home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Нат Великомудрый

Всю оставшуюся до утра ночь над Лаврентием колдовала Варвара, спасая его подорвавшийся со всех сторон тонкий организм. И тело, и нервы, да и душа ни к черту, весь аппарат и отдельные части — ноги в особенности и нос нуждались в тщательной профилактике. Тазик с горячей водой и горчицей для нижних конечностей, кастрюлю с булькающей картошкой для дыхательной системы, а махровое полотенце на разламывающуюся голову. В таком состоянии с полчасика, потом три стакана «кисленького», опять же аспирин из родительских запасов и в постель, где жаркое Варькино тело…

Проснулись они за полдень от надрывающегося идиотски пронзительного звонка.

— Междугородний, — плаксиво определил Лаврентий, но сталь уже пробивалась в его голосе твердым «эр». — Родители? Откуда им? Кого разбирает?

— Вставать пора, — пропела Варька над ухом, перепорхнула через него, подала трубку и помчалась на кухню ставить кофе.

Так Лаврентий узнал о загадочной гибели Инки и, когда запиликала, загудела сигналами отбоя трубка в его упавшей руке, нелепые, страшней одна другой несуразные мысли забегали, заметались в сознании.

— Варька! — позвал Лаврентий обреченно и тяжко. — Варька! Вот черт! Хоть не просыпайся.

— Что случилось, Лавруш? — принеслась к нему она, бесстыже голая, с двумя чашками на блюдечках в руках. — Павел Моисеевич?

Лицо ее несравненного Лавруши было белее подушки, однако белизна эта шла не от вчерашних приключений или ночного времяпрепровождения, глаза его горели новым нездоровым лихорадочным светом, и взгляд этот, кроме ужаса и страха, ничего не выражал.

— Все! — тихо изрек Лаврентий. — Погиб я. Теперь настала моя очередь.

— Что ты! Что ты! Бог с тобой! — оставила чашки на полу Варька и бросилась обнимать его, прижимать к груди, как ребеночка. — Кто же звонил-то? Дьявольское наваждение, как есть! Трое суток на нервах! И не видать ни конца ни края.

— Теперь за мной придут, — еще мрачнее прошептал Лаврентий.

— Свят! Свят! Свят! Спаси и сохрани!

— Тише! Не поможешь.

— Ты расскажи, Лавруш. В чем дело-то? — Варька села на пол перед кроватью.

— Рассказывать мне нечего, — вытаращил на нее глаза Лаврентий. — Могу только гадать. Сам не знаю ничего. Одни предположения.

— «Ушастый»! Он, гад! И здесь проклятущий? — сердцем угадала Варька.

— «Ушастый»? — задумался, не спуская с нее глаз Лаврентий, но остыл тут же, махнул рукой. — Пустое. Я о другом. На нас охота!

— Чего?

— На нас охота идет, понимаешь?

— Что-то уж заплелся ты, Лавруш, совсем… Что-то уж слишком… запутался…

— Вот, кумекай своими куриными мозгами, — у Лаврентия засветилось подобие осмысления в глазах. — Сколько нас было-то в тот вечер? Веселая наша компания-то?..

Он, будто заглядывая в себя, в самые глубинные точки погрузившись, оттуда, из глубины, начал медленно извлекать:

— Так… Первая она. Светка…

— Что ты! — начала было Варька.

— Светку тоже считаем, она должна была явиться, но не пришла.

— Что же ты мертвую-то тревожишь? — вступилась все же Варька.

— Погоди ты! — оборвал он ее. — Светка и Вадим, Мартын и Димыч, Инка с Семеном и я. Итого семеро… Светка, значит, в ванной оказалась, эти двое — в тюрьме, разодравшись в пух и прах; выпадают четверо. Инка головой о бетонку под балконом у Поленова на работе; остались мы с Димычем, так как Семен в Саратове пока.

— Ты с Димычем?

— Сама понимаешь… Считай.

— Нет. Он не с тобой, — нерешительно поправила его Варька. — Он весь день вчера с этим… с «ушастым», который до этого с утра нас разбудил. Он не с вами…

— Димыч с ним… Ты права. Но тогда и Инка тоже?.. Подожди, а что же она на бетонке оказалась?

— Мертвая?

— Я же тебе сказал. Семену в Саратов позвонили из милиции. Начальник угро с ним говорил сам. Расспрашивал все по мелочам…

Лаврентия как будто осенило и даже с постели подбросило. Он, оборвав речь на полуслове, вскочил и заметался по квартире.

— Ты чего? — испугалась Варька. — Чего ищешь-то, оглашенный!

— Одежда моя! Штаны! Куртка! Где? — уставился он безумными глазищами на Варьку. — В чем я в тот вечер от Туманских вернулся? Где все?

— Кое-что было в стирке, — растерялась совсем перепуганная Варька. — Сушила потом. Высохло уже, наверное. А верхнее — на вешалке в коридоре.

Сломя голову Лаврентий понесся в прихожую, послышался шум падающих вещей, предметов.

— Не убейся там, сумасшедший, — бросилась к нему Варька. — Скажи, что ищешь-то? Может, я?..

— Тетрадочка! — припал к ее лицу Лаврентий и зашептал, путаясь и сбиваясь. — Тетрадочка! Маленькая такая… Забыл я все, черт! В трубочку он ее мне скатал. Семен. Просил схоронить. Лень было ему домой нести. Да врет все! Своей лахудры боялся! Инка ему дала Светкину тетрадку, а он от своей Томки скрывал. Лазает она у него по карманам. Все любовные записочки ищет. Ревнует! Вот дура! Семена ревнует! На нем пробы негде… Он мне и сунул ее. А я спьяну забыл все. Куда же она делась? Нет в одежде-то… Куда? Неужели потерял! Как я забыть-то мог?

— Пить меньше надо, — покачала головой Варька. — Доведет тебя эта компания до белочек.

— Какая компания! — взвился Лаврентий и схватился за голову. — Нет уже никого! Поубивали всех! Да, слушай! Мать-то Светкину… Софью Марковну-то… тоже чуть не убили! Семену милиционер сказал. В квартире Вадима ее убивали. На следующий день!

— Что же творится! — заохала и Варька. — Что же делается!

— Он Семена предупредил, чтоб поглядывал, когда возвращаться будет.

— Чего? Зачем?

— Дура! Я же говорю на нас охота! Только мы-то тут при чем? И Софья Марковна здесь — случайный человек. Семен говорит, что она под руку подвернулась. Сама наскочила. Случайно.

— Кому подвернулась? На кого наскочила?

— Ты мозгами крути! Убийце под руку она подвернулась. Семен в Саратове. Он теперь с перепугу там сидеть будет. Теперь, значит, моя очередь…

— За что же, Лавруш?

— Молчи! Чего вопишь? — Лаврентий посерьезнел, пришел в себя, уселся на постель. — Соседи сбегутся от твоего воя.

— Что вы натворили-то?

— Ничего. Сам ничего не понимаю.

— Как же не понимаешь? — Варька хитро толкнула его в бок. — А гонялись мы вчера за теми двумя? Зачем это? Я тебя, субчика, изучила, ты ничего так просто не творишь.

— Тетрадку бы ту! — обхватил голову руками Лаврентий и сподобился почти под скукожившуюся статую Родена. — В ней, конечно, все дело! Выходит, Светка дневник вела… Или что записывала про себя, про нас…

— А-а-а! Вот где выворачивается! Я же говорю, натворили что-то, студенты-мыслители! — Варька быстро дошла до цели, ей для этого никаких поз философских принимать не обязательно, женская интуиция и тут доперла. — А то собираются днями-ночами!.. Сидят, глубокие мысли рождают!.. Инакомыслители нашлись! О чем мыслили-то? Как, где бутылку новую достать да разругаться вдрызг подле нее!.. Дурачки большие!.. Выросли все, семьями обзавелись, а все туда же!.. Все в «зеленые лампы»[24] играют!.. Чирикалки полоумные!

Монолог Варьки затянулся, но на Лаврушку он имел определенное положительное воздействие. Во всяком случае, позу философскую он сменил, к Варьке придвинулся.

— Где тетрадка-то?

— Нужна мне она! — в сердцах оттолкнула она его от себя. — И нашла бы — выкинула тут же. Гадость всякую читать! Глаза портить! Уж было бы за что!

— Отдай, Варвара!

— Да отстань ты! В глаза не видела, говорю же!

— Я не верю! — Лаврентий, еще так и не одетый, застыл на середине спальни в чем мама родила, растопырил руки в стороны. — Я тебя отсюда не выпущу, пока не отдашь! Я помню, как ты замылила мои наброски, мою книжечку! Помнишь, я писал?

— Помню! Ну и что? Бред сплошной! Пиит выискался! Герцен из Каштановки! Опус в стихах, собранный на городских помойках и свалках!

— Не трожь поэзию! Ты в ней ни бум-бум!

— Начинается! Пророк голоштанный! Оделся хотя бы! Стыдоба!

— Я мыслями своими одет!

— Оно и видно. Вот вами «ушастый» и заинтересовался! То-то, смотрю, забегался. То к тебе, то с твоими дружками ночами целыми!.. Прямо — не разлей вода! С чего же такая любовь между мужчинами?

Лаврентий от последних ее речей, похоже, совсем в себя пришел, во всяком случае, махнул на нее рукой, как на глупое создание, с которого нечего особо спрашивать и требовать, влез в джинсы без всего, видимо, забывшись, рубаху натянул, сунул пятерню в шевелюру вместо расчески и пошел, поплелся в ванную.

— Совесть появится, отдашь, — донеслось оттуда сквозь шум воды.

Варька сразу тут как тут.

— И в глаза, говорю же, Лаврик, не видела. А твою поэму случайно, я сразу покаялась, чего вспоминать, — Варька подсунулась к Лаврушке, потому как знала, что дальше грозит, так как после напоминаний о сгоревшей поэме Лаврушка переставал с ней разговаривать аж на неделю, а то и две, к тому же напивался до чертиков и где-то пропадал, исчезая из дома.

— Если бы я видела…

— То прочитала, — буркнул зло, перебивая ее Лаврушка. — Неймется тебе! Все равно же ты ни черта не понимаешь!

— Не понимаю. А мне зачем, — обняла его, повеселев, Варька, зная, что если заговорил, значит, еще не совсем впал в то медвежье состояние, не успел еще, и затараторила. — А то бы сожгла, как твою книжицу. И пепел показала. Я же тебе тогда пепел показывала? Поэмы той твоей? Удостоверился же?

— Да пошла ты! — оттолкнул ей легонько Лаврентий, но почти без зла. — Не читала, не видела… Где же тогда ее тетрадка?

— Да была ли она?

— Красненькая корочка. Я же открывал ее. Нет. Там не стихи. Да и не писала она никаких стихов…

— Не доведут до добра эти ваши сборища-кружочки? — хлопнула его по плечу Варька и, изловчившись, чмокнула в щечку. — Чего вы там домысливаете? Какая вам польза? Или удовольствие?

— Не понять тебе.

— Да, я дура. Но слушать это, обсуждать сплетни разные не собираюсь. Да и что шушукаться на кухне тайком? Про то, что вы там в кружке судачите, в открытую на Татар-базаре все, не стесняясь, матом орут! Кто их слушает? Кому надо? Ничего не повернуть. Не тужьтесь!

— Опять?

— Молчу, молчу.

— Поискала бы лучше тетрадку.

— Не стану. Сам брал, сам терял, вот и ищи. А то скажешь — нашла и сожгла. Ты мне лучше объясни толком, что же с вашей второй подружкой случилось? Пугаешь меня? Неужели убили?

— Семену мало что сказали. Из того, что он мне по телефону передал и что я сам знал, картина получается следующая. — Лаврентий вышел из ванной освежившийся, прибодрившийся, начал причесываться у зеркала. — Светка тетрадку свою, то ли с рукописью или с дневником при жизни, может быть, и в последний свой час…

Он поморщил, насупил брови, пальцами рук похрустел, почесал затылок, напрягая сознание.

— В последний час, чувствуя опасность или беду, передала своей неразлучной подружке, Инке Забуруновой. Кому же еще? Мать ее давно не понимала, у Софьи Марковны всегда великие дела и такие же представления. Ей не до Светки с ее метаниями. А стихи ей вообще до фени, смех один. Ей — Пушкин или Толстой, ей только гиганты классики — учителя.

— А при чем здесь стихи? Толстой — Гоголь?..

— А при том! — оборвал он ее, осерчав вдруг по-настоящему. — Как тебе! Тоже ни бельмеса не понимаешь, но туда же лезешь!

— Теперь век будешь попрекать.

— Хуже надо было! Выпороть бы!

— Да, я дура.

— Главное — надолго. И чего я тебе только рассказываю, распинаюсь?..

— Лавруш, прости, но за стишки не убивают, — взмолилась Варька. — Посадить могут, но чтобы убивать!..

— Убивают. Еще как! Но там были не стишки. Я когда взял тетрадку-то у Поленова, еще трезвый почти был. Ну и заглянул. Там, похоже, проза, а скорее всего — это ее дневник, только необычный. Мы для себя особый язык изобрели, еще давно. Вроде, эсперанто. Слышала?

— Угу, — не дышала от страха Варька. — А зачем?

— Ты и так немолода, а узнаешь, совсем я тебя брошу.

— Это с чего ж?

— От большого ума состаришься.

— Умного-то от тебя не услышать, — поджала Варька губы, обидевшись.

— Инка подальше от себя тетрадку решила спихнуть. Семен сказал, что жаловалась она ему, что мать за ней подсматривать начала, да подслушивать. Твердила постоянно: «старая дева», «когда замуж выскочишь?», то да се. Ну, одним словом, свой, бабский, разговор. Даже в сумке ее рыскала. Чего только искала?

— Наркотики! — вылезла со своими догадками Варька. — Сейчас мода пошла у одиноких: и у мужиков, и у баб, чтоб забыться.

— Слушай, с тобой не соскучишься, — застыдил ее Лаврентий. — И где ты всему этому набираешься?

— Будто ты ничего не видишь!

Лаврентий только рукой махнул с досады.

— Ну чего замолчал-то, — подтолкнула его Варька. — Продолжай. Правильно я тебе книжку ту присоветовала. Ты у меня теперь прямо Нат Великомудрый.

Лаврентий только хмыкнул.

— Я просто анализирую. Выть, конечно, хочется, что скрывать. Но отсюда хвост тянется. От Светки. Вернее, от ее рукописи. Одним словом, Инка спихнула ее Семену. Тот все равно уезжал на следующий день, бросил бы тетрадку в ящик на работе и все про нее забыли бы. Когда еще бы нашли! Да и хватились ли?

— Ну?

— Что ну?

— Где же твой анализ? Все про тетрадку да про тетрадку какую-то. Ее и в глаза никто толком не видел. И читать — не читал. Убивать-то девушку за что? Она, кстати, избавилась от той тетрадки проклятущей.

— А вот здесь можно только предполагать, понимаешь? В этом и есть анализ. Дедукция, понимаешь? Тут следует домысливать.

— Только не дурачь меня своими заумными словцами! Я тоже не дура, как ты думаешь! — возмутилась Варька. — Дедукция — индукция, интуиция — амуниция…

— А вот это я не говорил, — оборвал ее Лаврентий, наморщив лоб. — Впрочем, хватит об этом. Ты права. Здесь у меня самое уязвимое место. Тут вот что напрашивается… Попробуем опять тем же методом. Если она, Инка Забурунова, известная трусиха и мотылек, то есть небесное создание, не боясь ночи или раннего утра, прикатила в такую глушь, пробралась через мрачный тот лесок, который у них там перед институтом, не стала будить сторожа, а полезла в кабинет к Семену, значит?..

— Значит? — приготовилась дрожать Варька.

— Все гениальное само в рот просится, — пощекотал ее за щечку двумя пальчиками Лаврентий. — Значит, ей было очень нужно что-то в этом кабинете.

— Ну и дедукция у тебя, — разочаровалась Варька. — Это же козе понятно.

— А я что говорю, — не скрыл недооцененного в себе гения Лаврентий. — Великое, оно перед глазами. Только никто не видит. Вот не станет, умрет человек, и тогда все незрячие проснутся.

— Погладить тебя по головке, дурачок? — съехидничала Варька, ей хотелось расцеловать кудрявого Лаврика, но нельзя его бесконечно портить этим.

— Она за тетрадкой полезла по пожарной лестнице и…

— Упала!

— Сорвалась? Может быть, — погрустнел, зажмурился от тяжких воспоминаний Лаврентий. — Но не исключено, что кто-то помог ей сорваться.

— Зачем?

— Ему самому та тетрадка нужна была.

— Да кто же это мог быть? — ахнула Варька.

— А вот это… — Лаврентий развел в стороны руки и даже закрыл для верности глаза, не знаю, мол, сам ничего не видел.

— Нет уж ты давай додумывай, — полезла к нему Варька чуть ли ни с кулаками. — Нат Великомудрый! Напрягай свою дедукцию. Включай! Раз заикнулся, что ты следующий у них на очереди.

— А я забыл! — всерьез опешил Лаврентий. — Задурила ты мне голову своими вопросами, я и про себя забыл.

— Вот и вспомни. Не помешает. Если что случится? — она съежилась и прижалась к нему. — Нам обоим не жить.

— А ты-то здесь при чем? — отстранил он ее легонько, но она еще сильнее прижалась к нему.

— А за эти слова я тебе раньше прибью.

— Ну что? Опять дурой тебя назвать?

— Поцелуй лучше.

Он и подумать не успел, а она уже сама ткнулась ему в губы.

— Знаешь, — освободился он все же от нее осторожненько минуты через три-четыре, — а ведь действительно прибьют нас обоих.

Она или не слышала, или слышать не хотела, но отвечать и разговаривать, это точно, не собиралась; свернулась бы сейчас у него на груди и забылась, лети все к чертям собачьим!

— Он ведь действительно мог ее столкнуть с лестницы, сверху откуда-то просто со зла. Он ведь не нашел тетради в шкафу у Поленова. Потому что там не было никакой тетради. И у Инки ее не было. А вдруг она его там увидела? В окне или на балконе? Если предположить, что снаружи была, а он внутри!.. И вдруг встретились! Внезапно!

— Они же ночью только расстались! — всплеснула руками Варька. — Мы же видели, как они из дома того разбежались?.. Как привидения! Я со страху чуть на ногах удержалась!

— Умница, — поцеловал ее Лаврушка. — Вот мы с тобой и вычислили их.

— Кого?

— Убийц.

— Да что ты? Кто же?

— Не знаю. А может, оба.

— Что ты! — схватилась она руками за щеки. — Дружки твои?

— Какие дружки? Ты что говоришь? Думай.

— «Ушастый» гад, — соглашаясь, она махнула рукой в отчаянии. — А Димыч?

— И Димыч.

— А что же теперь, Лаврик? — совсем обмерла она.

— А теперь надо ждать, когда убивать придут.


Чистилище | Коварная дама треф | Из дневника Ковшова Д.П