военачальники пытались собрать солдат в некое подобие боевого строя, но это было невозможно. Пару раз из своего королевского шатра выходил к народу сам Хлубрд Суровый, увещевал, угрожал, обещал – все напрасно. Никогда еще гоблины не были в осаде. Никогда на своей памяти не попадали в такое положение, когда ни убежать, ни спрятаться невозможно. Именно это – новое в жизни – качество страшно их угнетало. Вдвойне пугала неизвестность. На вопрос же одного из гоблинских начальников, брошенный им с крепостной стены: «Чё вам здеся надо? Чаво здеся собралися?» ответа получено не было. Что делать?

Тем же утром и в тот же час, когда тролль решил наконец сдаться и принять позорную смерть, прибыла армия ригельцев. Могучие конные воины, в ослепительно блестящих на солнце нагрудниках и шлемах, приближаясь к общему лагерю, просто не заметили одно из серебряных зеркал, оказавшихся у них на пути. А может быть, приняли его за огромный щит, неудачно оставленный посреди дороги. Одним словом, зеркало упало, а гномы даже не сразу это заметили, исподлобья рассматривая своих новых союзников в борьбе с общим злом. Именно тогда тролль и оказался с внешней стороны крепости, готовясь сдаться. Упавшее зеркало разорвало магический, а точнее, антимагический круг, созданный гномами. Зеркал должно быть именно четыре – с каждой стороны света, – и они должны быть направлены отражающей поверхностью в общий центр. Иначе ловушка не работает.

Сначала тролль растерялся. Но потом, поняв, что ему представилась возможность умереть именно так, как и хотел изначально, обрадовался, и темным облаком помчался к Гровенгридлю. Этого не заметил никто. Точнее, почти никто. С холма напротив крепости за происходящим наблюдала эльфийская ведьма Скогур-Норти, прекрасно знакомая с повадками Черного тролля. Увидев, что он все-таки вырвался из западни и, обратившись в облако темного дыма, несется по полю в сторону эльфийского леса, бросилась вдогонку. Она не знала, что будет делать, если догонит тролля, но и мешкать было нельзя.

Барди в это время молотил кулаком в ворота гоблинской крепости.

– Эй, кривоногие! Открывайте! Всех оставим в живых, если сложите палки и дубины и выдадите нам тролля! – кричал Первый Стражник.

Уговаривать гоблинов не пришлось. Не успел Барди вернуться к войску и оседлать своего белого скакуна, как ворота стали открываться. Несколько десятков воинов из каждой расы, держащих осаду, в сопровождении командиров вошли внутрь крепости. Гоблины стояли посреди двора, а между ними и вошедшими высилась гора оружия, и гора эта продолжала расти, так как в нее вновь и вновь падали мечи, топоры и прочие инструменты смерти.

– Да вы, оказывается, послушные ребята, плоскоголовые! Вот всегда бы так! – усмехнулся Барди. – Где тролль?

Поскольку Хлубрд Суровый не решился покинуть свои королевские палаты, ответ держал один из его подчиненных.

– Какая тролль? Не злися, длинноухий, но здеся нету тролля. Здеся только гоблины! – Звеня и громыхая побрякушками, он окинул жестом понурых собратьев.

– Давай, Квигли, – скомандовал Памбли одному из своих воинов, тот достал из-за пазухи несколько гладких черных камней и раздал другим гномам, после чего пояснил:

– Если вы будете находиться рядом с Черным троллем, они засверкают, даже если он будет для вас невидим. Сразу же зовите остальных.

– Обыщите все вокруг, не пропустите ни один уголок! Нашедшему – двадцать самоцветов из казны! – заявил Памбли.

Тролля у гоблинов не оказалось.

Пока крепость совсем не скрылась из виду, Тот, кто приносит смерть, не менял облика, но потом вновь обратился в каурого жеребца и продолжил путь к Гровенгридлю. Обернувшись быстрокрылым стрижом, эльфийка мчалась за ним по пятам, на лету пытаясь придумать, что она будет и, главное, что она может сделать, чтобы остановить Зло. Неожиданно, когда до эльфийского леса оставалось всего несколько шагов, тролль вновь сменил облик – он обратился в человека, темноволосого мужчину лет тридцати, чуть выше среднего роста.

«Чертов урод! – злилась Скогур. – Думает, что сможет обмануть стражников? Хотя какие там стражники остались, еще вопрос, – сама с собой поспорила она. – Все ушли брать штурмом крепость проклятых гоблинов… Может, и пройдет».

Выбора у нее не было – она должна хотя бы попытаться защитить родной лес, королеву, а также жен и детей тех эльфов, что ушли на войну. Она ударилась оземь, и через мгновение перед троллем возникла, преграждая ему дорогу, эльфийская колдунья Скогур-Норти.

– Анреви дальго равва мазахда инрипа вильгиона нривадукка! – сказала она и схватила посох наперевес.

Тот, кто приносит смерть, ответил не сразу. Какое-то время он просто смотрел ей в глаза – без угрозы, скорее с болью, а затем произнес:

– Я не буду с тобой драться. Можешь убить меня.

– Спасибо, так и сделаю. – Ведьма выхватила тонкий кинжал, который всегда носила с собой, и ударила им мужчину в живот.

Тот стал медленно оседать на землю. Скогур выдернула стилет, испачканный почему-то не зеленой – как у троллей, – а красной кровью, и сразу же поднесла его к шее врага. Она знала, как убить тролля.

– Только позволь мне сказать…

– Говори, – милосердно ответила та, – у тебя ровно столько времени, сколько я буду перерезать твое поганое горло.

– Я шел, чтобы принять смерть от руки эльфа, и я ее приму. Мне бежать ни к чему, – ответил тот, стоя на коленях и истекая кровью, льющейся из вспоротого живота.

– Что-то ты долго возился, – ответила ведьма, но горло его пока не тронула – ей хотелось понять, почему он так странно ведет себя? Почему не убил ее одним взмахом лапы? Даже в образе человека он бы легко справился со старухой. – Что же ты не сдох, когда повстречался с Эккевортом? Помнишь, хлипкий такой старичок? Что же ты убил его, раз сам подохнуть хотел? Почему не дал изрубить себя на куски в крепости чертовых гоблинов? Там ради тебя целая армия собралась, будь она неладна!

– Дай мне сказать, прошу, – тихо произнес мужчина. – Я не умер в крепости потому только, что хотел попросить прощения и поблагодарить.

Ведьма настолько не ожидала услышать этого из уст воплощенного Зла, что даже опустила руку с кинжалом.

– Что… ты собирался сделать?

– Тот старик, Эккеворт, как ты его назвала, он изменил мой мир… Я понял, что все то зло, что творил, только ради того, чтобы найти свет. И я его нашел.

– Что за чертов вздор? – перебила его ведьма. – Ты убивал, чтобы обрести свет в своей проклятой душе?

– Нет… Я убивал, потому что хотел убедить себя, что света нет. Но Эккеворт зажег его во мне… Научил видеть.

– Так, – Скогур растерялась. – Дальше?

– Я шел попросить прощения и умереть, понимая, что эльфы казнят меня. Но служить вам стало бы для меня величайшей радостью. Именно для этого я и проник в крепость гоблинов. Именно поэтому сжег их деревянные механизмы, с помощью которых они хотели напасть на ваш лес.

– Потому, что я вспомнил.

* * *

Земля из космоса похожа на фарфоровую игрушку и казалась такой же хрупкой. Мы парили вокруг нее с Люцифером и любовались. Наблюдая отсюда из космоса за этим блестящим, бело-голубым елочным шаром, очень трудно себе представить, что именно в это мгновение, там, внизу, мерзавец насилует девочку, пьяный муж избивает жену, подонки напали на случайных прохожих, самолеты одной страны ради нефти бомбят мирных граждан другой.

Отсюда, из космоса, это и представлялось самой большой фантастикой – чем-то невозможным, неестественным. Нет, подумалось мне, именно сейчас, именно в эту секунду этого не происходит. Только не сейчас.

Люцифер уловил мои мысли.

– Я тоже иногда об этом задумываюсь… – сказал он, – но тут же себе говорю: это временно, это пройдет, это всего лишь болезнь роста.

– А пройдет?

– Конечно. В крайнем случае, кто-то просто останется на второй год в этой школе. Или будет переведен в подобную. Ведь в конце концов весь спектакль, весь антураж придуман только для вас – для душ планеты Земля. Для зверей и растений, конечно, тоже, но в первую очередь для тех, кто дорос до звания Человек. Эта Луна, всегда повернутая к вам только одной стороной, чтобы не видели своих кураторов с других планет, у которых там много баз. Этот театр с хорошими и плохими героями – ангелами и демонами. Эта череда жизней, чтобы вы могли из воплощения в воплощение изживать ошибки и становиться все лучше. Все это для Человека. А мы – лишь слуги Господа, которые растят вас как в оранжерее, то удобряя почву, то делая прививки, то купируя. Все для того, чтобы частицы Бога в вас очистились от шелухи и расцвели в изначальном великолепии.

– Красиво сказано, – заметил я.

– Пейзаж располагает, – улыбнулся Люцифер. – Вернемся?

Сидя за столом в комнате аудиенций, мы продолжили наш прощальный диалог.

– Существует два вида зла. Одно зло – от помрачения. Оно, как пятна на Солнце. Помрачение отступает, как только душа поднимается и прозревает. Второй вид зла – от Бога. То, которое дается для вашего пробуждения. Именно оно вам и помогает избавляться от первого вида – помрачения. Носителями этого зла являемся мы, демоны. Но не только. Вспомни в «Откровении от Иоанна» – не демоны судили и наказывали людей, не демоны опрокидывали чаши крови в реки, отчего вода становилась непригодной для питья. Это делали ангелы. Мы: и правые, и левые, и светлые, и темные делаем одно общее дело. А весь наш ад, все эти сделки с кровавой подписью, да и вообще, все наше темное братство – лишь бутафория. Да – страшная, да – порой кровавая, но бутафория… Декорации на сцене, на которой происходит великое действо – рождение Человека Духовного.

– Вся жизнь – театр?

– Именно так. В моем случае вообще кукольный, – улыбнулся мой собеседник. – Когда во мне есть нужда, тогда меня из ящика и достают… «Зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель; и удивятся те из живущих на земле, имена которых не вписаны в книгу жизни от начала мира, видя, что зверь был, и нет его, и явится». Вот – моя роль. Не более. Так что мы хоть и темные, трудимся ради Света.

– «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо?» – процитировал я из Гете.

– Да. Но только немногие из вас, демонов, понимают это. Теперь мы подошли к главному…

Мне показалось или в голосе Люцифера присутствовали нотки печали?

– Завтра ты исчезнешь из этого измерения и окажешься совсем в другом. Там ты появишься на свет в образе отвратительного чудовища, воплощающего саму ненависть. Все, чего тебе будет хотеться, – уничтожать и разрушать… Ты будешь само помрачение.

– Занятно, – попытался я снизить драматизм, – а зачем?

– Ты пройдешь путь от самой Тьмы к Свету. И если в конце этого пути ты все-таки обретешь Свет, то уже никогда не утратишь. Это огонь, который будет гореть в тебе вечно. Так ты искупишь свое грехопадение и уже никогда не усомнишься в Создателе. Никогда вновь не прельстишься временным в ущерб вечному. Это станет и твоим испытанием, и твоим наказанием.

– Ну а если так и не смогу выбраться? Не смогу одолеть это зло внутри себя?

– Значит, так и будешь вечно скитаться во мраке. Но, я надеюсь, такого не случится. Ты победишь себя.

– Понятно…

От волнения сердце у меня билось где-то в области пупка.

– Дерзай, дважды отрекшийся, – похлопал меня по плечу Император, – упростить задачу не могу, иначе есть вероятность, что опять когда-нибудь попытаешься продать то, что не может быть продано. И неизвестно, возьму ли я тебя обратно! – усмехнулся он. – У нас тут, знаешь, тяжело с вакансиями. На твое место, как мне кажется, вскоре будет претендовать один славный воин. Из другого измерения. Все потеряет – и любовь, и честь, и жизнь. Даже жалко мальчишку. Посмотрим, что он скажет в последний миг перед смертью… Да что я тебе рассказываю, сам все увидишь! – снова улыбнулся Князь Тьмы. – Итак, прощай. Ты отправляешься в иное измерение – к элементалам. Людей там не густо. Зато эльфы, гномы, гоблины – в общем, сплошная экзотика. Удачи от чистого сердца!

Я наконец-то взял себя в руки. Сердце перестало так сильно биться, – скорее наоборот, на меня вдруг снизошло чувство, очень похожее на умиротворение…

– Спасибо.

– На здоровье. Да! Чуть не забыл! Перед уходом освободи уже старика Бена! Отзови своего Ахиллеса, стрелу ему в пятку! Дайте уже деду спокойно вознестись! – Люцифер смеялся.

– Сделаем, – я тоже улыбнулся, – ну, перестарались немного – за общее же дело радеем.

– Прощай. И пусть, когда мы встретимся в следующий раз, мы оба будем в другом качестве.

– Приложу все усилия, Архангел Люцифер. Прощай, и спасибо за все!

* * *

Нертус сидела на камне у ручья возле Вяза Отшельника, когда увидела Скогур. Эльфийская ведьма шла позади темноволосого человека, с мужественными, но не грубыми чертами лица. В том месте, где он держался рукой за живот, рубаха была насквозь мокрой от крови. Скогур – королева отметила это – не спускала с мужчины глаз.

– Посмотри, Нертус, кого я тебе привела! – сказала ведьма и слегка подтолкнула человека. – Могу поспорить, ты даже не представляешь себе, кто это! Это чертов тролль! Тот самый гад, из-за которого мы все стоим на ушах.

– Я знаю, кто это, Скоги. Мне был сон… – тихо ответила Нертус и внимательно посмотрела на человека, словно сверяя его, настоящего, с тем, каким представляла.

– Двинуться можно! Представляешь, я поймала его на пути в Гровенгридль, а проклятый тролль, вместо того, чтобы убить меня одной левой, рассказал мне такую душещипательную историю, что я чуть не заревела! Вот привела к тебе, чтобы и ты послушала. Валяй, тролль, или как тебя теперь величать-то?

– Здравствуй, королева, – сказал темноволосый и опустился на колено, – я пришел просить у тебя прощения…

– Слушай, давай вот эти сопли оставим на потом, – перебила его ведьма. – Главное расскажи – кто ты, откуда, зачем?

– Мое имя Демьян, – сказал Тот, кто еще недавно был троллем. – Много лет назад в другом мире я продал душу Дьяволу или Королю Тьмы, как вы его называете. Я служил у него, выполнял приказы, совершил много зла… Но потом я раскаялся… А он не мог меня отпустить просто так, без испытания – я должен был заслужить право снова стать человеком. Можно, я попью? – спросил он.

– Рассказывай дальше, – королева поднялась, взяла берестяную чашу, которая лежала рядом с ручьем, и, зачерпнув воды, протянула Демьяну. Скогур, увидев это, вскинула брови от удивления, но ничего не сказала. Демьян с благодарностью принял чашу и стал жадно пить.

– Что с раной? Помощь не нужна? – спросила Нертус.

– Нет. Уже лучше. Затягивается, – ответил он, оторвавшись от питья.

– Ты говоришь, Король Тьмы не мог тебя отпустить без испытания? Что за ерунда? Он якобы хотел, чтобы ты ушел от него, но при этом с трудностями. Так, что ли? – спросила эльфийская ведьма.

– Да, именно так. Это долго объяснять. Может быть, в другой раз.

– Если он будет! – вставила Скогур.

– Ну, значит, в другой жизни, – спокойно согласился Демьян.

– Рассказывай, – то ли попросила, то ли приказала Нертус.

– Отобрав мой разум, мою память… даже… мою совесть, он погрузил меня во мрак. В саму тьму. Знаю, что мне нет оправдания, но сейчас я вспоминаю все, что творилось со мной в эти годы, как наваждение. Как сон.

– Удобная отговорка для убийцы, – съязвила Скогур, – я, мол, не я. Спал, болел, плохо помню.

– Я же сказал, – вновь спокойно заметил Демьян, – что не пытаюсь оправдаться, лишь хочу рассказать, что чувствовал. Когда же я встретил Эккеворта, он открыл мне глаза.

Демьян рассказал и про картину, и про муки совести, и про то, как его убивали, но так и не убили деревенские, и про свое решение прийти к эльфам не за прощением, а за искуплением, каким бы оно ни было. Демьян закончил рассказ. Потом, испросив разрешения у королевы, встал, подошел к ручью и снова зачерпнул воды – в горле опять пересохло. Когда он напился, Нертус приблизилась к нему и, взяв за подбородок, заглянула в глаза. В них она совсем не увидела тьмы – только свет, который прорвался наконец из заточения и лился из души сплошным потоком. Потоком добра и сострадания. Потоком любви.

– Мне был сон. Я видела эту встречу. И тебя. Я не могла поверить. Но Эккеворт пришел ко мне во сне, говорил со мной, и я поверила. А теперь вижу, что он был прав. Как всегда, – сказала королева и опустилась на корневище Вяза, торчащее из земли.

– Во что поверила, Нерти? – спросила эльфийская колдунья, которая в течение всего рассказа Демьяна не спускала с него глаз – то ли внимательно слушая, то ли опасаясь подвоха. А скорее всего, и то и другое.

– Поверила в то, что такое возможно. Ты помнишь, как выглядел Эккеворт? – обратилась Нертус к человеку.

– Да, очень хорошо помню, – ответил Демьян, стараясь не встретиться с ней взглядом.

– Превращайся. – Она сказала это так спокойно, как говорят, когда решение принято, и принято беспрекословно.

– Что? – Демьян поднял удивленный взгляд.

– Нертус, что происходит? – спросила колдунья.

– Превращайся в моего мужа, – велела Нертус, – в Эккеворта. Сейчас.

Скогур направилась к королеве, желая что-то сказать, – ведьма уже поняла, что задумала подруга. Нертус вскинула руку, останавливая возражения.

– Не надо мне ничего говорить, Скоги, – спокойно сказала королева, – я знаю, что делаю. Завтра альтинг. Главам древ нужен Эккеворт. А Гровенгридлю – хороший король.

Скогур-Норти остановилась и медленно опустилась на другое корневище дерева. Казалось, ноги перестали ее держать, настолько она была потрясена.

Когда Демьян превратился в Эккеворта, Нертус отломила кусок коры Вяза Отшельника и велела съесть.

Надо сказать, что почти все деревья в эльфийском лесу имели имена. Самым древним и почитаемым, конечно, был Большой Платан, росший на главной поляне. Что касается Вяза Отшельника – он вырос как-то сам по себе и, как и следует из его имени, раскинул корявые ветви на самом краю эльфийского леса – поодаль от остальных деревьев. Именно у его корней и был захоронен отец Эккеворта – король Лоутарайтур Второй. Многие из деревьев в Гровенгридле обладали волшебными свойствами – было таковое и у Вяза.

– Зачем это? – спросил Демьян, тщательно пережевывая древесину.

– Это необычный вяз. Теперь даже я с трудом смогу отличить тебя от Эккеворта. Даже свечение твое будет таким же. Остальные эльфы и подавно не увидят между вами разницы.

– Нет, я спросил, зачем нужно выглядеть, как твой муж?

– Гровенгридлю нужен хороший король – мудрый и справедливый. Такой, каким был Эккеворт. Я для этой роли не гожусь. А ты справишься.

Раздался голос эльфийской ведьмы:

ебя глаз не спущу! Оправдай доверие, если ты и вправду переродился! И завтра на альтинге скажешь, что ты одолел самого Черного тролля!

– И это правда. Так и есть, – ответил Демьян.

– С возвращением, ваше королевское величество, – в голосе Нертус не было иронии, только грусть. – Твори добро, учи других находить в себе Свет – это и станет твоим искуплением. Понимаю, ты хотел снова стать человеком, а придется жить в образе эльфа, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ничего, эльфом тоже сойдет, – улыбнулся Демьян, – главное, не демоном и не чудовищем. Только я, наверное, не смогу… Спасибо, конечно, за такую огромную честь, но ведь я… – Он поднял глаза на Нертус, но она приложила палец к своим губам, показывая, чтобы он не продолжал.

– Я знаю все, что ты сделал… – тихо сказала она, – но поступки – лишь шаги: плохие ведут вниз, во тьму, хорошие – к свету. Но даже шедший вниз может попасть в восходящий поток и вознестись выше звезд. Считай, что тебе повезло…

– И последние станут первыми, – прошептал Демьян.

– Да будет так.


* * * | Белое и черное | Сноски