home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Родословная Барнсли в России


В целом история рода Барнсли подводит к выводам о различных аспектах пребывания иностранцев в России и их интеграции в русское общество.

Отметим частную деталь. Проявляется значительное сходство изложения событий дела Анны Барнсли в английской версии (посланиях родственников в Англии и купцов Московской компании) и в Записках Адама Олеария. Необыкновенная близость сведений между текстами английских и голштинского авторов дает основание для предположений о едином источнике информации. По наблюдениям Д. В. Лисейцева, информатором многих английских дипломатов и Адама Олеария являлся известный переводчик Посольского приказа Иван Фомин (Элмис, John Helmes, Алмазенов), англичанин, протестант[374].

Появление Ивана Фомина в России связано с приездом в Россию английского врача Ричарда Элмеса, поддержанного королевским двором. Доктор дважды бывал в России. Последний раз он выехал в 1588 г. и его 15-летний внук Иван Фомин, ставший переводчиком при деде, вступил в русскую службу. За долгие годы пребывания в России Иван Фомин превратился во влиятельную фигуру Посольского приказа: на него неоднократно возлагались дипломатические поручения, в том числе — главы миссий. Переводчик, вхожий в различные сферы русской бюрократии, располагал сведениями о том, где и в какое время состоится перекрещивание Анны Барнсли, мог прийти под стены монастыря и стать свидетелем хода таинства. Служащему Посольского приказа должны были быть известны и обстоятельства приема Джона Барнсли патриархом Филаретом (если он и не являлся сам переводчиком на аудиенции).

Иван Фомин (John Helmes) никогда не порывал связи с английским землячеством. С английскими купцами он отправил сына Ивана (также John Helmes) в Англию для обучения медицине[375]. Сохранились послания сына агенту Московской компании Абрахаму Ашу[376]. С наследником переводчика был знаком и Симон Дигби, называвший его Dr. Elmston. Очевидно, что Иван Фомин был крайне заинтересован в заступничестве и покровительстве сыну в Англии агентами Московской компании. Ивана Фомина более всего можно отождествить с человеком, описавшим Симону Дигби подробности обращения Анны.

Олеарий воспроизводит ту же картину, не будучи сам свидетелем перекрещивания. Голштинский посол посещал Россию в 1634, 1639, 1643, 1644 гг., а затем записывал доходившие до него из России слухи и известия. Окончательный вариант Записок он опубликовал в 1656 г.

В начале 1644 г. Олеарий лично встречался с Анной в ее доме и зафиксировал историю ее страданий. Однако первый рассказ об Анне появился уже в ранних изданиях Записок, когда английская протестантка еще находилась в монастыре. Таким образом, Олеарий уже до встречи с Анной знал о деталях произошедшего в ее жизни. Иван Фомин (переводчик с английского, шотландского и немецкого языков) имел множество оснований контактировать с Адамом Олеарием. (Как отмечалось, Д. В. Лисейцев видит участие Ивана Фомина в составлении Записок.)

Таким образом, у Анны Барнсли могли быть тайные доброжелатели даже внутри русской приказной системы. Конечно, Иван Фомин не имел возможности изменить ее участь и напрямую повлиять на решения властей. Но он мог передавать сведения всем заинтересованным лицам. К таковым, конечно, относились члены английского землячества: отец — Джон Барнсли — и представители Московской компании (в первую очередь Симон Дигби). Агенты компании доставляли известия в Англию, в том числе, возможно, в Вустершир (если к родным лично не обратился Джон Барнсли). Наличие подобной цепочки передачи информации объясняет факт быстрой подачи прошения семьей Барнсли королю.

Ход дела был, конечно, небезразличен голландскому родственнику семьи Барнсли — Петру Марселису. С последним Иван Фомин был близко знаком по делу Вальдемара и дипломатическим поездкам. Первую миссию в Данию для сватовства графа Вальдемара возглавлял именно Иван Фомин[377], перед этим уже побывавший в Дании (официально — с иными целями[378]). Петру Марселису, торговому агенту голштинского герцога, был, безусловно, известен и посол Голштинии — Адам Олеарий. Их доверительные отношения подчеркнул совместный визит к Анне Барнсли.

Таким образом, репрезентативность Записок Адама Олеария и английских посланий, описывающих процесс Анны, чрезвычайно высока. Сохранившиеся документы голштинского и английских послов, в совокупности с русскими источниками, позволяют достаточно точно восстановить религиозный протест Анны Барнсли. Дошедшие сведения, в свою очередь, дают редкую возможность подойти к проблеме внутренней религиозности членов семьи Барнсли.

Джон Барнсли происходил из семьи, в которой религиозная оппозиция к официальной церкви виделась вполне допустимой. Как отмечалось, один из родственников, родившихся в Вустершире в его отсутствие, перешел из протестантизма в католичество. Джон Барнсли, наиболее вероятно, относился к умеренным пуританам. В таком случае, одной из причин его приезда в Россию, известной англичанам своей толерантностью к протестантам, могло быть стремление сохранить религиозные воззрения. Конфессиональный мотив не противоречил открывавшимся в России возможностям составления капитала.

В России Джон Барнсли проявлял себя как последовательный сторонник протестантизма. Первоначально он был ближе к лютеранам (что было вызвано как отсутствием кальвинистской кирхи, так и браком с фон Дюкер). Ливонские лютеране-дворяне фон Дюкер ревностно держались веры. Семья была связана с пасторами кирхи Св. Михаила, хранила книги и везла их из Европы. В домашней библиотеке Анны Дюкер в 1643 г. была обнаружена «Библия немецкая» и 15 «книг немецких». Вероятно, издания использовались в молитвенном служении и домашнем обучении детей.

Богатая, религиозная и образованная семья Барнсли — Дюкер наставляла детей преданности вере. Барнсли воспитал своих детей в духе строгого соблюдения норм протестантизма. Устои семьи базировались на религиозных ценностях. Судя по бракам подросших дочерей, они были кальвинистскими.

Английский купец связал семью родственными узами со столпами появившейся в России голландской реформатской кирхи. Одна из дочерей Джона Барнсли была замужем за гамбуржцем кальвинистом Петром Марселисом, церковным старостой реформатской общины, другая — за богатым голландским купцом кальвинистом Харменом Фентцелем. Старшая дочь Анна венчалась с французским бароном Пьером де Ремоном (наиболее вероятно, гугенотом).

Последовательной кальвинистской проявляла себя старшая дочь Джона Барнсли. Внутренняя религиозность Анны Барнсли ярче всего проявилась в ее поступках. Страстный порыв к вере, которую она считала единственно истинной, характеризовал все ее поведение 20–30-х гг. XVII в. Религиозные убеждения оказались для Анны Барнсли превыше благополучия и социальной стабильности. Она категорически отвергала устои православного общества и размеренную, обеспеченную жизнь в его рамках. Анна Барнсли готова была жертвовать и связью с детьми. Для своих сыновей она искала путь спасения души, а не карьеры и продвижения в иерархии московского дворянства. Выбор мученичества и стояния за веру выделил Анну Барнсли среди прочих иностранцев. Для Адама Олеария она стала единственным примером праведности и религиозного подвига. На фоне мужчин-вероотступников, изменивших убеждениям по вполне прагматическим соображениям, Анна Барнсли выглядит почти святой в описании голштинского посла (как и родственников из Вустершира).

Адам Олеарий передает идеальный образ истинной, глубокой религиозности. Ее действия говорят о представлениях личной избранности, религиозном индивидуализме и подчеркивают мотив проповедничества. Теряя детей, разрыв с которыми она глубоко переживает, Анна Барнсли стремится сохранить с ними контакты. Но понимает их прежде всего как конфессиональное единство. Главной заботой матери становится наставление сыновей в вере. Более того, Анна Барнсли стремится проповедовать даже монахиням в монастыре. Быть может, когда она давала согласие войти в русский монастырь, ею двигало не только любопытство, но и готовность к спору, убежденность в превосходстве собственных воззрений.

Поступки Вильяма Барнсли и круг связей характеризовали его таким же ревностным кальвинистом, как и Анна. Окружение старшего сына Джона Барнсли: семья и патрон Петр Марселис — определило прочные убеждения и стремление их отстаивать. Но если Анне Барнсли была уготована епитимья в монастыре, то Вильяму Барнсли — сибирская ссылка. В этой ситуации он принял несвободу и стояние за веру. Но повторить путь Анны ему не удалось. (Быть может, именно поэтому столь разнятся в записках иностранцев оценки двух представителей семьи Барнсли. Олеарий писал об Анне с восторгом, Коллинз о Вильяме — почти с усмешкой, припоминая не религиозный протест, а любовные похождения вероотступника.) Десять лет ссылки заставили Вильяма Барнсли отказаться от прежних взглядов и убедили в превосходстве православия. Войдя в русскую церковь, он проявляет удивительно хорошее знакомство с обрядностью и таинствами московской патриархии. Англичанин требовал точного следования правилам чиноприема при обращении «сибирских иноземцев». В домашней библиотеке наличествует значительное число русских богослужебных книг. Он подчеркнуто благочестив в своих челобитных, и встречи с лидером старообрядчества не отражаются на его поведении (в отличие от контактов с язычниками.) Внутренняя религиозность бывшего строгого пуританина, все члены семьи которого крепко держались своих воззрений, может быть представлена как удивительный сплав протестантизма, православия и веры в действенность заклинаний якутских шаманов.

Сложнейшее переплетение разных нитей в жизни этой английской семьи в России, их стояние за веру, как и отказ от религиозного подвижничества, подводят к проблеме толерантности. Джон Барнсли и члены его семьи принадлежали к категории иностранцев, которым была предоставлена максимальная свобода вероисповедания: они относились к иммигрантам из Западной Европы и протестантам. Казалось, в отношении них не должно существовать никаких ограничений в изъявлении религиозных чувств. Однако это правило реализовалось лишь в судьбе Джона Барнсли и двух его дочерей (Доротеи и Елизаветы). Сам он не изменил веру (что подчеркивало царское послание).

История семьи Барнсли с наглядностью показывает, что за время жизни в России иностранцы попадали в безысходные ситуации, порожденные несоответствиями русского и европейского законодательств. То, что казалось нормой в Европе, оказывалось неприемлемым в России. К числу расхождений юридических норм относились запреты в России на смешанные браки, выход из православия, выезд из страны. Различная трактовка системы подданства, закрытость границ, перекрещивание христиан, как и право государя самому определять супругов для новообращенных, — все это могло восприниматься западноевропейцами как ксенофобия и деспотизм.

Внешне достаточно толерантное законодательство в индивидуальной судьбе иностранца в России могло реализоваться совсем иначе. Сквозь призму собственного опыта пребывания в России различные люди могли охарактеризовать степень веротерпимости русского общества прямо противоположно. Мы не знаем, что написал бы благополучный Петр Марселис, если бы оставил записки. Ни он, ни члены его семьи не пострадали в России на религиозной почве. Можно предположить, что в случае отсутствия коллизии с Пьером де Ремоном Джон Барнсли продолжал бы, как и Марселис, пользоваться преимуществами своего положения: преуспевающего купца-протестанта. Но мнение о русской толерантности не подтвердили бы иностранные офицеры, высланные в Сибирь, Анна Барнсли (перекрещенная насильно) и Вильям Барнсли (перекрещенный с применением социальных методов принуждения). Они, конечно же, не разделяли взглядов своих родственников из Вустершира, писавших о России как стране благоденствия для европейских протестантов (как, впрочем, и сами родные после всего случившегося).

Безусловно, выбором веры семьи Барнсли в России был протестантизм (реформатство). Но возможности выбора несколько представителей клана как раз и оказались лишены. 



Завещание Джона Барнсли 1661 г. | Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии | Глава 2 Барон де Ремон (De Remont) и его русские сыновья