home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Автограф Юрия Трапезундского РГАДА, ф. 210, оп. 12, стб. 93, л. 458 об.


Как и другие иностранные формирования, «греческая рота» была направлена на оборону южных границ в регион Тульско-Белгородской засечной черты. Руководил иностранными полками глава правительства Иван Борисович Черкасский.

Во время службы 1641 г. поместный и денежный оклады Юрия Трапезундского составляли 400 четей и 30 рублей, ежемесячное кормовое жалованье — 10 рублей[1096]. В подчинении ротмистра Юрия Трапезундского находился рядовой Мануил Константинов. Разница в их положении оказалась слишком значительной. Поместный и денежный оклады Маниула Константинова были определены в 150 четей и 8 рублей, кормовое жалованье — 3 алтына вдень[1097].

Должность ротмистра «греческого» подразделения Иноземского приказа определила высокий ранг иммигранта среди земляков. Юрий Трапезундский в 30–40-е гг. XVII в. становится одним из лидеров греческой общины, чему, видимо, способствовало доверие, оказываемое русскими чиновниками. Он постоянно выступал в качестве «знатца». Можно отметить, что уже в 1628 г. Юрий Трапезундский вызвался давать показания о происхождении греческого иммигранта Дмитрия Токмакова[1098]. По возвращении из плена он приобрел статус основного свидетеля. К помощи Юрия Трапезундского прибегал в 1635 г. для подтверждения данных о себе «греченин» Дмитрий Николаев[1099]. В том же году Юрий Трапезундский выступил гарантом знатности Михаила Милорадова[1100]. Весной 1642 г. Юрий Трапезундский свидетельствовал преданность и деловитость своего подчиненного, «греченина» Дмитрия Михайлова, помогая его переходу из Иноземского приказа в Посольский на должность греческого толмача[1101].

Безусловно, Юрий Трапезундский отстаивал свое положение от любых посягательств. На службе у ротмистра происходили конфликты с подчиненными. Известно об инциденте 1638 г. В этом году Юрий Трапезундский обратился с челобитной к И. Б. Черкасскому, прося защиты и восстановления справедливости. По словам офицера, ему были нанесены телесные и словесные оскорбления Григорием Гречанином[1102]. Глава подразделения требовал суда о «бесчестье»[1103]. Спор с рядовым представителем греческого землячества ничуть не поколебал прочного статуса Юрия Трапезундского.

Но он стремился устранить и иных, более влиятельных конкурентов. Ротмистр играл в греческой колонии столь значительную роль, что посчитал возможным оспорить статус ряда высокородных иммигрантов из Османской империи: Дмитрия Альбертуса и Анастаса и Федора Алибеевых-Макидонских[1104]. Начатое им дело отражало соперничество за лидерство внутри общины. Потаенная от властей борьба протекала остро (Алибеевы отличались не менее задиристым и склочным нравом, чем Юрий, споры о «бесчестье» сопутствовали им всю жизнь). Не исключено, что Юрий был поставлен перед угрозой физической расправы: чуть позже говорилось, что он и его подручные «завели бездельной завод на князей… Макидонски… хотя избыть убивства»[1105]. Кроме того, в словесном поединке Юрию, возможно, указали на ущербность происхождения. Оппоненты Юрия Трапезундского испытали на себе всю силу его таланта интригана. Создается ощущение, что к началу 40-х гг. XVII в. ротмистр воспринимал себя человеком, способным у «греков» даровать или отнимать титул князя. Михаила Милорадова военный назвал перед властями князем. Нельзя не отметить, что через 20 лет иммигрант, за знатность которого поручился Трапезундский, был признан авантюристом, подложно принявшим титул сербского князя. Однако княжеское достоинство Альбертуса и Макидонских командир «греческой роты», напротив, решил опротестовать. Опираясь на верных ему людей — Астафья Власьева[1106] и Петра Волошенинова (ранее за него подписавшегося), Юрий Трапезундский сумел подготовить извет на Дмитрия Альбертуса и Анастаса и Федора Алибеевых-Макидонских[1107]: «будто они (в своей земле. — Т. О.) были не князья»[1108].

Причем сам ротмистр в направленных властям бумагах никак не фигурировал. Ему со сподвижниками удалось найти 23 иных представителей греческой общины (участников «греческой роты» и одновременно жителей Греческой слободы). Известны[1109] Яков Афанасьев[1110], Иван Федоров[1111], Иван Юрьев[1112], Иван Скарлатов[1113], Павел Савельев, Богдан Петров Воеводин[1114], Костантин Ангирский, Дмитрий Юрьев Селунский[1115], Андрей Серчеев[1116], Кирилл Иванов[1117] и Дмитрий Палеолог[1118]. Как все они потом заявили, в сопровождении подручных ротмистр последовательно обходил Греческую слободу (в которой жил и сам), призывая жителей заверить предложенный документ. Позже выяснилось, что прошение оформлял площадной подьячий Афанасий Белый. Но его описание через несколько лет примет различные версии. Сторонники Юрия Трапезундского настаивали, что ознакомили земляков с полным текстом обращения к властям. Напротив, «изветчики» вскоре будут говорить о чистых листах с царской титулатурой, которые им и приказали подписать: «велели им к порозжим столбцом руки приложить»[1119]. Они выполнили повеление Юрия Трапезундского, но причинами своего поступка называли разнообразные обстоятельства. Часть «греков» объясняла, что ротмистр «с товарищами» воспользовался плохой осведомленностью и беспомощностью иностранцев в России. Так, Богдан Петров утверждал, что «…Он де в те поры лежал болен, руского писма скорописи мало знает, руку приложил по их скаске»[1120]; Дмитрий Юрьев Селунский вторил: «он де руку приложил не знаючи, как де ведетца на Руси»[1121]; Дмитрий Палеолог предложил сходную версию: «Он де руку приложил, не знаючи русского обычья»; «а ротмистръ де с товарыщи иво оманули, потому что русские ему всякие дела не за обычаи»[1122]. Алдрей Серчеев говорил даже о самовольном использовании его имени. Он настаивал, что подпись была поставлена в его отсутствие: «В нынешнем де, во 151-м году от Покрова[1123].

Помимо незнания русского языка и московской юридической практики были приведены примеры прямого давления Юрия Трапезундского. Яков Афанасьев указывал, что ротмис[1124]; [1125]. Таким образом, ротмистр вынудил своих подчиненных — членов «греческой роты» — исполнить приказ и добился полного повиновения. Методы собирания подписей соответствовали стилю жизни бывшего корсара.

Но Юрий Трапезундский явно переоценил степень своего влияния на русских чиновников и соотечественников, посягнув на статус слишком крупных фигур. Безусловно, для Македонских не составило труда узнать имя действительного автора «извета». Они незамедлительно продемонстрировали свою власть. Отстояв перед властями свой княжеский титул, Македонские нашли человека, располагавшего компрометирующей ротмистра информацией. В 1640/41 г. ему было предъявлено крайне серьезное обвинение. В этом году Я. К. Черкасскому, сменившему командование полком иноземцев в Туле, от «московских кормовых иноземцев» был направлен донос на Юрия Трапезундского[1126]. Изветчиком выступил «выезжий греченин» Афанасий Семенов[1127]. Соотечественник, не столь давно принявший русское подданство, вероятно, побывал в местах путешествия Юрия Трапезундского периода Смоленской войны.

Ход следствия неизвестен. Надо полагать, что Афанасий Семенов оповестил московские власти о крайне неблаговидной деятельности Юрия Трапезундского и Мануила Константинова за границей. Через семь лет Юрия Трапезундского настигли обвинения в измене. Странствия в Европе стали вызывать подозрения. Теперь утверждалось, что он «отъезжал из-под Смоленска в Литву»[1128].

Запоздалый отголосок польского путешествия повлек разбирательство. Вероятно, первоначально Юрию Трапезундскому удалось оправдаться. Во всяком случае, весной 1642 г. он еще выступал в роли «знатца», т. е. воспринимался вполне легитимным. До середины 1642 г. Юрий Трапезундский получал жалованье ротмистра[1129]. Но следствие было продолжено. Оно завершилось на следующий год. И декабря 1643 г. изветчик Афанасий Семенов получал вознаграждение за доносительство[1130].

Карьеру ротмистра постиг крах. Окончательное решение суда оказалось совсем не в пользу Юрия. Способ освобождения из польского плена теперь воспринимался чиновникам сомнительным. Его побоялись держать в столице. Юрий Трапезундский вместе с Мануилом Константиновым отправился в Сибирь, откуда бежать и передавать сведения за границу было невозможно. Бывший «каторжник» с галер оказался в сибирской ссылке. «Сослан за измену», как воспроизводил в 1648 г. резолюцию по его делу воевода О. И. Щербатов[1131].

В Москве у «государева изменника»[1132] остался дом в Греческой слободе. Имущество в отсутствие хозяина находилось под присмотром холопов: Кирилла Микулаева и его сына Ивана[1133] и, быть может, супруги.

В деле Юрия Трапезундского оказался замешан и Мануил Константинов. Как отмечалось, в извете называлось два имени. Мануил Константинов был доставлен в Сибирь в 1642/43 г. Позже он и его сын описывали это событие следующим образом: «…Прислан в Томский город в дети боярские во 150-м году при воеводу при князе Семене Клобукове-Мосальском»[1134]. Местом пребывания был определен Томск, который вновь уравнял бывших сослуживцев.

Но в столице следственное дело было продолжено. Юрий Трапезундский и Мануил Константинов уже находились в Сибири, когда его соотечественники смогли открыто высказать обвинения против оставшихся в Москве Астафья Власьева и Петра Волошенинова. Как только Юрий Трапезундский был лишен звания ротмистра и удален на столь значительное расстояние от столицы, в 1643 г. в Посольском приказе разгорелось новое разбирательство. Сразу после наказания ротмистра было возбуждено следствие о лжесвидетельствовании, под которое попали 23 «грека», оставившие свои подписи на извете против Альбертуса и Макидонских. Дабы избежать преследования, все они выступили с утверждением о подложности доноса на Дмитрия Альберта и Алибеевых. Дмитрий Палеолог и Яков Афанасьев говорили о подстрекательстве Астафья Власьева и Петра Волошенинова, которые их «оманули», «завели бездельный завод». Как теперь раскрылось, извет был составлен под прямым давлением ротмистра и его сподвижников. На допросы были вызваны все «изветчики». Те из них, кто не смог доказать свою невиновность, а таковым оказался, например, Дмитрий Палеолог, вынуждены были присоединиться к ротмистру.

Ряд бывших подчиненных Юрия Трапезундского последовали за ним в Сибирь. Значительная часть «греческой роты» переместилась в Томск. Во многом по вине ротмистра в городе образовалась греческая колония. Власти предусмотрительно направили в Томск греческого толмача, способного обслуживать ход службы иноземцев и их контакты с властями. Как результат, в Сибири окружение Юрия Трапезундского продолжали составлять «греки».

О семье Юрия Трапезундского в Сибири не сохранилось сведений. Как отмечалось, он женился в России в конце 20-х — начале 30-х гг. XVII в., в 1633 г. сумел возвратить жену и детей из ссылки в столицу. Но что стало с его супругой далее, неизвестно. Не исключено, что она осталась в Москве, в доме в Греческой слободе.

Маниул Константинов, напротив, выделился в Сибири многочисленным семейством. В Томске он быстро оброс родственными связями. Мануил Константинов породнился с другим ссыльным, доставленным в Томск 22 сентября 1635 г., — Христофором Тонгайловым[1135]. Христофор Тонгайлов по неизвестным обвинениям был направлен из Москвы в Томск закованным в колоды и в сопровождении семьи: сына, Мануила Христофорова Греченинова, и дочерей Марии и Анны. Одна из них стала женой Маниула Константинова[1136]. Потомки Мануила Константинова и Христофора Тонгайлова образовали разветвленный клан Гречениновых, занимавших видные административные посты в Сибири. (Восемь сыновей[1137] Мануила Константинова входили в земский мир Томска, проявляя себя на должностях послов, военачальников, «рудознавцов»[1138].)

Юрий Трапезундский обустраивался в новых условиях. Ссылка в Сибири проходила на государевой службе. Острая нехватка служилых людей на окраинах Российского государства определила применение сил и квалификации ссыльных в качестве военных. В глубине континента корсар из Алжира стал сыном боярским по городу Томску. Он нес службу по охране границ от нападений татар и киргизов, участвовал в военных походах[1139].

Главное, что Юрию Трапезундскому удалось вызвать расположение томского воеводы князя О. И. Щербатова. Важно отметить, что воевода и ссыльный грек, получивший чин сына боярского по Томску, являлись членами одного прихода. У них был один духовный отец богоявленский священник Сидор Лазарев[1140]. Близость к власти позволила Юрию Трапезундскому сочетать непосредственные обязанности служилого человека — сбор «ясака» с коренного населения Сибири с личным обогащением. Добыча пушнины находилась в монополии государства. Реальной же практикой было стремление воевод утаить часть собранной дани. Помощником в незаконном промысле главы города стал Юрий Трапезундский.

По прибытии в Томск Юрий Трапезундский включился в контрабандную торговлю. (Возможно, сказались навыки, освоенные на кораблях Алжирского государства.) Под руководством О. И. Щербатова он выменивал у местного населения меха на алкоголь и предметы первой необходимости. По поручению воеводы на Чулыме и в Мелесском остроге Юрий Трапезундский занимался незаконной торговлей пушниной с «ясачными людьми». В 1648 г. в челобитных, поданных по время бунта (о чем ниже), отмечалось: «Да он же, князь Осип, посылал от собя с товары во многие земли и в твои в государевы в ясашные волости на Чулым, в Мелеской острог многие русские товары и вино с сыном боярским с Юрьем Тропизонским да служивыми людьми и велел на те свои товары покупать у твоих государевых служивых ясашных людей всякую мяхкую рухледь»[1141]. Безусловно, это открыло ему широкие возможности увеличения состояния.

В 1648 г. в Томске начался острый конфликт мира и воеводы, вылившийся в восстание. Важным аргументом компрометации воеводы перед верховной властью стало обвинение в нарушении интересов государства. Восставшие составили серию челобитных царю с просьбой организовать следствие над главой города. В ранних обращениях называлось имя Юрия Трапезундского и была оглашена его незаконная деятельность.

В ситуации, когда вскрылись его нарушения, Юрий Трапезундский перешел к восставшим. Если ранее Юрий Трапезундский выступал доверенным лицом и исполнителем поручений О. И. Щербатова, то сейчас примкнул к И. Бунакову. Авантюрная натура брала верх над прагматизмом, и он, как и ранее, принял сторону победителей (хотя и временных). Юрий Трапезундский проявил себя в стихии бунта, включившись в бурные события, преследуя всех сторонников своего бывшего патрона. Юрий Трапезундский становится активным участником казачьего «воровского» круга. К нему присоединился еще один член греческого землячества: Степан Греченинов[1142]. Подвергнутый изгнанию воевода О. И. Щербатов в своей отписке в Москву 4 августа 1648 г. внес имена Юрия Трапезундского и Степана Греченинова в число главных «советников» И. Бунакова, которые «почали свой воровской злой завод и свою воровскую мысль укреплять»[1143].

Власть в томском гарнизоне перешла к восставшим, среди которых деятельно проявлял себя Юрий Трапезундский. Так, 4 августа 1648 г. он оказался среди главных организаторов столкновения «воровских казаков» с оставшимися верными О. И. Щербатову служилыми людьми. Воевода попытался отправить на корабле из восставшего города семью и имущество[1144]. Казачий круг постановил предотвратить бегство и вывоз запасов. Юрий Трапезундский набросился на защитников бывшего главы города и, как писал О. И. Щербатов, «бил их нещадно». Разгромленное судно не покинуло города.

По словам воеводы, мятежники действовали крайне сплоченно: «укреплено у них меж собя, что друг за друга стоять, а которые будут не в их мысль и тех побивать»[1145]. Юрий Трапезундский готов был на жестокие действия по отношению к сторонникам воеводы, в том числе — духовенства. Расправа над священником не показалась ему кощунственной. Судя по предшествующей биографии, Юрий Трапезундский не отличался пиететом к православным ценностям. В священнике Сидоре Лазареве (в котором сейчас он усматривал прежде всего духовного пастыря воеводы), Юрий Трапезундский видел лишь политического противника. 9 сентября 1648 г. Юрий Трапезундский стал одним из инициаторов нападения на собственного духовного отца[1146], поддерживавшего О. И. Щербатова. В руки восставших попали письма священника к сибирскому архиепископу Герасиму с резкой критикой происходящего. На казачьем кругу они были оглашены и повлекли обвинения в «измене» интересам посадской общины. Узнавший о грозящем наказании духовный наставник воеводы попытался найти спасение в алтаре. Однако Юрий Трапезундский совместно с церковным старостой Сергеем Алексеевым отдал распоряжение закрыть церковь. Священник смирился с грозящей опасностью, полагаясь на Бога и благоразумие своих духовных чад: «видя, что ему от тех воров не обыть, приложась к образом да к ним вышел»[1147]. Доставленный на судилище, он был вынужден первоначально публично выслушать свою корреспонденцию. Предъявив доказательства преступления, восставшие потребовали возмездия. Юрий Трапезундский с другими мятежниками приступил к расправе. Пострадали и жена и дочь священника, пытавшиеся спасти главу семьи от побоев[1148]. Восставшие оставили священника, лишь удовлетворившись наказанием: «покинули (его. — Т. О.) замертво»[1149].

Участие Юрия Трапезундского в противостоянии воеводе не ограничилось организацией карательных мер. Связи в Москве, знакомство с чиновничьим миром, правилами подачи челобитных определили повышенное внимание к нему мятежников при их обращении к высшей власти. Можно предположить, что Юрий Трапезундский рассказал своим новым сподвижникам о былом величии, высоком положении в обществе и многочисленных связях. Юрию Трапезундскому доверили ответственное поручение — оправдание бунтовщиков перед чиновниками и государем. Казачий крут во главе с И. Бунаковым направил Юрия Трапезундского в Москву с петицией, в которой перечислялись «неправды» О. И. Щербатова. Дабы подчеркнуть полную лояльность верховной власти, мятежники отправили в столицу собранный предшествующей администрацией «ясак». По настоянию руководителей восстания Юрий Трапезундский привез конфискованные у воеводы О.  И. Щербатова меха (которые сам помогал ему собирать) в качестве доказательств правоты восстания[1150]. Соболей и коллективную челобитную на воеводу Юрий Трапезундский доставил в Сибирский приказ 10 января 1649 г.[1151] Князь О. И. Щербатов позже подчеркнул противоправность выбора И. Бунакова: «изменника к Москве отпускать не велено»[1152].

В Сибирском приказе Юрий Трапезундский подробно изложил точку зрения восставших. Но власти предпочли остаться на стороне воеводы и не оправдали действий казачьего круга. Попал ли в Москве Юрий Трапезундский под следствие, сказать сложно. Как неоднократно уже бывало в судьбе «каторжника», он перешел к сильнейшим. Очевидно, Юрий Трапезундский столь успешно начал давать показания на своих недавних соучастников, что быстро завоевал доверие властей. Безусловно, в своих челобитных 1649 г. Юрий Трапезундский выступает верноподданным дворянином московского государя. Он сообщал, что лишь выполнил поручения главы города, И. Бунакова, и привез «ясак» в столицу. Вероятно, он планировал уже в 1649 г. отправиться в Сибирь. Юрий Трапезундский попросил забрать в Томск из своего дома в Москве «старинных холопов»: Кирилла Микулаева и его сына Ивана, Марию Фомину и Домну Фадееву[1153]. Власти дали согласие, и 24 февраля 1649 г. холопам была выписана проезжая грамота[1154].

Но Юрий Трапезундский задержался на год в Москве. На короткое время ротмистр даже восстановил свой прежний статус и в 1650 г. был вновь определен в Иноземский приказ, возглавив «греческую роту»[1155]. Однако на следующий год Юрий Трапезундский оказался в Томске (а «греческой ротой» в Иноземском приказе руководил уже Крал ев). В силу неясных причин удержать пост ему не удалось.

Но Юрий Трапезундский возвратился в Сибирь в качестве представителя властей. В 1651 г. он уже судил организаторов восстания. По поручению воевод Томска он вел предварительное расследование дела Лаврентия Хомякова[1156]. В результате бывший участник «воровского круга» вышел из восстания 1648 г. со значительным повышением социального статуса. С 1652 по 1661 г. Юрий Трапезундский в звании сына боярского получал один из самых высоких окладов — 14 четей ржи[1157]. Около 1650 г. он осуществлял приведение в русское подданство кочевников, ездил к киргизам с шертью[1158]. В мае — июне 1658 г. Юрий Трапезундский «дозирал» земли Басогорской волости, где отстроил новый Ачинский острог, перенеся укрепление в другое место — между Чулымом и Кангалом[1159]. После 1662 г. информация о нем обрывается.

Вероятно, к этому времени Юрию Трапезундскому было немало лет. Как отмечалось, первое упоминание о нем относится к 1627 г. Причем, судя по списку стран, в которых он успел побывать, он приехал в Россию зрелым человеком. (Мануил Константинов, отмеченный в русских документах с 1627 г., был значительно моложе. Он попал в Россию подростком. Имя сына боярского Мануила Константинова встречается в окладных книгах Томска до 1680 г.[1160])

Моряк из Трапезунда, побывший корсаром в Алжире, закончил жизнь в Сибири. География его путешествий невероятна. Во время многолетних странствий он обогнул континент, пройдя из южных морей вдоль берегов Европы, а затем через Северный морской путь попал в Россию. Его жизнь, наполненная удивительными авантюрами, видимо, отражает не только склонности его натуры, но и реалии Западной Европы и Малой Азии того времени. Сложнейшие миграции того времени порождали непредвиденные перемещения людей.

В России военный быстро освоился. Очевидно, этому способствовала сложная идентификация выходца из Трапезунда. Можно предположить, что Юрий Трапезундский не испытывал кризиса идентичности, но каждый раз (как и Мануил Константинов) выбирал наиболее подходящую на тот момент этническую принадлежность, а с ней и конфессию. Не исключено, что в некоторых ситуациях, например, как пребывание на арабском корабле, он мог представлять себя турком-мусульманином; у крымского посла — татарином-мусульманином, оказавшись в Западной Европе, добился свободы как христианин (вероятно, в Испании как католик-итальянец, в Англии — как православный грек). Безусловно, что в Речи Посполитой он объявил себя единоверцем католиков-поляков, назвавшись итальянцем. Совершенно очевидно, что в России он отождествил себя с греческой православной традицией, хотя религиозное рвение так и не стало чертой его поведения.

Незнакомый с русской письменностью (но владевший итальянским, греческим, турецким и татарским языками), в России моряк занял место среди иностранными наемников, связанных с Османской империей и вассальными ей государствами. Военная деятельность иммигранта в Иноземском приказе проходила успешно, чему не помещало даже перемещение во время Смоленской войны из русских войск на территорию Речи Посполитой. Юрий Трапезундский достиг звания высокого звания, возглавив «греческую роту». Чин создал условия для лидерства среди «служилых иноземец» — выходцев из Порты. Но ротмистр стремился к большему. Он предполагал влиять и на тех иммигрантов, которые находились в иной социальной страте — Государевом дворе. Юрий Трапезундский боролся за полную власть в греческой общине, заслужив у властей право даровать и лишать княжеского титула своих земляков. Однако ротмистр столкнулся с куда более влиятельным лицом. Затеянное им дело против Алибеевых-Макидонских, в ходе которого он стремился оспорить княжеский титул родовитых иммигрантов, привело к краху карьеры. Запоздалое обвинение в измене в период Смоленской войны привело Юрия Трапезундского в Сибирь. В Томске во многом благодаря его усилиям сформировалась греческая колония.

В представленных им рассказах, свидетельствах судебных разбирательств и хода службы, отчетливо проступает характер иммигранта. В глубине континента корсар не менял особенностей поведения, его деятельная натура находила воплощение в походах, вылазках в стан врага, сборах ясака и восстаниях. Смелость, мобильность и авантюризм отличали всю его жизнь. К иным чертам личности можно отнести склонность к вымыслам и преувеличению своих заслуг. 



Глава 6 Ротмистр Юрий Трапезундский: заметки к биографии | Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии | Глава 7 Толмач посольского приказа Иван Селунский [1161]