home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5 Партизанское лето

В августе 1942 года по приказу генерал-майора Краузена три полка, усиленные танковым взводом, зенитным полувзводом 815-й воздушной эскадрильи (пушки калибра 40 мм), моторизованным взводом связи, приготовились к одному из самых крупных сражений против партизан (штаб группы армий «Центр» запланировал на этот период более тридцати операций).

Клаус Штюмме и его люди, несколько расстроенные тем, что попали в регулярную армию, без энтузиазма присоединились к полкам, которым они были приданы.

Кольцо окружения казалось надежным, за исключением двух районов: района реки Лососина со сравнительно крутыми берегами, позволявшими легко выбраться из окружения, и района к северу от леса урочища Любки, где передвижению немецких войск мешали болота.

Хайнц и Манфред со своими группами были приданы полку Линкмана с самого начала столкновений. В душе каждый егерь более или менее сожалел о расставании с товарищами. Коммандос действовали малыми группами, отдельно от войск, доходя до того, что отказывались принимать вместе со всеми пищу. Другие солдаты смотрели на них как на экзотических животных, ни на что не годных. Людвиг стащил для братьев Ленгсфельд то, что им не хватало – и о чем они дали ему знать, – запальные шнуры и брикеты трута. Что касается комполка Линкмана, то он холодно разъяснял Хайнцу и Манфреду, что раз уж их подчиненные и они сами являются добровольцами, то он не откажется от использовании их для всяких надобностей. И его недружелюбный вид заставлял Хайнца напрягаться.

Начало напоминало большие маневры. Вышестоящий штаб сотворил чудо, и между ротами распределили каждую деревню, каждую ближайшую дорогу. Но до леса урочища Любки было еще далеко…

Два взвода коммандос осуществляли впереди разведку, не рискуя появляться в деревнях. На третий день Манфред и Хайнц знали, что все пойдет не так, как надо. Следуя за наступающими войсками, подразделения полиции собирали всех людей в возрасте от четырнадцати до шестидесяти пяти лет и бесцеремонно отправляли их в тыл. «Для допросов», – соизволил пояснить офицер СД. Потом последовало несколько женщин, отправленных на неизвестно какие работы. По мере продвижения войсковой цепи деревни почти пустели, в поле никто не работал. Обнаружили пять совершенно разрушенных колодцев. Для преодоления первой небольшой речки понтонерам пришлось соорудить переправу, поскольку моста не было. Столкновение произошло, как всегда, самым непредвиденным образом. Становилось очень жарко, и солдаты, не привыкшие к столь продолжительным переходам с полным комплектом снаряжения за спиной, в том числе противогазом, стремились несколько удлинить полуденный привал. Выходы под палящим солнцем сразу после полудня были медленными и беспорядочными. Когда в жаре раздались вой мин и пулеметные очереди, началась паника и давка. Партизаны, заняв глубоко эшелонированную оборону, сразу же вывели свою первую линию из-под ответного удара немцев. Несмотря на призывы Хайнца к сдержанности, комполка Линкман отдал приказ преследовать противника, и немецкая пехота напоролась на вторую линию обороны партизан. Русские снова отступили, не дожидаясь серьезного боя, и укрылись в безопасном месте, в то время как немецкая артиллерия посылала свои залпы, слишком запоздалые и в никуда.

Коммандос спокойно расположились в стороне. Как выразился Большой Мартин, «с идиотами можно схлопотать по шее ни за что».

Комполка Линкман вызвал Хайнца и Манфреда, согласившись перед лицом трагедии (его полк потерял двадцать пять человек убитыми и шестьдесят ранеными) спросить у них совета. Сохраняя, насколько возможно, спокойствие, Хайнц дал понять офицеру, что сейчас единственный выход состоит в том, чтобы продвигаться безостановочно вперед с целью войти в соприкосновение с партизанами, которые не успели скрыться. Войска левого и правого флангов следует уведомлять об этом продвижении так, чтобы не было разрыва в кольце окружения, необходимо также подтянуть, насколько возможно, танки и артиллерию.

Рекомендации Хайнца оправдались. В девять вечера коммандос – естественно, в авангарде войск – атаковали партизан. Бой был коротким. Хайнц управлял по радио огнем артиллерии, и немцы окружили и расстреляли практически в упор партизан, которые не успели выйти из боя.

Комполка весьма гордился успехом. Вечером – когда коммандос расположились под открытым небом – он продиктовал приказ на завтрашний день:


«В связи с усилением сопротивления, которое оказывают партизаны силам безопасности, становится очевидным, что полк вступил в зону, полностью контролируемую коммунистами. В соответствии с этим каждая деревня считается отныне мятежной и подлежит соответствующему обращению. Офицеры и унтер-офицеры получат необходимые распоряжения непосредственно».


Когда на завтрашнее утро возобновилось наступление, Хайнц с удивлением обнаружил, что коммандос передвигаются вместе с войсками: впереди не велось никакой разведки. Он сразу понял причину. Перед первой деревней артиллерия и тяжелое вооружение были выведены на огневые позиции и залпами боевых и зажигательных снарядов разрушали и поджигали дома. Что касается жителей, то, согласно расчетам комполка Линкмана, их не должно было существовать. Некоторые жители стали уходить до артобстрела, чего нельзя было предусмотреть, и их расстреливали за попытки к бегству.

Солдатам такие методы ведения войны нравились: в конце концов, работа выполнялась, и в этот день не было ни одного раненого, лишь одно растяжение связок на лодыжке.

Хайнц был взбешен.

– Тот или другой метод – мне все равно. В конце концов, это война… Но этот хмырь не отдает себе отчета в том, что мы теряем на этой фигне драгоценное время. Строго говоря, уничтожать дома и людей – пустая затея, потому что мы даем противнику время нащупать наши слабые места… И они аккуратно проскользнут между нами.

Манфред не ответил. Он думал о Жене. Думал также о том, что на войне действительно очень нелегко.

Ответный удар партизан не заставил себя долго ждать.

Продвижение бронемашин по дороге, пересекавшей реку, при выходе на мост было остановлено минометным огнем. Люди попрыгали с машины, чтобы залечь на обочине дороги. Она была заминирована: семеро погибших.

На отрезке в пять километров, который отделял Словны от Бродского, дорога была разворочена двенадцать раз. Роте понадобилось три часа, чтобы провести технику.

Телеграфисты занимались ремонтом на ходу, поскольку по мере продвижения войск телефонные линии оказывались перерезанными. Один солдат подошел к столбу, чтобы вскарабкаться на него, и все, кто его сопровождали, подорвались на мине.

Солдаты нервничали, стреляли на малейший подозрительный шум.

Усталость немцев, отсутствие достаточного сна и безопасности предоставляли партизанам большие возможности вырваться из окружения.

На одиннадцатый день показалась опушка леса урочища Любки. Комполка Линкман сомкнул ряды наступающих немцев и приказал коммандос разведать подступы. Хайнц предложил дождаться ночи, но его доводы не убедили комполка.

Хайнц собрал своих людей. Задание было опасным, потому что партизаны оставались не на опушках, но больше всего в укрытиях, куда они скрытно перемещались. Хайнц особенно тревожился за солдат, которые двигались за егерями. Их нервозность, возбуждение представляли опасность для его группы.

К лесу продвигались медленно и в напряжении. Периодически вели пулеметный огонь, чтобы отвлечь внимание партизан на другие участки местности. По своему обыкновению, коммандос передвигались группами по три человека, расчетливо и крайне осторожно. С наступлением ночи добрались потихоньку до первых деревьев. Разведчик Вольфганг Ленгсфельд медленно полз, припоминая статью о йоге из журнала «Сигнал», из которой он вычитал, что дыхание поможет преодолеть любые неприятности. Он счел, что наступил подходящий момент для эксперимента, поскольку чувствовал тихий ужас. Он знал, что партизаны там и караулят его. Он чувствовал их всеми мышцами своего живота, тиком под глазом и болью в затылке. Прижался к сырой траве и попробовал дышать закрытым ртом. Думал, что задохнется. Сердце билось так сильно, что возникало ощущение, будто он ничего не слышит, кроме этого глухого ритмичного стука. Он вытер потные руки о гимнастерку и продолжил ползти.

Заметив русских, он вздохнул с облегчением: наконец, ожидание кончилось. Теперь он мог что-то делать.

Партизаны показались, несколько человек: вероятно, дозор. Он сымитировал – вполне прилично – крик совы и повернул назад. Через пять минут рядом с ним появился Хайнц, все егеря были созваны на встречу.

Вырисовывался вполне определенный сценарий. Запускаются осветительные ракеты, которые всякий раз вызывают огонь противника. Огневые точки засекаются, и начинается свистопляска. На этот раз все проходило так, как предполагалось. Только огонь открыли немецкие солдаты позади егерей. По ним.

Не успел Манфред пустить опознавательные ракеты, как Ха-Йот связался по радио с ближайшим постом, в его группе оказались один убитый и двое раненых.

В этот раз – только в этот – Хайнц даже не проверил наличие тел убитых партизан.

Когда вновь установилась тишина, коммандос поползли назад и вернулись в расположение немецких войск. Егеря шли молча. Хайнц шагал во главе, расстегнув куртку на голой груди и неся в руках оружие погибшего и раненых.

Когда прибыли на первый опорный пункт, один солдат захотел помочь раненому. Он получил удар прикладом. В полном молчании коммандос направились в лазарет. Наблюдать уход за ранеными поручили Манфреду. Хайнц отправился на КП комполка Линкмана, который располагался теперь в первом эшелоне. Значит, думал Хайнц, он в курсе дела. Войдя в палатку, откуда командовали операцией, оказавшись среди этих безупречных блестящих офицеров, Хайнц бросил на землю принесенное оружие. Воцарившееся молчание нарушил комполка:

– Браво, голубчик, русское оружие, полагаю?

– Вглядитесь лучше… это оружие, которым ваши солдаты убивают моих. Ну, посмотрите лучше. Это хорошее оружие, за которым отлично ухаживали.

– Лейтенант Прост, потрудитесь вести себя как следует и доложите по форме.

Хайнц огляделся и увидел вокруг себя лишенные сочувствия, смеющиеся румяные лица. Он небрежно застегнул куртку и щелкнул каблуками.

– Лейтенант Прост. Вернулся с патрульной службы. Убитый и двое раненых выстрелами… с немецкой стороны.

– Лейтенант, до нового приказа вы находитесь под арестом, – гаркнул Линкман. – Уведите его с моего КП и посадите на гауптвахту.

Через десять минут об этом узнали все коммандос. Ха-Йот немедленно связался с Хансом Фертером, а тот, в свою очередь, предупредил Клауса Штюмме.

Ночью у Хайнца было много посетителей, его снабдили сигаретами и бутылкой вина, выкраденной из запасов Линкмана. Манфред с помощью Ха-Йота успокаивал людей, особенно братьев Ленгсфельд.

Рано утром Штюмме явился на КП Линкмана, и после бурной дискуссии Хайнц был освобожден, но на него был отправлен рапорт по инстанции.

Коммандос похоронили молодого парня из Майнца, отказавшись от помощи других солдат. К участию в траурной церемонии был допущен только пастор.

Когда Линкман с обычной напыщенностью сел в бронемашину, она проехала всего три метра. Затем задний мост машины с нелепым грохотом целиком рухнул на дорогу.

Полк Линкмана теперь служил наковальней, которой следовало оставаться на своих позициях, в то время как кольцо окружения будет стягиваться. Следовательно, коммандос здесь делать было нечего.

Клаус забрал всех своих людей с собой.

На пятнадцатый день операции стало ясно, что большинству партизан удалось вырваться из ловушки. В этом районе оставили батальон пехоты, остальные войска вернулись к местам дислокации.

На обратном пути Клаус получил необычную депешу от Ханса Фертера. Его попросили подождать со своими егерями в трех километрах от городка Ревны вестового, который доставит ему очень важное письмо. Прибыв в условленное место, Клаус действительно обнаружил огромного шваба с круглой головой, беззаветно преданного Фертеру, с кратким посланием.

«Три сотрудника гестапо ожидают вашего возвращения, чтобы арестовать радиста Ха-Йота. Каково бы решение ни было вами выбрано, гарантирую свою помощь».

Клаус вызвал Хайнца, Манфреда и Гюнтера, показав им письмо. Затем попросили прийти Ха-Йота.

Маленький радист побелел как полотно.

– Я знал, что все этим кончится. Но могу вам сказать, что я никогда не занимался политикой, потому что мне на нее наплевать. Разумеется, я знал, что мой отец коммунист, но все равно не осуждал его, нет… Что теперь делать? Я подчинюсь вам, господин капитан.

– Сейчас ты закроешь свой рот и никому не будешь рассказывать эту историю. И позовешь ко мне братьев Ленгсфельд.

Четыре офицера посовещались еще немного и решили, что Клаус, Хайнц, унтер Байер и братья Ленгсфельд поедут в Ревны. Остальные егеря будут ожидать их возвращения.

Сотрудники гестапо остановились у Фертера, единственной связи коммандос. Вот почему Клаус с Хайнцем заявились именно к нему. Они засвидетельствовали свое уважение и понимание.

– Вы знаете, конечно, – сказал Клаус, – что, как командир одного из подразделений роты, я несу ответственность за жизнь и смерть моих подчиненных. Не скажете ли мне, в чем провинился мой радист?

– Вопрос простой, вы знаете. Его отец уже в концентрационном лагере, и было бы неправильно позволить сыну этого подлого коммуниста смыться.

– У вас есть против него реальные улики?

Один из гестаповцев похлопал рукой по папке и сказал насмешливо:

– Пока немного. Но будьте спокойны, после допроса досье станет полным.

– Да, конечно… Беда в том, что наша группа находится за городом. Но мы приведем его к вам. Пока же можно выпить.

И Клаус вытащил из кармана бутылку водки.

Фертер пошел за кружками, не переставая внимательно наблюдать за гостями. Разговор упростился. Говорили о войне, Берлине, женщинах. Клаус и Хайнц, казалось, не торопились, угощали русскими папиросами. Потом в дверь постучали, и явился унтер Байер, впервые надевший форму СС. Он молодцевато щелкнул каблуками и объявил, что коммандос надо возвращаться в расположение своей части.

Клаус и Хайнц поднялись, уже спокойные.

– Если хотите пойти с нами… Кажется, это ваш «мерседес» стоит у двери. Мы покажем вам дорогу.

Братья Ленгсфельд открыли дверцы автомобиля (где они его нашли, спрашивал себя Хайнц). Гестаповцы влезли в свою собственную машину, и два транспортных средства поехали по дороге, выходящей из Ревен. Через два километра раздался взрыв. Черный «мерседес» разлетелся на куски. Пятеро егерей выскочили, чтобы выяснить состояние взорвавшейся машины, и подобрали досье. Они оставили горящую машину, как раз то, что и требовалось, а унтер Байер, все еще в эсэсовской форме, дал сигнал поторопиться.

В тот же вечер начальник комендатуры послал в гестапо Минска уведомление, сообщив, что одна из машин ведомства была уничтожена в результате диверсии партизан. Все сотрудники гестапо погибли. Выполняя служебный долг, добавил он. Он также вернул несколько досье, которые смогли подобрать. Среди них найдено досье на Ха-Йота, в нижней части которого напечатана на машинке неразборчивая надпись: «Не имеет перспективы».

Братья Ленгсфельд заслужили право на получение тройной порции алкоголя, которую они поспешили обменять на новые противотанковые гранаты.


Эта скверная история случилась вовремя.

Если Ха-Йот выполнил приказ держать язык за зубами, то братья Ленгсфельд не могли удержаться от разъяснений своей мастерской проделки. И коммандос, сплотившись еще больше, охотно воображали, будто они создали свой особый мир с присущими ему законами.

Но операция по окружению – и гибель их товарища – оказала влияние на состояние умов людей. Они не хуже других понимали, ощущали кожей, что группу могло захватить стремление к слепому и разрушительному насилию: например, из-за гибели товарища. Тем не менее они не принимали – или принимали с трудом – беспричинные разрушения и убийства как систему. Если бы солдаты чувствовали кожей страх…

В течение месяца они яростно сражались на своей особой войне с противником, который стал наконец понятным. Устанавливались правила, человеческие правила. Если бы их поймали, то смерть была бы единственным выходом. Когда они сражались, ни танк, ни самолет не могли помочь им. Вечером они удалялись под защиту города. Им приходилось бороться с холодом, голодом, усталостью, с самими собой, когда были подавлены и измотаны.

Мало-помалу Клаус и его команда кончили тем, что потеряли из вида конечную цель кампании и все больше вели войну в масштабах региона, в котором жили. Их мир ограничивался Десной, городком Ревны, лесными чащами… которые становились их постоянным местом обитания, их домом.

Гюнтер с беспокойством следил за психологической эволюцией группы, которая все больше и больше обособлялась, замыкалась в себе. Именно благодаря ему, и только ему, люди обретали себя. В изоляции они чувствовали себя уязвимыми и беззащитными.

Егеря приобрели привычку вспоминать девушек, с которыми они вступали в связь просто так, без проблем. Но едва к ним пытался приблизиться солдат другого подразделения, они свирепели. Когда почтальон раздавал письма, ни один из них не проявлял интереса к этому, и письма исчезали нераспечатанными в их карманах.

Они совершенно утратили чувство собственности, ревностно заботясь только о своем оружии. Общим достоянием группы были бритва, кусок мыла, куртка, часы и сигареты. Превосходная пара сапог подобным же образом служила обувью всем егерям по очереди. Правда, сапоги быстро стащили.

Именно в это время среди них в обороте появились первые странные слова, которые понимали только они: партизаны стали партошами; граната – сливой; ракета – телескопом; пулемет – болидом. Деревня, занятая партизанами, называлась дансингом; минирование – целованием руки. Люди как будто соблюдали обряды какого-то тайного общества: когда надо было выходить на операцию, запрещались определенные действия. Они сильно привязались друг к другу, а к командирам, которых сами выбирали, относились несколько панибратски, не так, как принято в армии.

Хайнц, как и Клаус, был неоспоримым командиром, потому что он был красив, силен, всегда доступен и на своем месте. Солдаты любили говорить с ним, спрашивали у него совета, восхищались его находчивостью. Перед операцией он никогда не принимал алкоголь. Этого не делал никто. Попойка допускалась один-единственный раз – при каждом возвращении в Ревны. Каждая группа, по очереди, упивалась до смерти и полагалась на своих товарищей. Все они также взяли моду носить русские фуражки с большим прямоугольным козырьком и гимнастерки.

Гюнтер наблюдал за всем этим с чувством ученого-биолога. И если даже он подвергался сильному давлению со стороны группы, то его работа и роль не позволяли ему поддаваться искушениям, свойственным другим. Но он гордился их доверием, их предупредительностью по отношению к нему. И если, по крайней мере сначала, это внимание было расчетливым, то теперь он знал, что оно спонтанно, потому что группа воспринимала его не как врача, но как человека.

Однако Гюнтер сохранял настороженность и бдительность, опасаясь, как бы в этой искусственной стене, которой он отгородился от искушений, не появилась первая брешь.


Глава 4 Стая | Одинокие воины. Спецподразделения вермахта против партизан. 1942 – 1943 | Глава 6 Лес урочища Бранилец