home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Из дневника Ковшова Д.П

Не знаю, чем все кончится, только Готляр, примчавшись в район, как на пожар с паническим настроением, уезжал спустя несколько дней вроде успокоенный. И даже похлопал меня по плечу, мол, не дрейфь, старичок, все образуется.

А мне что особенно переживать? Хотя, если вспомнить и вдуматься, — третий год здесь вкалываю, а спокойно день мало какой миновал. Все ЧП да события одно другого хлеще.

И это, из-за чего Якова пригнал Игорушкин, тоже не редкость. Серьезней дела были. Но здесь просто нашла коса на камень, вот и закрутилось. А ситуация вполне тривиальная. Один мужик другого убил. Из ревности. И я его, как обычно, арестовал. Только тот не простым уголовником был — директор крупного совхоза, орденоносец. Ну и все остальное, как в таких случаях положено: член райкома партии, со всех сторон заслуженный. В депутаты на второй срок собирался, один-то закончился, оформляли его на следующий, но не успели. А тут все и случилось.

Я еще подумал, когда Саша Течулин, следователь, с постановлением за санкцией на арест ко мне пришел. Не поднималась рука с печатью. Предложил Ивана Григорьевича, директора того, убийцу, к себе привезти. Не обязательная мера — разговор с задержанным перед арестом, но хотелось с ним встретиться, понять, что случилось с человеком? Два битых часа беседовали; собственно, я слушал, а рассказывал он свою тяжкую историю, низко опустив голову и положив длинные руки на острые выпирающие коленки. Смотрел я и не узнавал. Казалось, мгновенно подменили мужика. Высох и осунулся до неузнаваемости, и под глазами черные круги. Бессонные ночи, видно, коротал на нарах.

— Сидеть придется, Иван Григорьевич, — сказал я ему, когда он выговорился совсем и отвернулся с больной тревогой в окно.

— А без этого не обойтись? До суда… Я же никуда, ты знаешь меня, Данила Павлович.

— Я за тебя боюсь.

— Чего?

— Натворишь еще бед. Вон, горишь весь. Столько прошло, а не остыл. Убьешь ее! Хотел ведь?

— Убил бы. Это правда, — бесхитростно ответил он, не поворачиваясь. — Лучше бы тогда все и случись. Теперь бы за все отвечал.

— Тогда верная вышка. Убийство двух лиц.

— Зато весь узел. И кончил бы.

— Да разве это выход? Ты что говоришь-то, Иван Григорьевич? Опомнись.

— Что в башке, то и говорю.

— Да как же так? А дети?

— Кто?

— Дети! Сам-то ладно. Забыл про них?

— Дети уже взрослые. Бабка с дедом есть. Воспитают. Крепкие они у меня.

— Вернешься еще. Твой долг.

— Мне не жить.

— Вот! Вот этого я и боюсь. Дикость в тебе бродит, Иван Григорьевич. Не поборол ты в себе зверя.

— Да о чем вы, Данила Павлович? Вам не понять! Все мы звери. Только спит это в каждом до поры до времени. Никому не пожелаю.

Зубров замолчал, заскрипел зубами. Мне тоже нечего было сказать, да и не хотелось. Мы думали и понимали сейчас все по-разному. Он острее. Я больше досадовал.

— Весна там?

— На улице-то? — не сразу поняв, спросил я.

— Весна, — сам себе ответил он. — Гляди-ка, трое суток меня не было, а и снег сошел, и грязь посохла, листочки вон полезли.

Стучал под ветром сухими ветками клен за стеклами моих окошек, действительно, почки очухались, оживились от стужи, побежали кое-где зеленью.

— А в камере духотища, — горько вздохнул он. — Или я привык на острове-то?.. На свободе…

Места, где случилось с ним горе, глухие, дальние, дремучие. Остров. И на том куске земли, среди Волги, начудил он, себя не помня, накуролесил. А жилось там всем привольно с таким директором. И ему ничего. С ним четверо, рядом дом родителей. Дружок, который в покойниках теперь. И вся деревня — часть его совхоза. А еще лошади. Он все убеждал начальство и, конечно, прежде всего Хайсу, первого секретаря райкома, чтобы перепрофилировали деятельность хозяйства. Зачем лошадей на мясо итальяшкам возить, кормить буржуев. Зазря кони пропадают. Он со своими табунщиками и зоотехником таких вырастит красавчиков, что скачки показательные можно будет устраивать! На весь район, а то и на всю область. Вот тогда и заживет его совхоз! И району от этого польза огромная.

Хайса слушал, кивал, но остужал: уймись с очередными прожектами, нереальны эти фантазии. Конный спорт, ипподромы, иностранцы… для их района — сплошь охи-вздохи, маниловщина! Живи на земле, не отрывай пяток от травки, по которой бегается легко и вольготно покуда, а то, не приведи господи, простудишься.

Это, конечно, слова не Хайсы, первый секретарь не мастак на такие прибаутки; это уж дед, отец его родной скрипел над ухом, урезонивал. Но поездку за границу, в Италию эту самую, он все же урвал у Хайсы, дал тот согласие и оформить помог. «Съездишь, Иван Григорьевич, посмотри, как капиталисты живут, как у них с животноводством, заодно и выветришь свой бред лошадиный. Наши клячи лишь на мясо годятся, других денег на них не сделать» — это его слова, первого секретаря райкома. И в управлении сельского хозяйства никто не верил в его задумки, а Воробейчиков, сам начальник, тоже посмеивался. Он его с собой брал: «Поедем, Пал Никитович, я все расходы беру на себя, бесплатной будет у тебя поездка, на халяву, как сейчас говорят». Отказался. Никогда за всю свою жизнь не был Воробейчиков у буржуев и нюхать не желал их добра. Так и сказал, а про коней ни слова.

А ведь ради них Иван Григорьевич и затевал все, и старался. Вот и настарался. Приехал, заявился домой внезапно и застал в постели собственного дома Савелия, друга разлюбезного, на которого совхоз оставил, и жену. Там же и порешил дружка, только позволил подштанники надеть, из дома не вывел. Пальнул один раз всего, и хватило другу. А когда еще не лег, успел тот ему в лицо бросить: «Прости, брат! Ее не трогай. Настена не виновата», он и в нее пальнул, но второй ствол незаряженным оказался. Она — в беспамятстве ему в ноги, он — за патронами, тут Санька с Веркой под руки попались, на нем повисли. Отец подоспел, когда он от ребятишек выбирался. У отца он и затих, не смог оттолкнуть. Вот и вся его история с конями. А с нею и вся прежняя жизнь…

Рассказал, как воздух разом из себя выдохнул. Дышать нечем. Он к окну, а там весна. Клен этот к нему из-за стекла. В милиции, где его держали до ареста, людей больше тараканов. Нашлись и те, что в лицо узнали, здоровались, место уступили. А все тяжко. Промучился все трое суток. Расспрашивают все, лезут с понятием в глаза; лучше с незнакомыми. Если нельзя, не выпустят его, то уж быстрей в город, пусть в «белый лебедь» везут. Там скорей забудется.

— Нельзя, — поставил я точку. — Не поймут люди. И не по закону.

— Тогда отправляй, Данила Павлович, — буркнул он.

— Куда? Ты же еще насчет свиданки заикался? Как?

— Нет нужды, — махнул он рукой. — Что она скажет? Рев ее глядеть?

— Ну?.. Жена?

— Какая теперь она мне жена. Дело конченое. А ребятишки встанут на ноги. Я отца упросил, когда еще там держали. Участковый допустил, Сергей Исаевич.

Его, когда от ружья оторвали, едва свалили на землю и смогли повязать несколько здоровенных мужиков, табунщики набежали совхозные, соседи, народу набралось. Потом он уже сам успокоился, затих. Но все равно участковый его караулил сам, пока из района опергруппа не приехала. К вечеру они уже едва добрались, паром проклиная, как обычно. А без парома к ним на остров не попасть. На лодках можно, но тогда пехом еще топать. Одним словом, назад на ночь глядя его оттуда не повезли, поэтому участковый коротал с ним и всю ночь — наговорились, а утром он ехал в одной машине с трупом. Здесь же, в грузовике совхозном, и вся оперативная группа, сломалась у них машина.

Все эти свои злоключения Зубров тоже рассказал после недолгого молчания, пора было расставаться.

— Еще хочу тебя спросить, Данила Павлович, — Зубров поднял красные глаза на меня, — извини уж, совсем заговорил. Как думаешь, много дадут? С конями моими-то все? Или как?

— Что с конями, Иван Григорьевич? Не понял?

— Дождутся меня?

— Ты всерьез, Иван Григорьевич?

— Да стал бы шутковать! Конечно! А что?

— А что!.. — покачал головой я. — А то, что по закону может суд тебе отмерить десять лет.

— Во как…

— Да.

— Тогда, конечно… Тогда вряд ли…

— Но у тебя, Иван Григорьевич, много смягчающих вину обстоятельств.

Зубров больше головы не подымал, застыл, сжался весь могучими плечами, словно от удара.

— Суд все учтет, конечно, — я не находил слов. — Потом это… Многое от потерпевших будет зависеть. У убитого-то кто остался?

— Нет. Савелий один всю жизнь, — отвернул голову от меня Зубров. — Сирота. Мы вдвоем все время держались. А как у них вышло… Как с Настеной? Стерва! В душу она мне наплевала. В душу.

Он затих. Я его не беспокоил.

— Выпьешь чая, Иван Григорьевич? — Я позвонил в приемную.

Руки его тряслись так, что чашка дрожала на блюдце, чай плескался. Он поставил ее на подоконник.

— Ты в райком все отпиши, Иван Григорьевич. Лично Хайсе адресуй, или Боронину. Знает тебя Леонид Александрович?

— Как же! Орден вручал.

— Ну вот. Это будет тебя характеризовать.

— Да что там, — махнул он рукой. — Горе-то!.. Стыд-то какой!

— Какой уж тут стыд, — урезонил я его. — Тут преступление. А для суда все это не помешает. Но это мой тебе дружеский совет. А ты уж думай. Я информацию в райком вносить буду, им рассматривать придется, в райкоме-то. Ты же член райкома партии?

— Член.

— Вот. Без этого не обойтись. По-человечески райком и даст оценку тебе и… этому событию.

— Думаешь?

— Это важно для суда. А потом без этого нельзя. Процедура. Ты — член райкома. Им никуда не деться. Они мое представление рассмотреть должны, так и так… Ну, сам понимаешь. Как все случилось? Почему произошло? Кто не доглядел?

— Да что ты говоришь, Данила Павлович! Причем здесь райком? Я сам и не доглядел! Я! Сам! За своей женой да за другом собственным. Чего уж тут!..

— Форма такая, — оборвал я Зуброва. — Я ее не выдумывал. Это специальная процедура партийная, прерогатива райкома, и никуда не деться. Ты — член райкома, они несут вроде как за тебя ответственность.

— Глупость все это, — махнул тот рукой. — Я что же, ради этого в партию лез, чтобы они меня защищали? И когда членом райкома назначили, последним узнал. Хайса Имангалиевич позвонил: «Возражения есть?» Я ему: «Возражений не имею». И все… А не для того, чтобы за меня, как за мальчишку, кто-то хлопотал… Я сам как-нибудь за себя.

— Ты уже за себя…

— Так вышло. Судьба.

— Не хочешь писать — не пиши. Я тебе посоветовал. А там смотри.

С того разговора прошло дня два-три. Зуброва этапировали в город, в следственный изолятор, а мне позвонил Лукпанов, заведующий отделом райкома, и сразу с претензиями:

— Зачем арестовал?

— Преступление совершил тяжкое, — ответил я ему. — Чего же еще! Убил человека. Жену едва спасли и с собой мог черт-те что натворить.

— Это еще неизвестно.

— Похоронили одного. Вам трупа мало?

— Но он же член райкома?

— Ну и что?

— Как же? Надо было посоветоваться! Опять?

— Как? О чем?

— С райкомом согласовать. А то взяли моду — докладными забрасывать. Постфактун.

— Постфактум, Алексей Лукпанович, — поправил я его ненавязчиво, — что означает: после свершившегося. Или еще говорят: после праздника, но тогда это будет пост фэстум.

— Один черт!

— Меня прокурор республики на должность назначил, Алексей Лукпанович, и работаю я в прокуратуре. Что-то у вас все путаница…

— Это у тебя, Данила Павлович, все путаница в голове… От этого и все беды. Не понимаешь ты некоторых вещей.

И повесил трубку.


* * * | Коварная дама треф | Первый скелет