home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

Он проснулся рано утром и, стоя перед зеркалом, заметил, что раны на губах и на лбу полностью зажили. Но щетина старила его лет на десять, поэтому он взял безопасную бритву, установил новое лезвие, взбил пену и попытался побриться правой рукой. И на этот раз ему удалось, пускай и не идеально. Кое-где он порезался, задел вчерашние рубцы, но квасцы решили проблему.

Он оделся, проверил, все ли взял, и отправился в сторону Большого кольцевого проспекта. На углу улицы Сонди Гордон зашел к копировальщику, передал ему пару страниц со своими заметками и после некоторых пререканий убедил того, что пяти копий будет вполне достаточно, сто копий делать вовсе не нужно. Сошлись на 20 филлерах, что было почти в пять раз больше обычной цены.

Затем Гордон пошел в «Аббацию». Официант радостно поздоровался и извинился, что стол занят. На что репортер махнул рукой, сел за другой, заказал завтрак и пролистал газеты. Он ничего не пропустил. Бела Ивади отказался от поста председателя Партии национального единства, ссылаясь на состояние здоровья. Дарани представил парламенту сразу все принятые на заседании правительства проекты. Отлично! Гордон отпил кофе. Ивади может отказываться сколько хочет, но толку от этого никакого, потому что они все равно не смогут найти человека на эту должность. К тому же речи не может быть о том, что воинственный и приносящий все больше вреда генеральный секретарь Бела Мартон будет играть хоть какую-то роль в управлении партией. Гордон читал дальше. Беспорядки в стране, Ивади – это наименьшее из зол. Жигмонд перевернул страницу. Миклош Козма выразил надежду на то, что вскоре приказ о запрете на массовые собрания будет упразднен. Гордон закрыл газету, допил кофе, расплатился и пошел в направлении Берлинской площади. По пути он забрал копии записей, а на площади сел на пятый трамвай и развернул газету «Восемь часов».


Доктор Пазар пришел в анатомический театр незадолго до Гордона. Тот застал патологоанатома в кабинете, секретарша едва успела доложить, как репортер уже сам показался в дверях за ее спиной. Пазар раздраженно перекладывал бумаги на столе. В пепельнице лежала непотушенная сигарета.

– Гордон, простите, – он поднял взгляд, – но у меня куча работы. В министерстве произошли перестановки, у меня уже ум за разум заходит.

– Не хочу вас задерживать. Мне нужна всего лишь копия протокола вскрытия.

– Всего лишь? – Пазар тряхнул головой. – Хватило и того, что я вам ее показал, а вообще-то не стоило.

– Знаю и очень это ценю. Тем не менее мне все равно нужна копия протокола.

– А мне дом на Балатоне. Протокол я вам не дам.

– Хорошо, тогда могу я его одолжить?

– Сами знаете, что мы не библиотека, которая выдает книги на дом. Разве у входа на табличке написано, что это «Институт судебно-медицинской экспертизы и библиотека»? Если написано, то вопросов нет, конечно одолжу.

Гордон не ответил.

– Зачем он вам? – спросил наконец Пазар.

– Для личного пользования, скажем так. Я не собираюсь об этом писать, но даже если и соберусь, сначала предупрежу вас.

– Для личного пользования? Коллекцию собираете? Вы мне тут не шутите!

– Даже не собираюсь, – ответил Гордон. – Кажется, я знаю, что произошло с девушкой, поэтому, если получится, хотел бы кое-что сделать.

– Сделать? – Пазар на секунду снова поднял взгляд на Гордона. – Сделать, значит. А я не могу ничего сделать. Если вы спуститесь в анатомичку, то увидите, что там никого нет. Там должен быть я, но вместо этого я тут, спорю с вами на пустом месте, даже не успев закрыть шкаф с документами.

– Тогда больше вас не отвлекаю, – произнес Гордон и открыл дверь.

– Мици! – завопил Пазар. – Позвоните в министерство сию секунду и отыщите кого-нибудь, с кем я смогу поговорить.

Гордон спустился по лестнице в подвал, поспешил к выкрашенному в белый цвет металлическому шкафчику с протоколами и после нескольких минут поисков наконец нашел протокол на двух страницах и его копии. Взял себе одну, сунул во внутренний карман и через пару минут уже садился на пятый трамвай. Когда трамвай подъехал к кольцевому проспекту Короля Леопольда, репортер уже проштудировал весь документ.


Двери доходного дома были открыты, Гордон поднялся на четвертый этаж и остановился у двери. Постучался. Сильнее. Еще сильнее. Наконец, он начал колотить в дверь. И только размахнулся, чтобы очередной раз ударить, как услышал копошение за дверью. Сделал шаг назад. Сначала открылось окошко, а затем и дверь. Рыжая Марго щурясь посмотрела на Гордона – у нее в квартире было абсолютно темно. Женщина резко подняла руку к глазам и заговорила хриплым голосом:

– Что вам надо?

– Поговорить о Фанни, – ответил Гордон.

– Приходите через час. Мне нужно собраться. Кто такая Фанни?

– Нет, мы поговорим сейчас.

– Вот еще!

Марго собралась захлопнуть дверь, но Гордон вовремя успел просунуть ногу в дверной проем:

– Поверьте, вам лучше меня впустить, Марго.

Женщина отвела взгляд, затем посмотрела Гордону в глаза. Затем все же отпустила дверь и скрылась в темноте квартиры. Гордон проследовал за ней.

– Можете даже ничего не говорить, если не хотите, – сказал он повернувшейся к нему спиной Марго.

– Знаю, могу спокойно лежать на спине, я ничего не почувствую, вы все сами сделаете, а мне даже двигаться не надо, – отозвалась та.

Она шагнула к окну, немного раздвинула занавески. Сняла с торшера наскоро брошенное покрывало. Гордон заметил, что в комнате царит такой же беспорядок, как и в прошлый раз: на сдвинутом в сторону кофейном столике – стаканы, окурки, в креслах – одежда. Гордон подвинул одежду и сел в кресло. Марго села в кресло напротив. Лохматая, с синяками под глазами, видно было, что она нацепила халат второпях. Когда она наклонилась, халат слегка разъехался. Она взяла наполовину выкуренную сигарету и потянулась за спичками. Но коробок был пуст, поэтому она раздраженно швырнула его на стол. Гордон полез в карман, достал зажигалку и протянул огонь Марго. Женщина наклонилась. Под халатом у нее ничего не было. Она вдохнула дым и посмотрела на гостя, который держал зажигалку лишь на секунду дольше положенного, вдохнула дым, откинулась на спинку кресла, прикрыла ноги халатом, на груди же халат запахнула не полностью. Улыбнувшись, Марго принялась рассматривать Гордона сквозь пелену дыма. Гость тем временем тоже закурил.

– Хотите выпить? – спросила Марго и запустила руку в волосы.

– В такое время не пью, – ответил Гордон.

– А вам бы не помешало, – заметила женщина. – Вижу, вам хорошенько досталось.

– Правильно видите.

Марго, сощурив глаза, смотрела на Гордона. Тот выдержал ее взгляд, затем отвел глаза.

– А вам очень идет этот шрам на лице, – заговорила хозяйка.

Мужчина откинулся на спинку кресла.

– Измученное лицо делает вас еще более привлекательным, – продолжила она и медленно сдвинулась на край кресла. От этого движения халат снова раскрылся, левая грудь наполовину оголилась. Гордон смотрел на женщину, видя в ее глазах проснувшееся желание, и мог только догадываться, о чем идет речь.

– Более привлекательным? – переспросил репортер.

– Именно, – медленно ответила Марго и, застенчиво запахнув халат, так же медленно встала.

Мягкими неторопливыми шагами она подошла к Гордону и встала за креслом, в котором он сидел. Наклонилась вперед и пробежалась обеими руками по его груди.

– Почему бы… – начала она и сунула левую руку Гордону под рубашку. – Почему бы вам не пойти со мной в спальню? – прошептала она ему на ухо. – Вам понравится.

Марго выпрямилась и пошла в спальню. Гордон поправил рубашку и развернулся. Женщина стояла в дверях спальни, спиной к нему. Заученным движением она спустила халат на плечи, выпрямила руки назад и позволила одежде соскользнуть на пол. Гордон поднялся, чтобы посмотреть на ее округлые ягодицы, бедра и красивые плечи. Тогда Марго развернулась и прислонилась к дверному косяку. Ее грудь по-женски мягко опустилась, но соски оставались твердыми. Она постояла так, пожалуй, пару секунд, повернулась спиной, зашла в комнату, и Гордон услышал скрип кровати. Он подошел к столику у окна, налил джин в два более-менее приемлемых стакана и пошел в спальню.

Марго ждала Гордона, лежа на боку и опираясь на локоть. Ее бедра выделялись под одеялом, у талии была глубокая долина, через складки одеяла проглядывали округлости груди. Мужчина навис над ней, протянув ей стакан. Женщина взяла джин, села и выпила. Гордон заглянул в свой стакан и тоже выпил его залпом. Напиток согрел горло, желудок, а затем разлился по венам. В нос ударил запах джина и давящий, тяжелый запах женского тела вперемешку с запахом сигареты, оставленной в пепельнице. Марго пододвинулась к Гордону. Одной рукой потянулась к галстуку, а другой – к его паху.

– Идите же ко мне, – прошептала она.

– Нельзя, – отозвался хриплым глубоким голосом тот. – Сейчас нельзя.

– А с чего вы взяли, что представится другой случай?

– Это не от меня зависит.

– Ну конечно. Только от вас и зависит. – Марго вытянулась на кровати, перевернулась на левый бок и взяла с тумбочки сигарету. Зажгла, вдохнула и выдохнула дым. – Только от вас, – повторила она и отвернулась.

Сигарету она держала левым уголком губ, от нее поднималась тоненькая струйка дыма.

Гордон окинул женщину взглядом с головы до ног.

– Сейчас я пришел, чтобы поговорить.

– Тогда давайте поговорим, – сказала женщина и взяла сигарету в руку.

– Пойдемте, я налью еще джина, – ответил Гордон и вышел из спальни.

Он снова налил два стакана и, когда поднес их к столу, Марго уже сидела в кресле, полностью, по шею, завернувшись в халат.

– Скажите, чего вы хотите. – Женщина взяла стакан со стола.

– Чего я хочу? – Гордон взглянул на нее. – Две вещи. Во-первых, хочу знать, кто убил Фанни. Во-вторых, почему вы не рассказали мне все, что знали?

– Многого хотите, – выпустила она дым.

– Подозреваю, это не новость, что мужчины многого от вас хотят.

– Ай! – присвистнула женщина, расплылась в улыбке и подтянула к себе ноги. – А вот это обидно.

– Вы все знали. Все. А мне не сказали ничего. Сунули мне в руку письмо и бросили, мол, пусть страдает!

Женщина сверлила Гордона взглядом, из которого медленно пропадала игривость.

– Потому что вы поверили в то, что пьяная шлюха наплела вам о влиятельнейшем торговце. О витязе, владельце фирмы, пользующемся всеобщим уважением.

– Поверил, – ответил Гордон.

– Ох-ох, – цокая языком, произнесла Марго и покачала головой, затем отмахнулась. – Позвольте мне кое-что спросить.

– Спрашивайте.

– А сейчас вы уже знаете, что произошло? Что собираетесь делать? Остановитесь на этом?

– Нет.

– Что вы собираетесь делать?

– Пусть это останется моим секретом.

– Какая же вы загадочная личность. – Марго скорчила гримасу. – Вы думаете, мне легко было принять то, что случилось с Фанни? Вы думаете, мне не хотелось отомстить? – Она посмотрела Гордону прямо в глаза.

Из ее глаз пропал даже намек на сладострастное желание. Взгляд был холодным, однако Гордону показалось, будто в нем проскользнул страх.

– Я не хочу мстить, – покачал головой Гордон.

– Да, конечно, не хотите! А что вы тогда тут делаете? Вы пришли, потому что жаждете мести. Хотите мстить либо за то, что девушку убили, либо за то, что вас избили. Чего не знаю, того не знаю, но думаю, что даже не хочу знать. А может, вы злитесь, потому что вашей девушке угрожали. Кристина ее зовут, вроде так?

Гордон не отвечал. Он не спросил, откуда она это знает, а просто неподвижно сидел в кресле и смотрел на женщину.

– Я бы тоже на вашем месте злилась, – продолжила Марго. – Более того, пришла бы в дикую ярость. У вас есть все основания для мести. Убили ту, которая этого не заслуживает, или задели ваше самолюбие, или вы боитесь за свою девушку.

– То есть вы ничего мне не сказали, желая тем самым меня позлить, – подвел итог Гордон.

– Именно так, – кивнула Марго. – Только не говорите, что ваша гордость и чувство справедливости не задето.

– Оставим это, – отмахнулся гость. – Лучше расскажите мне о них.

– Фанни… – Но Марго замолчала и недоверчиво покачала головой.

Гордон не без удовольствия отметил, что женщина попалась на удочку.

– О ком вы говорите? Что вы хотите знать о семье Фанни?

– Я ни слова не сказал о семье. О них я знаю практически все, – ответил Гордон. – А вы, судя по всему, знаете не все. Фанни ведь… – Он замолчал.

– Была беременна. – Марго подскочила. – Почему вы раньше мне этого не сказали, подлая свинья?

Она громко плюхнулась в кресло.

– Не видел в этом необходимости.

– А теперь увидели?

– А теперь увидел. – Гордон наклонился вперед. – Помогите мне, Марго. Совсем чуть-чуть.

– Все-таки хотите что-то сделать? Поймаете убийцу и отведете в полицию? Скажите, что шутите!

– С меня хватит! – Гордон вскочил. Марго удивленно на него посмотрела. – В прошлый раз вы швырнули мне в лицо какой-то клочок информации, по которому я все восстановил. Абсолютно все, за исключением пары деталей. И вот я пришел снова. Зная все, я пошел к вам, Марго, а не в полицию.

– Это я заметила, – ответила Марго. – Но зачем?

– Я пришел к вам, потому что хочу знать, что произошло с Фанни. Потому что это не дает мне покоя. Поверьте мне, Марго. Я больше ничего не хочу, только узнать то, что знаете вы.

– Вы такой ненасытный, – продолжила женщина.

– Здесь вы не правы, но не хочу с вами спорить.

Марго встала, подошла к столу, налила себе джина и повернулась к окну. Какое-то время она просто смотрела на улицу, потом опрокинула джин, поправила халат, сильнее запахнув у шеи, и снова села в кресло.

– Спрашивайте, – в ее глазах опять мелькнул страх.

– Я знаю, почему отец отказался от Фанни. Знаю, как она попала к вам через Чули. Также знаю, что ее возлюбленный Шломо сейчас в Нью-Йорке. Но не знаю, чего, собственно, Фанни хотела.

– А я знаю, – ответила Марго. – Собрать денег, чтобы поехать за парнем. Мать тоже давала ей деньги.

– Я знал только то, что они встречались. Значит, она давала Фанни деньги, – подчеркнул Гордон.

– По-вашему, мать способна вырвать из сердца родное дитя только потому, что так приказал муж? – презрительно спросила Марго.

Гордон не хотел ее злить и просто промолчал.

– Один раз они встретились на проспекте Ракоци. Фанни как раз работала в этот вечер и была готова ко всему, только не к встрече с матерью.

– Когда это было?

– Где-то с месяц назад. Но Фанни не говорила матери, чем она занимается. Как зарабатывает деньги. Если вообще можно назвать деньгами эти жалкие несколько пенгё в день, которые ей оставлял сутенер по вечерам. Она просто говорила, что работает, не более того. Увидев ее, мать сразу же на месте сунула ей в руку двести пенгё.

– Они потом еще встречались?

– Да. Дважды. Во второй раз мать дала ей четыреста пенгё, а в третий и того больше, почти шестьсот.

– Этого вполне хватило бы на билет до Гамбурга, а оттуда – на лайнер до Нью-Йорка, – отметил Гордон.

– Так и есть, но Фанни не хотела приезжать с пустыми руками. Она знала, что раввин не дал сыну денег, он поручил сына родственникам и строго-настрого наказал не давать ему ни единого цента. Фанни хотела, чтобы они начали новую жизнь и ни в чем не нуждались. Но только вот последняя, третья встреча не удалась.

– Что случилось?

– После первой встречи мать наняла частного детектива, чтобы тот выяснил, где Фанни работает. Детектив каким-то образом добыл фотографию вроде тех, что делал Шкублич. Мать показала ее Фанни и потребовала объяснения. Увидев фотографию, девушка тут же убежала.

– И когда это произошло?

– В прошлое воскресенье.

– Четвертого числа.

Марго кивнула.

– И? – спросил Гордон.

– Во вторник утром я видела Фанни в последний раз. В прошлый вторник. А потом в среду услышала, что на улице Надьдиофа нашли мертвую девушку. Когда узнала, что на ней было, сразу поняла, что это Фанни. А уже в субботу утром вы пришли, начали колотить в дверь и расспрашивать.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Я даже не знала, кто вы, – ответила Марго. – А вдруг вы агент под прикрытием или частный детектив. Взгляните на меня! Нет, вы взгляните! – сказала она.

Гордон пытался поймать ее взгляд.

– Разве я похожа на дурочку, которая каждому встречному будет все рассказывать? Чтобы со мной потом произошло то же самое, что и с Фанни?

– Я не агент под прикрытием и не частный детектив.

– Теперь я это знаю.

– А куда делись деньги Фанни?

– А я ведь ей всегда говорила, чтобы она не брала их с собой, – ответила Марго. – Потому что это к добру не приведет. Знаете, что она на это сказала?

Гордон отрицательно покачал головой.

– Что в любой момент может решиться купить билет. Она хотела отправиться 28 октября на лайнере «Президент Гардинг». И никому не доверяла, даже мне. Наверное, она была права. – Марго устремила взгляд в пустоту.

– Понятно, – кивнул Гордон.

– По-вашему, мать… – Женщина подняла глаза.

– Нет. – Гордон покачал головой. – Надеюсь, что нет. Пару дней назад я с ней встречался. Не думаю, что она способна на такое.

– И что вы теперь собираетесь делать? – спросила Марго.

– Вы точно хотите это знать?

Женщина не ответила. Она встала, налила еще джина, а заметив между бутылок коробок спичек, закурила.

– Вы правы, – повернулась она. – Мне не надо это знать.

– Кое-чего я все-таки не понимаю, – произнес Гордон. – Зачем вы заговорили со мной, когда я пришел в первый раз?

Марго ответила не сразу. Она вернулась к креслу, села, откинулась назад и поправила волосы. Положила ногу на ногу, взглянула на Гордона из-под длинных ресниц.

– Разве это не очевидно?

– Возможно, – ответил Гордон и выдержал ее взгляд.

– Что в этом плохого? – спросила она и скривила рот в улыбке. – Вы мне не верите.

– Я вам верю, и в этом нет ничего плохого. Ничего, – повторил Гордон и откашлялся.

Он посмотрел на разбросанную одежду. На занимающую все пространство спальни кровать, на которую падала узкая полоска света. Марго следила за его взглядом. Гордон посмотрел на выпрямившуюся в кресле женщину, пробежался взглядом по ее халату, округлой груди, тонким щиколоткам, пухлой нижней губе.

– Ничего, боже правый, – добавил он и резко посмотрел Марго прямо в глаза.

В ее взгляде читался откровенный страх.

– Вы так боитесь? – спросил он наконец.

Марго молчала.

– Только не говорите, что вы только сейчас поняли, что у вас за клиенты и на что они способны.

Ее лицо дрогнуло.

– Как давно вы этим занимаетесь?

– Слишком давно, – ответила Марго.

Гордон поднялся.

– Я пойду. – Но он не двигался и пристально смотрел на Марго. – А там, – он махнул в сторону спальни, – вы бы меня наградили за грязную работу, которую я выполню вместо вас?

Женщина молчала.

– Я знаю, что вы их боитесь. И правильно делаете.

– Что я, по-вашему, должна была сделать? – спросила Марго.

– Каждый делает то, в чем лучше разбирается, – отозвался Гордон.

– Чего вы умничаете? Вы же ничего не понимаете, – сказала женщина, опустив голову.

– Вы правы, – кивнул Гордон. – Я ничего не понимаю.

– Вы сказали, что идете. Так идите!

Гордон уже был около двери, когда Марго его вновь окликнула.

– Подождите.

Он повернулся, посмотрел на женщину. Она стояла напротив света, поэтому он не сумел разглядеть ее глаза.

– Ничего, – тихо вымолвила Марго и отвернулась к окну.


Гордон успел заскочить в трамвай на кольцевом проспекте Леопольда, так что уже через четверть часа он был в «Аббации». На этот раз официант проводил Гордона к обычному столику, принял заказ на черный кофе и бриошь, а спустя некоторое время вернулся с подносом и газетами.

– Господин репортер, вам оставили записку, – сказав это, он удалился.

«В ПОЛОВИНЕ ДЕСЯТОГО ЗВОНИЛ ЙЕНЁ ШТРАУС И ПРОСИЛ ПЕРЕДАТЬ, ЧТО БУДЕТ В СПОРТИВНОМ КЛУБЕ „ВАШАШ“ ПОСЛЕ ОБЕДА».

Гордон отложил записку и взглянул на настенные часы. Было почти полдень. Репортер пролистал газеты, выпил кофе, а к бриоши даже не притронулся. Расплатился и вышел.


Вопреки ненастной осенней погоде Мор оставил балконную дверь открытой. Гордон недовольно покачал головой и поднялся в квартиру к старику. Постучал в дверь. Но не получил ответа. Вздохнул. Дедушка наверняка задремал у плиты. Гордон снова постучался, на этот раз со всей силы, отчего дверь со скрипом открылась. У него внутри что-то оборвалось. Он медленно толкнул дверь и зашел. Минуя темную переднюю, Жигмонд направился в кухню. Он не слышал никаких звуков, не чувствовал дыма, но от этого ему становилось еще неспокойнее. Гордон уже проходил мимо спальни, когда дверь в комнату открылась. Он резко повернулся и увидел Мора с внушительным котлом, который тот крепко держал над головой.

– Что собираетесь готовить, дедушка? – облегченно спросил Гордон.

– Кажется, я дверь не закрыл. – Старик опустил ношу. – Из гор Бюкк привезли свежие каштаны, я за ними сходил, купил пару килограммов и решил, что сейчас же приготовлю. Я понес их на кухню, а дверь не закрыл. Тут ты и постучался…

– Понятно, дедушка.

– Но кто бы это ни был, я бы хорошенько огрел его котлом, – кивнул Мор.

– Не сомневаюсь.

Они перешли на кухню.

– Дедушка, помогите мне.

– Нет, дорогой мой, – покачал головой старик.

– Нет?

– Я для тебя ничего не собираюсь делать, пока не расскажешь, что ты выяснил. Я должен знать, из-за чего вы с Кристиной впутались в эту историю, – ответил Мор, сел за стол и выжидающе посмотрел на внука.

Гордон взял стул, сел напротив дедушки и все рассказал. Не упустив ни единой подробности. Ни то, что знал, кто подкинул Кристине под дверь курицу со свернутой шеей, ни то, что был у Марго, и, конечно, рассказал все, что удалось узнать о Сёллёши. Мор слушал молча, не перебивая рассказ вопросами, хотя, очевидно, они у него были. Когда Гордон закончил, старик поднялся и подошел к окну.

– Не понимаю я этого, дорогой мой, – произнес он.

– Чего не понимаете?

– Я понимаю, что произошло. Но при этом не понимаю, как такое вообще могло произойти.

– Такое происходит повсеместно, дедушка.

– У нас с твоей бабушкой в Кестхее была не жизнь, а сказка, – начал Мор. – Ни в чем не было нужды, ни в чем. У твоего отца было чудесное детство. Мирные времена все-таки. Когда мне было десять лет, Пешт объединился с Будой. Мы ездили в Пешт, в Вену. Нечасто, правда. Твоя бабушка хотела бы чаще, но я не хотел. В самом Кестхее кого только не было: немцы, евреи, даже поляки попадались. – Он вздохнул. – Неважно. Не понимаю, что происходит. Ничего не понимаю из того, что происходит в этой стране. Войну еще могу понять. В нас стреляли – мы отстреливались. Хотя к концу все перемешалось. А после войны – так и подавно. Скоро уже исполнится десять лет, как я переехал в Пешт. С таким же успехом я мог бы поехать с вами в Америку. Я бы все равно ее не понял, но то чужая страна. Чужая страна, чужой язык, чужая культура. А здесь все мое, но тем не менее я ничего не понимаю.

Гордон дождался, пока старик повернется к нему лицом.

– Понимаю, дедушка. Понимаю.

– Ну, так как тебе помочь?

– Я хочу, чтобы вы надели свой самый приличный костюм, натянули самую суровую гримасу и отправились на проспект Императора Вильгельма.

– И?

– Поднялись в контору кофейной компании «Арабс» и попросили Андраша Сёллёши.

– И?

– Скажите ему, что вас прислал один из советников Иштвана Барцихази Барци. Господин государственный секретарь хочет поговорить о весьма деликатном деле. Дело настолько деликатно, что он даже по телефону не осмелился бы его озвучить, поэтому попросил вас прийти лично.

– Исключено, дорогой мой. Даже я знаю, кто такой Иштван Барци. Правая рука премьер-министра, близкий соратник Хорти.

– Не волнуйтесь, дедушка, все будет в порядке. Я вас уверяю, Сёллёши не будет задавать вопросов.

Какое-то время старик взвешивал все в уме.

– Раз ты просишь, дорогой мой.

– Очень прошу, дедушка.

– Ладно. Я приду и скажу, что меня прислал один из советников Иштвана Барци. И?

– Мол, он просит, чтобы сегодня Сёллёши вернулся домой к пяти, потому что государственный секретарь его навестит. Ситуация по немецкому вопросу изменилась, и эти изменения непременно надо обсудить. Никто не должен об этом знать.

– Ты соображаешь, что творишь? – Мор посмотрел на Гордона.

– Надеюсь, что да, – ответил Гордон.

– Это все? А при чем тут я?

– Потому что мне никто не поверит, если я скажу, что работаю на советника государственного секретаря при премьер-министре. А серьезнее вас никого не найти. Если каштаны не к спеху, то я провожу вас и подожду.

Мор снова прокрутил все в уме, наконец встал и пошел в комнату. Через пару минут Гордон услышал, как дверь ванной открылась и закрылась. А через десять минут Мор уже стоял перед внуком в опрятном черном костюме, натянутом на животе жилете, из кармана которого свисала золотая цепочка с крупными звеньями для часов, в котелке и с тростью, украшенной ручкой в форме волчьей головы. По такому исключительному случаю Мор даже пригладил бороду и усы.


Они зашли в метро на Кёрёнде, затем пешком прогулялись от Октогона до проспекта Императора Вильгельма. Свернули с проспекта Андраши на Надьмезё, оттуда – на улицу О. Помпезное, внушительное здание «Арабс» располагалось практически напротив улицы Яноша Араня. Его фасад украшал хорошо известный фирменный знак: араб, который поднял руку к лицу и сверкнул глазами. Старик сделал глубокий вдох, поправил шляпу, подкрутил усы и вошел.

Оставшись ждать перед зданием, Гордон закурил. За его спиной сменялись автобусы, трамваи, сигналили автомобили, без перерыва раздавался звук полицейского свистка. Не прошло и десяти минут, как Мор вышел из здания «Арабс».

– Он будет дома, дорогой мой, – сообщил тот Гордону.

– Все прошло хорошо?

– Да, хорошо, – ответил старик.

– Ну, дедушка, спасибо. Сегодня вечером, около семи к вам приедет Кристина. Она будет ругаться – у нее есть на это причины и полное право, – не принимайте близко к сердцу.

– Что ты с ней сделал?

– Ничего особенного, дедушка. Я оставил ее в Лиллафюреде, чтобы она немного отдохнула.

– Тогда почему она будет ругаться?

– Потому что я сделал это в каком-то смысле без ее ведома. Я ее успокою. Вам просто надо будет меня подождать. Я приду, как только со всем разберусь.

– А что сейчас?

– Пойду на ринг, – ответил Гордон.

Старик кивнул и медленным тяжелым шагом направился в сторону улицы О, а Гордон тем временем сел на автобус.


На стадионе у Западного вокзала людей было мало, что неудивительно. Тренировка интересует немногих, так что, войдя на стадион, Гордон сразу заметил Штрауса у одного из рингов. Он следил за боксерами, держа в руке сигару. Гордон обратил внимание на то, что один из боксеров не кто иной, как Мишка Мясник. Репортер подошел к Штраусу.

– Хотите получить из алмаза бриллиант? – спросил он тренера.

Тот посмотрел на него и махнул рукой:

– Да черт знает, что из него выйдет. Решил попробовать, вдруг можно слепить полноценного боксера. Лень – это полбеды, с ней еще можно что-то сделать. Но голова! Проблема в ней. Он думает, что врежь он хорошенько – сразу победит.

– А ведь он может хорошенько врезать?

– Может, еще как! Никто не спорит. Но если судьба сведет его с более шустрым, знающим технику боксером, сила ему не поможет, сколько бы у него ее ни было, все равно окажется на земле.

Штраус затянулся и сделал шаг вперед к рингу.

– Мишка! Мишка! – заорал он. – Руками двигаете – хорошо! Ногами тоже надо. Я не прошу, чтобы вы мне тут выплясывали, но не стойте как истукан.

Мясник кивнул своей огромной головой, сделал два шага вбок, соперник начал атаку, на что Мишка так славно вмазал ему по подбородку, как будто пытался убить целую корову.

– Гляньте! – подскочил старик. – Вот что происходит. Я ему говорю, что делать, мы повторяем, он кивает, выходит на ринг и снова первым делом сбивает соперника.

– Это же неплохо.

– Конечно, неплохо, но скоро у меня закончатся достойные его боксеры. Этот боров всех валит, как на бойне, а потом стоит как болван, – разводил руками Штраус.

А Мишка Мясник тем временем опустил руки и растерянно стоял возле стонущего на полу соперника.

– Выходите, Мишка, и идите домой. Как найду нового боксера, сразу вас позову, чтобы вы снова его завалили.

Мясник перелез через канаты и, свесив голову, пошел в раздевалку.

– Я получил ваше сообщение, – сказал Гордон.

Штраус уселся на стул и жестом пригласил Жигмонда присесть рядом.

– Послушайте, мне все это чертовски не нравится. Мы думали, Антал Кочиш тоже тут будет, но у него появились дела и он попросил меня передать вам все, что узнал.

– Что вам не нравится?

– Все это дело с Пойвой, – обеспокоенно ответил Штраус. – Я поспрашивал. Он совсем испортился. За двадцать пенгё готов прибить любого. За десять – избить до полусмерти. – Старик посмотрел Гордону на лоб и на слегка припухшие губы.

– Всего за десять пенгё? – спросил Гордон.

– Так точно.

– Лучше бы я сам дал ему десять пенгё, чтоб он меня не бил, – заметил Гордон.

– Это такой тип, что он принял бы ваши десять пенгё, но все равно бы избил. Но это еще цветочки, потому что Пойва участвует в запрещенных боях. Его ничто не интересует, кроме денег. – Штраус разочарованно покачал головой. – За пятьдесят пенгё он расквасит физиономию любому сопернику. А знаете, что смешно?

– Разве здесь есть что-то смешное?

– Смешно то, что все это знают, но продолжают на него ставить. Даже говорить не нужно, что букмекеры могут заработать целое состояние на одном таком… – Штраус пытался подобрать слово, – побоище. Потому что это не спорт. Даже близко к боксу не стояло.

– Когда у него следующий матч?

– Завтра вечером, – ответил Штраус.

– Где?

– Вы хотите на него сходить? – Тренер нахмурил брови.

– Да, хочу, – кивнул Гордон.

– Вам виднее. На проспекте Губачи, недалеко от городской скотобойни Кёзвагохид, в промышленной зоне. Они начинают около шести. – Штраус некоторое время колебался, продолжать ему или нет. – Поняли, где найти Пойву? – спросил он наконец.

Гордон припомнил свою последнюю встречу с Геллертом.

– Район Марии Валерии. А кто его соперник?

– Его зовут Яцек, – ответил Штраус. – Поляк. Медлительный, тупой, почти как Мишка Мясник, но, если его разозлить, наваляет так, что мало не покажется. Кстати, он на бойне работает, по соседству. Может, и правда есть что-то в этих мясниках.

– Спасибо, – сказал Гордон.

– Не благодарите. Мороз по коже от всего этого.

– У меня тоже.

– А вы ведь даже не видели драки.

– Иду туда не по доброй воле, я обязан там побывать. Мне пора, в пять надо успеть в Буду.

– Готовите репортаж с участием богатых господ? – спросил Штраус.

– Что-то вроде того, – отозвался Гордон. – Только не репортаж и без участия богатых господ.


Гордон доехал на автобусе до пересечения проспекта императора Вильгельма и улицы Надьмезё. Вышел, посмотрел время. Четыре с небольшим. Если поторопится, то успеет к пяти в Буду. Через пару минут он уже закрыл за собой дверь квартиры на улице Ловаг и подошел к письменному столу. Вытащил из кармана копии своих заметок, один экземпляр положил вместе с копией протокола вскрытия, остальные – сунул в ящик. Надел чистую рубашку и через минуту уже был в пути.


Без четверти пять Гордон вышел из трамвая на Итальянской аллее. В начале проспекта Пашарети он закурил, поднял воротник и пошел навстречу моросящему дождю. Машина Сёллёши – «майбах-цеппелин» – стояла перед домом. Гордон выкинул окурок и позвонил.

Служанка поспешила к воротам, накинув на плечи платок.

– Ой, боже мой, вы изволили снова прийти, – вырвалось у нее при виде Гордона.

– Ваш хозяин уже ждет, – заявил тот. – Мы договорились на пять.

– Так точно, прошу, – кивнула девушка. Она как будто сглотнула подступивший к горлу комок, открыла ворота и впустила Гордона.

Он прошел в дом. В прихожей передал ей пальто и шляпу.

– Я сейчас же доложу достопочтенному господину, – сказала девушка и провела гостя в гостиную.

– Доложите и его жене, – тот обернулся.

Девушка закрыла за собой дверь. В гостиной царил полумрак, комната освещалась только одним торшером. Тюлевые шторы не пропускали даже тот блеклый свет, который еще пытался пробиться сквозь дождливые сумерки. Гордон подошел к столику с напитками, выбрал бутылку американского виски, налил в стакан и сделал небольшой глоток. Давненько он не пил достойный виски. Гордон попытался распробовать напиток, сел в кресло, положил ногу на ногу и принялся ждать.

Дверь открылась. В гостиную вошла жена Сёллёши. Когда она увидела Гордона, ее взгляд охладел, морщинки вокруг губ словно застыли.

– Вы, – враждебно проговорила она сквозь зубы.

– Я. – Гордон опустил стакан.

– Если вы снова начнете расспрашивать о моей дочери, только зря потратите время. Мне вам нечего сказать.

– Не знаю, с чего вы решили, что я пришел из-за вашей дочери, – Гордон поднял на нее взгляд, – но вы попали в точку. Только расспросы я вести не собираюсь. Я и так практически все о ней знаю. Есть пара деталей, их я со временем проясню.

Пока Гордон говорил, женщина становилась все бледнее. В какой-то момент она пошатнулась и оперлась о дверной косяк.

– Что значит: вы все знаете? – спросила она хриплым голосом.

– Почти все. Мне нужно уточнить некоторые детали у вашего мужа. Я подумал, что вам тоже не помешало бы здесь присутствовать.

Женщина как будто и не слышала, что говорит Гордон. Ее губы начали беззвучно произносить слова. Мужчина молча ждал.

– Что… что случилось с Фанни? – прошептала женщина. – С ней что-то случилось, да? Что?

Гордон только собрался ответить, как дверь снова открылась и на пороге появился Сёллёши. Гордон прекрасно знал, как он выглядит, тем не менее весьма удивился. Тот как две капли воды походил на актера Артура Шомлаи. Это был высокий мужчина, ростом приблизительно метр восемьдесят, на солидном животе едва заметно расходился прекрасно сшитый английский костюм. У Сёллёши была уверенная походка. Он сразу же устремил свой инквизиторский взгляд на Гордона. Профиль у промышленника был острый, седые, слегка вьющиеся волосы были зачесаны назад, и пускай у него не было аккуратно подстриженных усов, все равно Гордону казалось, будто перед ним сам Артур Шомлаи. Сёллёши закрыл за собой дверь, одновременно изучая Гордона взглядом холодных серых глаз.[26]

– А вы еще кто такой? – заговорил хозяин дома с нескрываемым презрением в голосе. – Я жду важного гостя, а не вас.

– Вы ждете Иштвана Барци? – Гордон взглянул на промышленника.

Сёллёши удивился.

– Вас это не касается.

– Можете ждать Барци сколько хотите. Он все равно не явится, придется довольствоваться мной. У господина государственного секретаря есть дела поважнее, он не станет тратить свое драгоценное время на сброд вроде вас.

Лицо мужчины исказил гнев. Глаза сузились, рука сжалась в кулак.

– Я спрашиваю, кто вы такой!

– Жигмонд Гордон, репортер-следователь газеты «Эшт», – ответил гость, но руки не подал, потому что был уверен, что Сёллёши ее не пожмет.

– Проваливайте, – прогремело в ответ. – С писаками мне не о чем говорить.

– Андраш, он сказал, что хочет поговорить о нашей дочери, – дрожащим голосом произнесла жена.

По безжизненному лицу Сёллёши как будто пробежала тень, но Гордон не был в этом уверен. Прежде чем торговец успел что-либо сказать, репортер сунул руку во внутренний карман, достал протокол вскрытия и бросил первую страницу на стол.

– Что это? – спросил Сёллёши, даже не глядя на бумагу. Однако жена бросилась к столу, взяла бумагу и начала читать. Страница дрожала у нее в руках. Сёллёши не сдвинулся с места. Он перевел взгляд с жены на Гордона, который к тому моменту уже понял, что был прав. Он просто сидел в кресле, листал свои заметки и ждал.

У женщины все быстрее вздымалась и опускалась грудь. Лицо совершенно побледнело, ноги подкосились. Она медленно опустилась на диван.

– Фанни, – простонала она, – Фанни, моя милая Фанни. Моя милая доченька…

– О ком вы? – нахмурился Сёллёши.

– Фанни умерла, – еле слышно прошептала женщина.

Ее глаза покраснели, но слез еще не было видно.

– Раньше у меня действительно была дочь… – начал Сёллёши.

– Была дочь, – прошипела женщина. – Теперь и правда была!

– О чем вы, Ирма?

– Сядьте! Сядьте уже! Черт бы вас побрал! – закричала жена на него, выходя из себя.

Сёллёши медленно подошел к письменному столу, выдвинул стул и плюхнулся на него. Женщина собралась с силами, встала, она стояла еще нетвердо, но выпрямилась и, вытянувшись в струнку, шагнула к столу. Швырнула на него протокол. Сёллёши даже руки не протянул.

– Прочитайте хотя бы, как она умерла! – прошипела убитая горем мать.

Мужчина потянулся во внутренний карман, достал футляр, вытащил из него очки в проволочной оправе, надел и начал читать.

– Тут ничего не сказано, – прочитав, он бросил бумагу на стол. – К тому же здесь только первая страница. Даже имени не указано. Ничего. Труп неизвестной девушки. Это не доказательство. – Он оттолкнул протокол.

– Разве? – опешила Ирма. – Разве? – повторила она, хватая ртом воздух, она больше не могла терпеть. Слезы градом покатились из глаз, в груди сперло дыхание, она то и дело задыхалась. Она, покачиваясь, подошла к дивану, оперлась на него левой рукой и, стоя со сгорбленной спиной, рыдала. Прошло несколько минут, и она все же пересилила себя. Затем выпрямилась. Вытащила из рукава платок и вытерла глаза, но это не помогло. Слезы продолжали литься.

Тогда Сёллёши направил взгляд своих серых глаз на Гордона.

– Можете идти, – махнул он.

Репортер посмотрел на женщину.

– Этот человек никуда не уйдет, – прохрипела она. – Он не уйдет, пока мы его не выслушаем.

– Если вам это так надо, выслушивайте. – Сёллёши встал. – У меня дела. Я жду государственного секретаря.

Женщина повесила голову, она наблюдала за мужем из-под упавшей на глаза пряди. Ее руки сжались в кулак, и она преградила мужу путь.

– Нет ничего важнее этого, – тихо заявила она. – Вы никуда не пойдете.

Мужчина колебался секунду, даже долю секунды, но жене этого было вполне достаточно, чтобы в ее душу закралось подозрение. Сёллёши покосился на Гордона. Пытаясь скрыть свое волнение, он достал сигару из коробки, стоявшей на столе. Снял бумажное кольцо, взял нож, срезал головку, затолкнул толстую спичку в сигару так, что остался торчать лишь конец, зажал сигару между зубами и поднял зажигалку. Сёллёши поджег сигару и окутал себя облаком дыма. Женщина тем временем медленно повернулась к Гордону и выжидающе на него посмотрела.

– Поправьте меня, если я где-то ошибусь, – начал тот. Он говорил бесстрастным голосом и только изредка смотрел на заметки, лежавшие у него на коленях. – Ваша дочь Фанни весной вернулась домой из Парижа, где она познакомилась с сыном Шайеле Рав Тейтельбаума по имени Шломо, который тоже там учился. Фанни заявила, что собирается выйти за него замуж. Но вы не разрешили. – Гордон посмотрел на Сёллёши, который продолжал выпускать дым. – Более того, в этот же вечер вы сели в машину и отправились к раввину. Не знаю, что вы сделали, да это и не имеет значения. Не думаю, что вы его подкупили, скорее запугали или, может быть, что-то ему пообещали.

Гордон снова бросил взгляд на Сёллёши, лицо у того даже не дрогнуло.

– На следующий день раввин отвез сына в Гамбург и посадил на лайнер до Нью-Йорка. А вы принялись за Фанни. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы догадаться, о чем и в каком духе вы с ней говорили, ведь все равно в конце разговора вы от нее отказались. А ваша жена не смела вам возразить.

– Вам просто невозможно возразить, – прошипела женщина.

– Так вот, Фанни, которая потеряла практически всех знакомых и друзей, оказалась на проспекте Ракоци. Там ее быстро прибрал к рукам мелкий преступник по имени Лаборант Йожи, который содержит проституток. Хотите знать, как это произошло? – спросил Гордон.

– Расскажите ему, – ответила женщина.

Тогда Гордон рассказал, как Лаборант Йожи запугал их дочь.

– Глава банды, Чули, конечно, отрицал, но подозреваю, что мужчина нещадно избивал своих девушек. И только потом давал работу. Вы об этом ничего и не знали.

Гордон выдержал паузу.

– До тех пор, пока две недели назад до вас не дошли слухи, что у Рыжей Марго завелась новая симпатичная проститутка.

Гордон следил за каждым мало-мальским движением Сёллёши. Пока он был уверен во всем, что говорил. Однако на этом моменте скорее делал догадки. Поскольку лицо хозяина дома вздрогнуло, Гордон понял, что попал в цель, и продолжил.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – обратился он к мужчине, который по-прежнему сидел неподвижно, отгородившись облаком дыма. – Ясно. Тогда я не ошибся. Значит, вы и ваши приятели-политики наведываетесь к Рыжей Марго.

– Что вы сидите как вкопанный? – завопила жена и одним движением сбила со стола стоявший на краю телефон. – Вы думали, я не знала? Теперь я даже имя ее знаю, жалкий вы негодяй! Рыжая Марго. Такой же, как все!

– Короче говоря, вам в руки попал альбом, – продолжил Гордон, – или каталог, если хотите. Я не удивлюсь, если окажется, что вы пошли в Парламент только ради этого. Чтобы посмотреть фотографию новой девушки. Но возможно, вы видели каталог не в Парламенте, а где-то в другом месте. Не важно, это не имеет значения. Вы открыли каталог и увидели свою дочь. Обнаженную, зазывающую – все в традициях фотографий, которые делал Шкублич. Даже представить не могу, что вы испытали, обнаружив своего ребенка в каталоге проституток. – Гордон взглянул на Сёллёши. – Вы все равно не признаетесь, а гадать я не хочу.

– Так вот откуда эта фотография, – пробормотала женщина.

На ней лица не было. Она доковыляла до дивана и села.

– Именно оттуда, – кивнул Гордон. – Не будем забывать, что муж ничего вам об этом не сказал, как, собственно, и вы не сказали ему о том, что виделись с Фанни. И даже не один раз. И при каждой встрече давали ей деньги.

Сёллёши сидел так же неподвижно, только перевел взгляд на жену.

– Но вы понятия не имели, зачем вашей дочери деньги.

Женщина молча покачала головой.

– Она собирала деньги на билет до Америки, чтобы поехать вслед за Шломо и чтобы у них было на что жить, пока они не найдут работу.

Гордон наклонился вперед.

– Иными словами, уже в конце сентября вы оба знали, чем занимается ваша дочь. Может, даже раньше. Только друг с другом не обсуждали. Вы, – Гордон посмотрел на женщину, – наняли частного детектива, чтобы тот выяснил, чем Фанни зарабатывает на жизнь. Детектив не только выяснил это, но и раздобыл фотографию.

Гордон замолчал, положил свои заметки на стол и продолжил уже без них.

– Вы оба прекрасно знали, что с ней случилось и в кого она превратилась. Вы, – репортер снова посмотрел на женщину, – пытались с ней говорить, достучаться до нее, образумить. А вы, – он повернулся к мужчине, – выбрали иной путь. Вы понимали: всплыви на поверхность информация о том, с чьей дочерью кувыркаются ваши приятели-политики, – вам конец. Могу представить, какие вопросы тогда посыпались бы на вас. Пока что все закрывали на вас глаза. На то, что вы мошенник. И отказавшийся от веры еврей, который ведет бизнес с немцами. В этом, конечно, нет ничего странного и постыдного. Только вот титул витязя… Но с вами вели дела не потому, что вы витязь Андраш Сёллёшхеди Сёллёши, а потому, что знали: у вас водятся деньги, и много, раз вы смогли такое провернуть. В противном случае какие у вас заслуги? – спросил он у Сёллёши. – За какие такие заслуги вы получили титул витязя?

Мужчина молча слушал.

– Вы никогда не вмешивались в политику, и пускай я не знаю, какой партии вы платили, но подозреваю, что это была Партия национального единства. Потому-то они с вами и дружили. Из-за денег. Думаете, ваши приятели-политики не знают, что вы еврей? Знают. Знают и то, что теперь вы католик. Но если кто-нибудь пронюхает, что ваша дочь проститутка, ублажающая депутатов, которая к тому же собирается снова принять иудаизм, чтобы выйти замуж за сына раввина… – Здесь Гордон выдержал театральную паузу, чтобы его слова повисли в тишине гостиной. – Давайте не будем забывать и то, что тем временем Муссолини оккупировал Абиссинию, и это пришлось вам как нельзя кстати. Теперь кофе нужно было покупать у него, а не у негуса. А так как вы были на хорошем счету у немцев, вероятно, могли бы поторговаться с итальянцами и выбить себе цену [27]пониже.

Гордон взглянул на Сёллёши.

– Думаете, я не посмотрел биржевой курс? Думаете, не знаю, сколько вы зарабатываете на центнере кофе? Если вы, ссылаясь на тяжелое положение, поднимете цену центнера хотя бы на десять рейхсмарок, уже этим получите гигантскую прибыль.

Гордон встал, подошел к бутылкам и налил себе виски. Лицо Сёллёши медленно налилось краской. Сломленная женщина следила за репортером непонимающим взглядом.

– Тогда вы сказали своему секретарю, – гость снова сел, – чтобы он разобрался. Ведь секретарю, я прав? – Гордон поднял взгляд на Сёллёши. – Я принимаю молчание за утвердительный ответ. Ваш секретарь откуда-то раздобыл Пойву, дисквалифицированного боксера, этого спившегося борова, который должен был запугать вашу дочь. Не до смерти, а совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы она вернулась домой. И тогда бы все кончилось. Шестого числа Пойва нашел Фанни. Не думаю, что вы поручили бы убить свою дочь, я с трудом бы в это поверил. – Гордон покачал головой. – Беда в том, что ваш секретарь выбрал едва ли не самого неподходящего исполнителя. Он не особо видел разницу между беззащитной девушкой и крепким мужчиной. Вы хотели, чтобы он слегка ударил ее пару раз, забрал деньги, после чего Фанни прибежала бы домой, к вам. А ведь так и могло произойти, но сомневаюсь, что ваша дочь еще хоть раз ступила бы на порог этого дома. Если интересно, могу во всех подробностях описать, что произошло той ночью, Пойва заставил меня прочувствовать то же самое на собственной шкуре. Да, госпожа, – кивнул Гордон жене Сёллёши, – ваш муж и на меня натравил этого головореза, разница в том, что я выжил, а ваша дочь – нет. У Пойвы, посмотрим правде в глаза, тоже не входило в планы ее убивать. Он хотел ее запугать. Ударил в живот. Я выжил, потому что знал, к чему готовиться, но вашу дочь Пойва только одним своим появлением застал врасплох, а потом еще и ударил, сжав руку в кулак. Вы же умный человек. – Гордон повернулся к Сёллёши. – Я думаю, вы не сказали секретарю, кто эта девушка, которую Пойве предстояло избить. Рассудок вы все-таки не потеряли. Пойва же не испытывал никаких угрызений совести. По-моему, у него в принципе нет совести, но это не важно. Девушка умерла, Пойва вытащил у нее из ридикюля деньги, около тысячи пенгё, и пошел по своим делам, даже не обернувшись. Узнав, что случилось с дочерью, вы тут же засуетились. Отправились к Барци, ведь так?

Мужчина молчал.

– Думаю, да. Что вы ему сказали, чтобы он остановил расследование? Как вы его убедили, что Владимир Геллерт не должен заниматься этим делом?

Сёллёши молча стряхнул пепел с сигары.

– Говорите уже, вы, несчастный! – прикрикнула на него жена и подняла телефон с пола. – Говорите, чтоб вам пусто было, или я сейчас же придушу вас этим проводом.

Сёллёши презрительно на нее посмотрел.

– Я сказал ему, что меня шантажировала проститутка. Если я ей не заплачу, она раструбит о наших отношениях.

– И вы сами наняли человека, чтобы он с ней разобрался, но боитесь, что в ходе следствия нападут на ваш след, – кивнул Гордон. – И все же этого недостаточно. Что нового в том, что люди вроде вас покупают удовольствия за деньги?

– Ничего, – ответил Сёллёши. – Барци и сам это знал. Все знали. Но я хотел, чтобы он отнесся к проблеме серьезно. Я сказал ему, что… эта проститутка… – он еле выдавил из себя это слово, – не только этим меня шантажировала, но и кое-чем другим.

– Чем же?

– Что я то же самое делаю с мальчиками, – равнодушно ответил Сёллёши.

– Что «то же самое» вы делаете? – завопила жена, окончательно выйдя из себя.

– Ничего я не делаю, – презрительно посмотрел на нее муж. – Но этим действительно можно было шантажировать. Мне нужно было назвать вескую причину, чтобы Барци отнесся к моей просьбе серьезно. Подумаешь, прикончили проститутку, заводить из-за этого дело абсолютно не обязательно.

– Вы сдались государственному секретарю, – медленно произнес Гордон. – Решили, пусть Барци лучше подозревает вас в содомии, чем узнает, что ваша дочь стала элитной проституткой, потому что захотела выйти замуж за еврея. Вы даже не побоялись, что Иштван Цар натравит на вас своих людей.

– Это еще кто?

– Цар – детектив пятой группы. Специализируется на преступлениях против нравственности. Он охотится за урнингами. Не смотрите на меня так, будто не знали этого.

– А я понятия не имею, что такое урнинги. – Женщина взглянула на Гордона.

– На жаргоне так называют гомосексуалистов, – ответил тот. – Многие из них уже бывали за решеткой. Выходит, вы готовы были пойти на этот риск – риск попасть в тюрьму, – лишь бы не выяснилась правда о вашей дочери.

– Можно сказать и так.

– А Барци с радостью и полной готовностью остановил расследование Геллерта. Потому что эта информация, которой вы добровольно с ним поделились, фактически позволяла ему держать заряженный револьвер у вашего виска. Причем постоянно.

Жена Сёллёши подняла взгляд на мужа:

– Вы…

– Ну же, закончите предложение!

Женщина не отвечала. Она вперила взгляд в пустоту. Телефон выпал у нее из рук.

Гордон кивнул.

– Барци передал Козме, а Козма передал Геллерту. Ясно. Именно об этом и разговаривал министр внутренних дел с детективом на похоронах.

– Как? – спросила женщина.

– А Геллерт тогда же передал Козме, что вы что-то вынюхиваете, – сказал мужчина, даже не обратив внимания на жену.

– И по тому же самому каналу информация дошла и до вас, – продолжил Гордон. – Поэтому вы натравили на меня Пойву.

– Мне нужно было вас запугать, чтобы вы держались подальше от этого дела, – ответил Сёллёши, который все больше оживлялся. Как будто хвастаясь тем, что сделал.

– Репортера нельзя просто так убить.

– На вашем месте я бы не был так в этом уверен.

– Я и не уверен. Тем не менее я не сдался.

– Не сдались.

– Поэтому вы подослали ко мне Геллерта, верно? Когда я вышел из кафе «Стамбул». Он приехал по вашему поручению.

Мужчина кивнул.

– Но тут вы просчитались. – Гордон посмотрел Сёллёши прямо в глаза. – Причем по полной. Инспектор меня ничуть не напугал. Более того, именно он навел меня на верный след. Думаю, не будь той встречи с Геллертом, я бы сейчас тут не сидел.

– В этом вы совершенно правы, – неожиданно проговорила жена Сёллёши.

Оба мужчины повернули головы. Женщина собралась, поправила волосы и выпрямила спину. Глаза у нее покраснели, лицо было влажным от слез, голос – хриплым.

– Я наняла не частного детектива, – продолжила она. – Я ведь хорошо знаю Владимира. Точнее сказать, когда-то давно мы очень хорошо знали друг друга. Я часто встречала его имя в газетах, не раз даже в ваших статьях, – повернулась она к Гордону. – Я не знала, к кому обратиться. Не могла поручить такое дело частному детективу, на них никогда нельзя положиться. Тогда я вспомнила о Владимире. В конце сентября я пришла к нему в кабинет. При личной встрече рассказала, что Фанни пропала. Не более того. Я ни слова не проронила почему. – Она покосилась на мужа. – Не волнуйтесь, я не проболталась о твоей грязной тайне.

– Моей? – прогремел Сёллёши. – Как будто это только мое творение!

– Не сейчас, Андраш. – Женщина резко подняла голову. Муж хотел было что-то сказать, но передумал.

– Что произошло в кабинете? – спросил Гордон.

– Я передала ему фотографии Фанни. Третьего октября мы встретились в городском парке Варошлигет. Тогда он показал мне эту… – женщина замолчала, – другую фотографию. Он поклялся спасти Фанни от такой… жизни, если это вообще можно назвать жизнью.

– С тех пор вы не получали от него вестей? – спросил Гордон.

– Не получала, – ответила женщина. – Я начала переживать, вдруг что-то случилось. И тогда появились вы, стали расспрашивать меня про дочь. Как только вы ушли, я сразу позвонила Владимиру, но не смогла дозвониться. Я подозревала, что он был поглощен хлопотами в связи с похоронами. Думала завтра к нему зайти, но…

Тут Сёллёши, высокомерный и преисполненный гордости, встал и вытянулся.

– Что вы собираетесь делать? – посмотрел он на Гордона.

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Больше мне делать нечего. Теперь я знаю все, чего не хватало в истории. – Он поднял свои заметки.

– И все же вы не просто так пришли, – заявил Сёллёши. – Вы хотите денег? Сколько?

– Не все так просто.

– Значит, много денег. Назовите сумму.

– Речь не о деньгах.

– Если вы хотите написать статью, вам все равно не удастся ее напечатать, – заявил Сёллёши. – Я еще могу лишить вас возможности публиковаться. Вы даже можете потерять работу. Это пока что в моих силах.

– Вы мне угрожаете? – Гордон удивленно поднял брови. – Как Кристине? Курица со свернутой шеей – довольно дешевый прием. В этом не было никакой необходимости, достаточно того, что это просто вульгарно.

– Но этого было достаточно для того, чтобы застать врасплох вашу девушку и заставить вас бежать в деревню, – ответил Сёллёши.

– Как же, – отозвался Гордон. – И заодно сделать парочку дел. Например, поговорить с Терез Экрёш. Исписать все эти листы, – Гордон показал копии своих записей. – Отправить их венским, берлинским, пражским и парижским репортерам. Если вы в курсе, они и на местные газеты работают. Вы можете добиться того, что меня выгонят, а на мою статью наложат запрет. Пожалуйста! Я даже не буду вам мешать. Но если вы не сделаете, как я хочу, тогда начнут происходить странные вещи. Иностранные газеты опубликуют мою статью, и тогда «Эшт» или «Венгрия» запросто смогут их позаимствовать. И никто не пострадает. Кроме вас.

Сёллёши снова сел на стул и уставился на то, что осталось от сигары.

– А теперь слушайте меня внимательно, – продолжил Гордон, затем полез в карман и, достав свернутый лист, швырнул его на стол перед Сёллёши. – Тут написан адрес родильного дома. Завтра вы перечислите им сто тысяч пенгё. Затем первого ноября – еще сто тысяч пенгё. И так далее. Первого числа каждого месяца будете перечислять ту же сумму, пока у вас не закончатся деньги. Не говорите, что я не даю вам времени продать бизнес. Сто тысяч пенгё в месяц. И так до последнего филлера.

– Что вы несете? – заревел Сёллёши, у которого к лицу прилила кровь.

– Раз вы не дали своей дочери возможность родить ребенка, вашего внука, то уж будьте добры, помогите другим.

– Что? – Женщина прикрыла рот рукой.

Гордон потянулся во внутренний карман, достал вторую страницу протокола вскрытия и положил на стол:

– Это продолжение. Подробный отчет о вскрытии.

Сёллёши окаменевшим взглядом уставился на Гордона, женщина, задыхаясь, хватала ртом воздух.

– Завтра в первой половине дня я позвоню в родильный дом. Можете прислать деньги телеграммой. Или в сумке им принесите. Меня это не интересует.

На этих словах Гордон застегнул пиджак и вышел.

В прихожей он снял пальто с вешалки, надел шляпу. Из кухни доносился звон тарелок. Служанка мыла посуду.

– Дорогая моя, – окликнул он ее, – готовьтесь к тому, что скоро останетесь без работы.

Девушка опустила кастрюлю в воду и посмотрела на Гордона.

– Знаю, – тихо сказала она. – Знаю.


Гордон сел на трамвай и принялся наблюдать за серым, дождливым городом. На Октогоне он купил жареные каштаны и пошел в сторону Кёрёнда.

Перед домом стоял потрепанный «опель» Цёвека. Мужчина сидел за рулем и курил. Увидев Гордона, он подскочил:

– Добрый вечер, господин репортер!

– Добрый вечер, Цёвек! Нормально доехали?

– Так точно!

– Хорошо. – Гордон кивнул и пошел к двери.

– Господин репортер! – окликнул его Цёвек.

– Слушаю.

– Прошу, пять пенгё сдачи.

– Пять пенгё?

– Так точно, вы дали пятьдесят, на дорогу мы потратили только сорок пять.

– Как вы считали?

– Было непросто, – осклабился шофер.

– Ну, раз осталось еще пять пенгё, мы их откатаем. Подождите до вечера, тогда у вас будет еще одно дельце.

Мор сидел за кухонным столом, Кристины нигде не было.

– Даже не ищи ее, дорогой мой, – обратился к нему старик. – Она зашла, поздоровалась и ушла. Я не смог бы ее удержать. И даже не хотел пробовать.

– Она сказала, что я ее бросил? – Гордон присел за кухонный стол.

– Сказала. Очень некрасиво с твоей стороны.

– Знаю, дедушка. Возможно, я принял случившееся слишком близко к сердцу. Но теперь все улажено.

– Вот как. – Мор поднял глаза.

– Или почти все.

Старик опустил каштаны на стол.

– Помнишь, что твой отец говорил о мести?

Гордон вздохнул.

– Он никогда не мстил, – продолжил Мор. – Он говорил, что у него в руках ружье, рано или поздно кто-нибудь попадет на мушку, и тогда ему не останется ничего другого, как просто спустить курок.

– Я не уверен, что хочу об этом говорить, если же и хочу, то не сейчас и не здесь.

– Я отлично это понимаю.

– Вспомните, дедушка, к чему привело отца его знаменитое ружье, – вспыхнул Гордон. – Он стоял с этим жалким ружьем в руках, ждал, ждал и ждал, а потом просто не выдержал…

– А что ему было делать? Мировой кризис не одним человеком создан. Он не знал, кого винить, поэтому винил себя.

– Знаю, дедушка, я был там, когда он бросил ружье и все вместе с ним.

Мор выглянул в окно и уставился на Кёрёнд. Его тучная фигура, косматая борода четко выделялись в свете фонарей.

– Мне пора. Пойду за Кристиной.

– Знаешь, где она?

– Догадываюсь.


– На улицу Нормафа. – Гордон сел в «опель».

Цёвек завел автомобиль и помчался по Большому кольцевому проспекту, мосту Маргариты и проспекту Короля Матьяша. Машин было мало, пешеходы на улице едва встречались, только в окнах вилл кое-где мелькала жизнь.

Гордон остановил машину у водонапорной башни. Вышел, затем обратился к Цёвеку:

– Подождите, мы здесь ненадолго.

На окраине темного леса горела одна-единственная лампа, которая располагалась над входом в небольшой кабак. Холодный ветер щипал лицо, и Жигмонд поднял воротник. Когда он подошел к зданию, сразу заметил Кристину. Она сидела поодаль на скамейке, рядом с ней стояла фарфоровая кружка, а в ней, очевидно, глинтвейн. Она смотрела на простирающийся у подножия город и время от времени подносила кружку ко рту. Услышав шаги, она обернулась, но очень быстро отвела взгляд.

– Когда я прошу вас не говорить со мной, вы всегда начинаете говорить, так ведь? – спросила она, любуясь городом.

– Только ради приличия, Кристина, – ответил Гордон. – За что вы на меня рассердились?

Девушка молчала.

– За то, что я хотел вас защитить? Потому что не хотел, чтобы вы попали в беду вместе со мной?

– Иногда я вас просто ненавижу, – ответила Кристина. – Жигмонд, дело не в том, что вы меня оставили одну. Это наименьшее из зол. А в том, что не сказали, к чему готовитесь.

– Я бы рассказал, если бы вас не усыпило вино и палинка.

– Признаюсь, ждала от вас более изощренной лжи.

– Это не ложь.

– Но и не правда. И не говорите, что вы вернулись в Пешт, руководствуясь неожиданно возникшей идеей. В это я не поверю.

– Но это именно так и было.

– Так дело не пойдет, – покачала головой Кристина.

– Я признаю, что был не прав. – Гордон присел рядом.

– Как благородно с вашей стороны. Так ловко умеете признавать свои ошибки.

– А что я должен сказать?

– Если не можете сказать правду, то лучше ничего не говорите.

Гордон достал сигарету, зажег и какое-то время просто выпускал дым.

– У вас вино остыло, я принесу другое.

– Да я и это не особо хотела, – отмахнулась Кристина. – А я вам все же кое-что расскажу.

– Слушаю.

– Сегодня во второй половине дня я отправила телеграмму в Лондон, в которой сообщила, что принимаю предложение. Дождусь ответа и уеду.

– Понятно.

– Если бы понимали, то не устранили бы меня от дела.

– Я не устранял. Я просто не хотел о нем говорить, пока все не выясню. Или хотя бы почти все. Не сердитесь.

– Я на вас не сержусь, Жигмонд.

– Не сердитесь?

– Хотите, чтобы я сердилась?

Гордон отрицательно покачал головой:

– Это не обязательно.

– Тогда чего вы хотите?

– Чтобы вы меня выслушали, – ответил Гордон. Затем он рассказал Кристине все, что произошло с тех пор, как он вернулся из Лиллафюреда. Кристина молча слушала, не перебивала вопросами, не кивала, просто сидела и любовалась городом.

– И что вы собираетесь делать? – спросила она, когда Жигмонд закончил рассказ.

– Остался еще Пойва.

– Что вы будете с ним делать? – Кристина посмотрела на Гордона. – Побьете?

– Не издевайтесь, – махнул тот рукой. – Что мне с того, что он меня избил?

– Жигмонд, признайтесь по крайней мере мне, что он голыми руками может свернуть вам шею. Если не можете признаться себе, то хотя бы мне признайтесь. Вы хотите расплатиться с ним, – заявила Кристина.

– Наверное, вы правы, – кивнул Гордон. – Но все не так просто.

– В мире нет ничего простого.

– Пойва считает, что только ему можно играть не по правилам.

– Даже знать не хочу, что у вас на уме.

– Точно?

– Мне надо собираться.

Гордон натянул шляпу на лоб.

– Но ведь не сегодня вечером?

– Нет, не сегодня, – ответила Кристина. – Отвезите меня домой.

– Хорошо. – Гордон встал. – Пойдемте.

Цёвек дремал на руле. Гордон постучал по стеклу, тот сразу же поднял голову.

– Готов отправляться, – произнес он сонным голосом.

– Подождите все же, пока мы сядем.

– Мы торопимся? – Шофер повернулся назад.

Гордон посмотрел на Кристину – она кивнула.

– Торопимся, Цёвек, поехали.


Глава 8 | Будапештский нуар | Глава 10