home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 4

Гордон проснулся дома в шесть утра, Кристины рядом не было. Он встал, вышел в гостиную. Девушка над чем-то склонилась, сидя в кресле у окна. На полу валялись бумаги, на столике остывал кофе.

– Вы встали так рано, чтобы работать? – спросил Гордон.

– Проснулась и решила, что лучше уж поработаю над проектами, чем буду ворочаться в кровати, слушая ваш храп.

Гордон наклонился к ней и поцеловал.

– А мне вы сварили кофе?

– Сварила, только в «Майнл» ваш любимый кофе закончился. Поэтому я купила в «Арабс».

– Без разницы, – махнул рукой Гордон. На кухне он налил себе чашечку черного кофе, разбавил молоком и сел рядом с Кристиной.

– Вы весь день будете дома?

– Да, – кивнула она, – мне нужно закончить проекты, сегодняшний траурный день как нельзя лучше для этого подходит.

– Я скоро уже пойду, – сказал Гордон, – вся редакция будет писать о похоронах.

– Но траурная процессия начнет шествие только в одиннадцать, – заметила Кристина.

– Да, – кивнул Гордон, – как раз успею перехватить Чули.

– Того самого Чули?

– Да.

– Тогда удачи!


Редакция была совершенно пустой, если не считать дежурного. В кабинете – ни души, на столах – пишущие машинки в состоянии полного покоя, повсюду валялись заметки и стояли наполненные пепельницы. Гордон еще ни разу не видел, чтобы утром кабинет выглядел таким вымершим. Даже Лукача не оказалось на месте, хотя в другое время он обязательно был бы тут. Гордон посмотрел на часы: семь тридцать. Как раз успеет выполнить утренние планы и ровно к половине десятого прибудет к Парламенту.


Несмотря на ранний час, площадь Луизы Блахи была еще безлюднее, чем вчера. Повсюду развевались черные флаги, на проспекте Ракоци стояли полицейские, зевак или праздных бездельников нигде не было. Гордон свернул на улицу Харшфа и направился в сторону корчмы «Клещ». Дверь была едва приоткрыта, широко ее открывать не стали. В продолговатом помещении стояло всего девять столов: шесть слева и три справа. В конце зала располагался рояль, рядом с ним – барная стойка, в углу – еще одна дверь, ведущая на кухню. На столы только-только постелили чистые скатерти, стойка пустовала. Однако Гордону повезло. Слева за самым последним столиком сидел Хриплый Шаму, уже поддатый.

Этот крошечный человечек был одет в грязный пиджак, вокруг шеи у него был обмотан красный шарф, на голове набок съехала шляпа. Судя по всему, однажды ему посчастливилось побывать в Париже (как и зачем – неизвестно), с тех пор он старался соответствовать парижской моде. Шаму был членом шайки Чули, если точнее, стоял на стреме, то есть был караульным. Гордон редко с ним встречался, тем не менее Шаму почему-то боялся репортера как огня. Он всегда приветствовал его с преувеличенной вежливостью, да и болтал при нем заметно меньше, чем обычно.

Гордон подошел к стойке и громко постучал. Шаму поднял отекшие глаза, но не узнал его. На стук, вытирая руки о передник, вышла официантка, толстая женщина лет пятидесяти с растрепанными волосами.

– Мы еще закрыты, – сказала она Гордону.

– Знаю, но боюсь, вон тот человек вот-вот помрет от жажды, – тот указал на Шаму.

– В долг не дам.

– И не надо, – ответил Гордон и бросил на стойку сорок филлеров. – На все деньги, – продолжил он, – только хорошей сливовой палинки, а не этой отравы.[10]

Женщина хотела что-то ответить, но передумала. Вытерла нос, достала из-под стойки бутылку, вытащила пробку и налила две стопки.

– Сдачу оставьте себе. – Гордон взял две рюмки и подсел к Шаму, который сопел, свесив голову на грудь.

Репортер поднес рюмку к носу караульного, на что тот фыркнул, резко поднял голову и, щурясь, окинул затуманенным взглядом сначала рюмку, а затем Гордона, который опустил рюмку на стол.

Шаму недолго думал. Дрожащей рукой потянулся к рюмке и залпом выпил. Поежился. Гордон с любопытством наблюдал, как жизнь возвращается в его глаза.

– Чем могу помочь вам, господин репортер? – спросил Шаму глубоким, скрипучим как колеса телеги голосом.

– Шаму, отведите меня к Чули.

– К Чули?

– Да, к нему.

– Чули вряд ли обрадуется.

– Он вряд ли обрадуется, Шаму, если узнает, что вы меня к нему не отвели, ведь я по важному делу.

– Насколько важному?

– Очень важному, – ответил Гордон и поднялся. – Пойдемте, а то не успеем.

Сбитый с толку Шаму какое-то время размышлял, пока не решил, что хуже будет, если он не отведет Гордона к Чули. Караульный поправил шарф, застегнул пиджак, нерешительно встал на ноги и направился к выходу.

– А эту мне куда девать? – спросил Гордон, указывая на вторую рюмку. Шаму на удивление шустро вернулся к столу, опрокинул палинку и кивнул.

– Знаете, господин репортер, лучшего завтрака и представить себе нельзя.

– Как скажете.

Из «Клеща» они отправились в сторону проспекта Ракоци. Шаму шел впереди, Гордон следовал за ним. По пути караульный жестами подавал знаки своим товарищам, скрытым от взгляда репортера, мол, все в порядке, не бойся, это мой знакомый, он со мной. Гордону приходилось сильно напрягаться, чтобы разглядеть, с кем Шаму общается на этом своеобразном воровском жаргоне. Из одного окна женщина наблюдала за тем, как Шаму поглаживал левой рукой пиджак, дальше мужчина, прислонившись к стене, следил за тем, как Шаму правой рукой почесывает левую мочку уха, в другом месте подросток сверкнул глазами из подворотни, на что Шаму поправил козырек. Гордон должен был признать, что Фогель провел блестящую работу в серии своих статей. Все было именно так, как он писал. Шайка действительно пасла округу ежесекундно.

На площади Кальмана Тисы в ряд выстроились суровые, серые дома, с деревьев слезала кора, газон, если его можно было так назвать, был весь затоптанный и черный, кое-где виднелась пара кочек с травой. По брусчатке, покачиваясь из стороны в сторону, плелась телега, скрип от которой все никак не утихал: звук отражался от немых зданий и слышался повсюду. Гордон развернулся и в этот момент увидел, как Шаму активно жестикулирует, затем караульный резко присел на корточки, завязал шнурки, медленно поднялся, провел рукой по лацкану пиджака, подул на ногти левой руки и вытер о штаны. Гордон ни слова из этого не понял и даже не разглядел, с кем тот так возбужденно «общается».

– Туда, он там живет. Третий этаж, первая дверь направо, – кивнул Шаму, развернулся на каблуках и непривычно быстрым шагом удалился в направлении площади Барошша. Гордон посмотрел по сторонам, но никого не увидел. На пути к дому ему пришлось обойти собачье дерьмо на траве и лошадиный навоз на брусчатке. Как только он добрался до дома, двери отворились. Гордон не видел, кто это сделал, потому что фигура находилась в тени. Репортер поднялся на третий этаж и позвонил в дверь к Чули. Спустя пару минут послышалась возня, и дверь открылась. Увидев Гордона, Чули тут же захлопнул дверь.

– Довольно уже, Чули, сами понимаете, что это бессмысленно. Вы знали, что я приду, теперь уж впустите, – громко произнес Гордон.

Тот не отозвался.

– Кстати, дом у вас неплохой, – продолжал гость. – Изнутри намного красивее, чем снаружи. Но к чему это я? Вы же не случайно сюда переехали. И соседи, наверное, в курсе, чем вы на хлеб зарабатываете. Тут такое дело, дорогой Чулика, – мне нужна одна девушка.

Гордон начал вживаться в роль:

– Хорошая деревенская потаскуха. И дайте мне погорячее, а не жалкую продажную бездарность, такую, чтобы она…

Дверь неожиданно распахнулась, оттуда вытянулась рука, схватила Гордона и потащила к себе. Чули захлопнул дверь и тихим шагом направился в гостиную, гость проследовал за ним. Репортер немало повидал в жизни, но эта квартира его поразила. Он словно попал в элегантный буржуазный дом в IV районе, похожие дома стоят на площади Сервитов. Убранство дома Ижо Шкублича блекло на фоне этой квартиры. В углу стоял трехдверный шкаф в стиле необарокко, на средней дверце – вырезанный по дереву барельеф трех граций ручной работы, за двумя стеклянными дверцами – дорогой фарфор. На передней грани письменного стола, входившего в гарнитур, виднелось резное изображение крепости. «Наверное, Шюмег», – подумал Гордон. За столом – стул, похожий на трон, на персидском ковре – глубокие, мягкие кресла, круглый стол на львиных ножках. На стенах, как ни странно, висели картины и графика современных художников, на окне – тяжелая брокатель, перед ней стояла софа, на которую и уселся Чули. Несмотря на ранний час, на нем был костюм с иголочки и начищенные до блеска ботинки. Гордон не мог понять: Чули то ли так рано встал, то ли вовсе не ложился. Гордону еще не приходилось встречаться с главой шайки, он только слышал, что тот похож на Сакалла Сёке.[11][12]

Гордон на минуту застыл в дверях как вкопанный. На софе сидел сам Сакалл Сёке – известный комический актер. Такого, конечно, быть не могло, Гордон не верил своим глазам. Точно такая же фигура, такие же светлые волосы, такой же двойной подбородок, такая же чувственная улыбка – все как в фильмах, которые репортер смотрел, только очки другие. Вместо круглых очков в черепаховой оправе, как у Сакалла, у Чули были прямоугольные очки в проволочной оправе, которые полностью меняли его улыбку. Делали взгляд холодным, расчетливым. В глазах мужчины читалась угроза.

– Знаю, что вы человек с именем, у меня же только связи, но я требую…

– Требуете? – Гордон плюхнулся в одно из кресел на львиных ножках рядом с круглым столом, не спеша закурил. – Требуете? Любопытно. Что же вы требуете, Чули? В лучшем случае вы можете требовать адвоката. Потому что вашему бизнесу пришел конец. Посмотрим на ваши требования, когда за вами приедет полиция. Потому что в этот раз вы перегнули палку.

– О чем вы? – Несмотря на свои габариты и ранний час, Чули на удивление шустро вскочил.

– О еврейской девушке, которую во вторник ночью нашли мертвой на улице Надьдиофа.

– Ничего о ней не знаю.

– Будь я на вашем месте, я бы тоже предпочел не знать, – кивнул Гордон. – Проблема в том, что все остальные знают правду: девушка числилась у вас в шайке.

Через завесу табачного дыма Гордон наблюдал, удастся ли его блеф.

– О ком вы говорите, несчастный?

– Как вижу, вы действительно ничего не знаете. – Гордон встал. – Тогда прошу прощения, видимо, я ошибся.

– Наверняка ошиблись. Спозаранку вламываетесь ко мне в квартиру, орете в коридоре, болтаете какой-то вздор.

– Еще раз прошу прощения. Я просто хотел согласовать с вами статью, прежде чем ее напишу. Знал, что вы будете отрицать, но стоило попробовать. Так и напишу, что вы отрицаете.

– Отрицаю? Что вы там пишете?

– Я думал что-то вроде: «Чули, глава шайки с улицы Харшфа, отрицает, что девушка работала на него».

– Вы не можете такое написать, потому что это неправда.

– Послушайте, я и не ждал, что вы признаетесь. Главное, что я здесь был, вы отрицали, это и напишу. Все равно это была ваша девушка.

Гордон развернулся и пошел к выходу. Сейчас или никогда.

– Полиция загребет в тюрьму на каких-то пару недель, подумаешь. Дело-то не прогорит, верно?

На лбу у Чули выступили капли пота.

– Вы сами прекрасно знаете, что тогда мне конец.

– Знаю, знаю, но ничего не могу поделать. Если бы речь шла о простой деревенской проститутке, я бы просто махнул рукой. Но речь идет о девушке из порядочной еврейской семьи. Хуже полиции может быть только мнение общественности, которая не будет благосклонной, узнав, что девушка, ко всему прочему, была еще и беременна. Отправить на улицу будущую мать? Чули, есть ли в вас хоть капля жалости? Смерть беременной женщины – это скандал, будь она даже проституткой, на которую напали в подъезде и сильным ударом в живот лишили жизни. Вскрытие показало, что смерть наступила не сразу, отчего была еще мучительнее. Как для девушки, так и для ребенка.

На лице Чули было написано все, о чем тот сейчас думал. Он быстро посчитал, поделил, умножил и понял: у него нет шансов. Гордон тем временем развернулся и снова пошел к выходу, но дойти до двери не успел – Чули его окликнул:

– Она была у меня недолго. Когда ее убили, она работала уже на других.

Гордон повернулся, сунул руки в карманы и принялся молча слушать собеседника.

– Девушку нашел Лаборант Йожи. Еще пару месяцев назад. Своего имени она так и не назвала. Чертовски прелестное создание. Понятия не имею, как Йожи умудрился ее заполучить. У него женщины обычно… – Чули злобно махнул рукой. – Мы не знали ни ее имени, ни того, откуда она родом. Ничего. Только то, что она красивая, молодая и еврейка.

Чули уже успел снова сесть на софу и вытирал платком лицо.

– Она так нравилась нашим клиентам, что весть о ней разлетелась мгновенно, и однажды у меня появился господин в меховом пальто, шляпе-котелке и с тростью, он предложил поговорить. Мы поговорили. Отказать такому господину было просто невозможно. А на следующий день девушка исчезла.

– Ни с того ни с сего? Просто раз – и нет?

– Ну, – простонал Чули, – не все так просто.

– Сколько он вам заплатил?

Толстяк взглянул на Гордона:

– Вы не имеете права об этом писать.

– Вы видите у меня в руках блокнот? Ручку?

– Не напишете?

– От вас зависит. Если расскажете все, что я хочу знать, тогда не буду. Но вам лучше знать больше. Давненько я не попадал на передовицу. Слушаю.

– Пятьсот пенгё, – ответил наконец Чули.

– Пятьсот пенгё?

– Именно. Гордон, вы же знаете этих господ. Ему бы ничего не стоило отправить меня в тюрьму. Думаете, я торговался? С одной стороны, пятьсот пенгё, с другой – тюрьма.

– Рассказывайте все с самого начала, Чули. – Гордон присел, посмотрел на часы. Было девять с небольшим. Пока он еще успевал.

– Вы сами прекрасно знаете, как это работает.

– Знаю, Чули, знаю, но хочу услышать все по порядку. Или знаете что? Я разыщу Лаборанта Йожи, и он сам мне все расскажет.

– Ищите сколько угодно, это вам не поможет. Он месяц назад скончался от туберкулеза.

– Большая потеря, – сказал Гордон, – тогда кроме вас никого не осталось.

Чули неохотно принялся рассказывать. Детективы поймали одну из женщин Лаборанта Йожи, Тецу, и посадили на две недели. Это произошло, когда Йожи почувствовал необходимость в поиске новой рабочей силы. В тот же день он изучил «рынок», то есть Большой кольцевой проспект и проспект Ракоци. Он заметил девушку с черными как смоль волосами перед витриной. Окликнул ее, пригласил на ужин и посчитал, что она ему подходит. Но неожиданно столкнулся с сопротивлением, девушка не хотела с ним идти. Пришлось ее «укротить» уже проверенным способом. Йожи оставил девушку и подошел к полицейскому. Спросил, дойдет ли он до проспекта Андраши, и между делом указал в сторону девушки. Полицейский, конечно же, посмотрел в указанном направлении, кивнул и сказал, что нужно просто идти прямо. Девушка все это увидела и испугалась, так как подумала, что говорят о ней. Йожи вернулся и сказал, что показал ее полицейскому, и теперь тот знает, кто она такая, и, если еще хоть раз увидит ее тут, сразу арестует. Но если девушка пойдет с ним, продолжал Йожи, то он ее защитит, потому что хорошо знает полицейских, стоит ей только слово сказать, он все уладит. Девушка, естественно, поверила и присоединилась к Йожи, который на ходу объяснял, как надо вести себя на улице и что входит в ее обязанности. Обучив девушку всему, чему следовало, он доверил ее своему другу Дежё, который был постоянным караульным на Большом кольцевом проспекте и брал на себя «деликатные» поручения. Девушка переехала в квартиру Йожи, где ее зарегистрировали как прислугу. Зарабатывала она хорошо и вскоре стала популярной среди постоянных клиентов.

Когда Чули завершил рассказ, Гордон с недоверием на него посмотрел.

– Хотите сказать, что есть женщины, которые на это поведутся?

Чули фыркнул и расхохотался.

– Любая поведётся, а как же! Вы же видели камеры предварительного заключения. Какая женщина захочет туда попасть, пусть даже на неделю? Такой сифилис заполучит, что, когда выйдет, тут же помрет, а если обойдется, все равно подцепит гонорею или язву.

– Почему же она не бросила Йожи? – спросил Гордон.

– Это, знаете ли, надо уже у той женщины спрашивать.

– Не получится, она мертва.

– Такова их судьба, Гордон. – Чули откинулся назад. – Если они не умирают, выдерживают года три-четыре, потом попадают в провинцию, это еще пара лет, а оттуда им прямая дорога в Белград. Вы там бывали. Знаете, что там делают с венгерскими девушками.

Гордон кивнул:

– И не только с венгерскими.

– Но венгерских там больше всего. Перед войной туда увезли около десяти тысяч венгерок. Тогда дело вел Душан Ранко, а теперь – его сын. Пара-тройка сотен девушек все еще ошивается в тех местах, а потом их отправляют на восток. В Софию, Константинополь, Багдад.

– Известная история, Чули. Не знай я ее, мне все равно дела не было бы, я за другим пришел.

– Но я уже рассказал все, что знаю!

– Разве я обвинил вас в умалчивании? Окажите мне небольшую услугу. Вернемся в начало. Что за господин купил ее у вас?

Чули отрицательно покачал головой:

– Гордон, вы же знаете: даже если бы я знал, не сказал бы. Впрочем, я все равно не знаю.

– Хорошо. Тогда убедите Шкублича со мной поговорить.

– А Шкублич тут при чем? – Толстяк удивленно посмотрел на Гордона.

– Он сделал несколько снимков с обнаженной девушкой.

– Тех самых?

– Каких?

– Для каталога, – ответил Чули.

Настолько Гордон в этой теме не разбирался, но на всякий случай кивнул:

– Для каталога.

– Я подозревал, – сказал Чули, покачивая головой. – Ни один господин просто так не отдаст пятьсот пенгё за девушку.

– Вот видите. – Гордон закурил. – Как мне убедить Шкублича поговорить?

– Этого старого козла? Дряннее его в городе никого не сыщешь. Знали бы вы, какие фотографии он делает, они даже в каталог не попадают. У него есть частные клиенты, которые за одну такую фотографию готовы двадцать, а то и пятьдесят пенгё заплатить. А девушкам он платит пять.

– Так что же, Чули? – Гордон выпустил дым.

Тот колебался, но недолго.

– Об этом почти никто не знает. Мой караульный однажды заметил, как Шкублич идет на собрание.

– Какое собрание?

– Точно не скаутское.

– А какое?

– Шкублич коммунист.

Гордон, медленно покачивая головой, переваривал информацию, которая была на вес золота, и Чули это прекрасно понимал. Полиция наверняка знает, чем зарабатывает Шкублич. Детективам такой доносчик всегда кстати. Но если выяснится, что он коммунист, тогда его уже ничто не спасет от детективов группы по охране правопорядка под руководством Йожефа Швейницера, ведь после встречи с ними еще никто не возвращался целым и невредимым. Если вообще возвращался. Большинство попадало в тюрьму, об этом заботился Гёмбёш и министр внутренних дел Козма. Чем меньше в городе коммунистов, тем лучше для всех. Они собирались в крошечных каморках, проводили тайные заседания, каждый раз в новом месте, и нельзя было даже представить, что они там замышляют. Гордон не верил, но ходили слухи, что Матушка тоже был коммунистом, а не душевнобольным. Гордон понимал: теперь Шкублич у него в руках.

– Ясно. – Гордон глянул на Чули. – Куда он ходит на собрания?

– А что мне за это будет? – Глаза толстяка блеснули из-под очков с проволочной оправой.

– Я ни слова о вас не напишу.

– И предупредите, если кто-то еще захочет что-либо написать.

– Не могу обещать, но постараюсь.

– Хорошо. Тогда я постараюсь выяснить, куда он ходит на собрания. Мои люди поспрашивают.

– Пускай спрашивают. У вас есть время до восьми вечера. Потому что завтра я уже встречаюсь с Владимиром Геллертом.

– Сделаю все возможное.

– Не сомневаюсь.


Гордон шел к Парламенту по вымершему проспекту Ракоци. Сел на один трамвай, а на площади Аппони пересел на другой. На кольцевом проспекте Императора Карла стало оживленнее, люди, опустив головы, бродили между полицейскими, выстроившимися редкой, но организованной стеной. Гордон вышел на улице Конституции и пошел в сторону площади Кошута. Все газовые и электрические фонари на улице горели, но были накрыты черной тканью. В толпе раздавался негромкий гул, как будто каждый читал свою молитву. Было уже половина десятого.

Гордон пришел раньше, чем планировал, но не жалел, даже несмотря на то, что с опаской относился к похоронам, – нечасто случается, что люди, рассчитывая на то или нет, собираются вместе. Гусары в парадных мундирах выстроились стеной вплоть до главной лестницы Парламента. На флагштоке рядом с венгерским флагом развевались знамена Партии национального единства. Гордон покачал головой и направился к зданию. На площади стояли солдаты: пехота, артиллерия и конница – и ждали, когда смогут присоединиться к шествию, которое начнется сразу после траурной церемонии. Вдруг Гордон услышал звук пролетающих самолетов. Он взглянул на небо и увидел, как девять самолетов строем пронеслись над площадью Кошута. Гордон ознакомился с официальной программой похорон еще несколько дней назад, но самолеты его все равно удивили. Штурмовики под командованием комиссара полиции доктора Дюлы Калнаи пристукнули каблуками и отдали честь.

У главного входа стояли детективы, те же, что и в прошлый раз. Гордон им кивнул, а они махнули, чтобы проходил. В Колонном зале были возложены сотни венков, гости медленно поднимались по накрытой красным ковром лестнице.

Поднявшегося в Купольный зал Гордона увидел коллега, который жестом подозвал его к себе. Репортер поспешил и только хотел что-то спросить, как вдруг приметил за колонной Иштвана Лукача. Ведущий репортер его заметил, сказал что-то своему собеседнику и подошел к подчиненному.

– Как раз вовремя, – пробурчал он вместо приветствия. – Возьмите интервью у английского и американского послов, пока процессия еще не начала движение. Поторопитесь, они вас ждать не будут. – Лукач указал на группу элегантно одетых мужчин в котелках, сидящих по правую сторону от катафалка.

Гордон кивнул и обошел катафалк сзади. Проходя мимо, глянул на тело премьер-министра. Гёмбёш с нарумяненным лицом, в пышном венгерском костюме лежал в гробу, перед которым были сложены букеты, венки, цветы. Жигмонд на мгновение замер. И этот тучный мужик, солдат поневоле, этот страдающий болезнью почек старик управлял страной? Этот человек имел право наносить визиты в различные европейские правительства, этот человек держал Партию национального единства в ежовых рукавицах? К этому человеку по первому же зову бежал сам Кальман Каня? Гордон пожал плечами и приблизился к послам.[13]

Элегантный мужчина с раболепным взглядом, при этом обладающий невероятной решительностью, преградил Гордону путь. Это был заместитель руководителя одного из отделов министерства иностранных дел. Он спросил, что репортеру нужно.

– Взять интервью у английского и американского послов, – ответил тот.

Мужчина покачал головой, мол, сейчас никак нельзя. Гордон не ушел, пока ему, наконец, не пообещали, что с послами можно будет поговорить, когда начнется траурное шествие. Гордон только собрался к выходу, как толпа резко умолкла. Как в классе, когда учитель в целях наведения порядка со всей силы ударяет указкой по столу. Гордон затесался среди гусаров и принялся наблюдать. Сначала ничего не происходило. Затем послышалось, как солдаты со звоном вытаскивают сабли из ножен, пристукивают каблуками, отдают честь, подняв оружие над головой, громко маршируют. Гордон выглянул из-за плеч гусаров.

Сначала к катафалку подошел посол Болгарии Стойлов и молча склонил голову. За ним последовал министр иностранных дел Италии Чиано, затем канцлер Австрии Шушниг. Последним к гробу подошел толстый мужчина с мясистым лицом, в начищенных до блеска сапогах, в туго затянутом на животе кожаном пальто, фуражке, из-под которой не было видно глаз. Гордон поежился. Герман Геринг, командир люфтваффе, министр внутренних дел Пруссии, уполномоченный по четырехлетнему плану военной экономики империи, самый преданный соратник и приверженец Гитлера. Геринг, на шее у которого висел имперский крест, остановился перед гробом, пристукнул каблуками, поднял голову и какое-то время молча стоял, подняв руку вверх и вперед. Тишину нарушали только щелчки вспышек и голоса фотографов. Геринг развернулся и занял место справа от катафалка. Не успел он сесть, как появился Дёрдь Юстиниан Шереди, примас Венгрии, он немного постоял перед гробом, затем уселся слева от катафалка. Гордон взглянул на министра-президента Пруссии, на лице которого не было написано абсолютно ничего, и вдруг ему вспомнилось, чем Гёмбёш хвалился Герингу еще весной: что, опираясь на фашистские принципы, заимствованные у немцев, сможет в течение двух лет преобразовать страну так, чтобы возглавить ее в качестве диктатора.[14]

Тем времен Кальман Дарани поднялся и направился к лестнице, ведущей в Купольный зал. Лицо Гордона перекосилось, когда он услышал, как каблуки ударились друг о друга. Репортер посмотрел на одинокий стул, покрытый красным бархатом. На лестнице появился Хорти в адмиральской форме, высокой меховой шапке и с венгерским орденом Звезды Большого креста на груди. Дарани в сопровождении председателей обеих палат, Шандора Странявски и Берталана Сечени, благоговейно поприветствовали регента, который уверенным шагом проследовал к бархатному стулу, поправил шпагу и уселся. Гордон, осененный догадкой, покачал головой при виде адмиральской формы. Регент с серьезным лицом, сдвинув брови, смотрел в пустоту. При появлении священников во главе с епископом евангелической церкви Шандором Раффаи в зале снова наступила тишина и началась траурная месса.

Гордон взглянул на часы. Было десять с небольшим. Он глубоко вздохнул, сел на стул в ряду, предназначенном для прессы, и одну за другой прослушал все речи. После Раффаи вышел Дарани, затем Странявский, потом Сечени, последним выступил Бела Ивади – председатель Партии национального единства. К концу у Гордона уже гудела голова. Как будто хоронили не Гёмбёша, а Франклина Делано Рузвельта, президента Америки, вступившего на пост не более чем три года назад. Борец за свободу, говорили ораторы, человек, который сражался, чтобы поднять нацию, благодаря его деятельности в стране установился порядок, безопасность и экономический рост, обладатель творческого дара, кузнец будущего. Гордон иногда с удивлением поглядывал на ораторов. Только теперь он понял, какая это потеря! Хорошо еще, что в перечень не попал передовой боец за демократию. Этого как раз и не хватало для выражения истинного почтения усопшему.

Пока ораторы читали речи, Гордон беглым взглядом осматривал высокопоставленных гостей. Некоторые как будто уснули. Генерал Шамбург-Богульски, глава польской делегации, однозначно клевал носом, потому что, когда наконец поднял голову, принялся растерянно озираться по сторонам, а затем ловко подавил зевок. Хорти сидел с каменным лицом и только изредка теребил рукоять шпаги. Вдова Гёмбёша, его дети и двое близких родственников рыдали, мать не сводила глаз с гроба.

Прощальные речи завершились вагнеровским траурным маршем на смерть Зигфрида под дирижерством Эрнё Дохнани. Гордон отсчитывал такты, только бы музыка скорее закончилась. Когда прозвучал последний звук, траурная процессия, возглавляемая Раффаи, начала свое шествие.

Гордон вовремя вышел из Парламента и успел к следующему действию. Солдат высоко поднял деревянный крест, за ним шесть черных лошадей везли погребальную карету, за ними следовало еще тринадцать, полностью нагруженных венками. Последние две были, пожалуй, наиболее примечательными. На одной везли венок, возложенный дуче, а на второй – венок из тысячи красных роз, присланный королем Италии Виктором Эммануилом. Появились гусары в парадных мундирах, они на плечах несли гроб, накрытый национальным флагом, а на крышке располагались боевой шлем и меч Гёмбёша. Хорти уже снял шапку и с непокрытой головой наблюдал за происходящим. Стоя на лестнице, он ждал, когда сможет занять место в начале процессии сразу за тремя крестьянами в кёдмёнах. Гордону они особенно понравились, потому что пожилой мужчина посередине, с седой бородой, нес на серебряном подносе ящичек с землей из поселения Мурга, чтобы премьер-министр покоился в родной земле. Гордон посмотрел на часы: половина двенадцатого. Процессия затянется надолго, но делать было нечего. Лукач просил интервью с послами, лучшего случая уже не представится. Гордон застегнул пальто, поправил шляпу, поднял воротник, вздохнул и вместе со скорбящими отправился на кладбище Керепеши.[15]

Мужчина из министерства внутренних дел сдержал обещание – к тому времени, как процессия достигла площади Луизы Блахи, Гордон уже закончил оба интервью. Он вышел из толпы и пошел в сторону Октогона. Трамваи не ходили, поэтому пришлось идти пешком, но мужчина не расстроился, он дошел прямо до Кёрёнда, где по привычке взглянул на балконную дверь. Она была закрыта. Старик опять где-то болтался. Гордон присел на скамейку, достал блокнот и начал делать заметки. Он не мог записывать на ходу, поэтому решил сейчас набросать на бумагу шаблонные фразы, которые ему отчеканили послы. Он бы и сам мог придумать и заранее написать статью, потому что точно знал, что они скажут. По лицу американского посла Джона Флоерноя Монтгомери было видно, что вся эта возня вызывает у него неодобрение, но он, конечно, сформулировал это очень дипломатично, мол, европейский политик, большая потеря, Венгрии следует подумать о будущем и прочее.

Закончив, Гордон надел колпачок на перьевую ручку и, любуясь деревьями, начал снова размышлять о мертвой девушке, которая интересовала его все больше и больше. Когда-то он уже слышал парочку неосторожно оброненных слов о женщинах, которых можно было выбирать по каталогу. Тот, кто управлял всем этим, никак не мог стоять с Чули в одном ряду. Пятьсот пенгё за женщину? Пусть она даже красавица, все равно это много. Чули и типы вроде Лаборанта Йожи, входившие в шайку, радовались, когда могли получить за своих женщин хотя бы десять-пятнадцать пенгё в день. Жалкие личности, деньги они тут же пропивали, проигрывали в карты или на скачках. Девушки быстро увядали и, если не умирали от какой-нибудь хвори, продавались в провинциальную дыру.

Пятьсот пенгё – это крупное вложение. Тот, кто платит столько денег за девушку, должно быть, обслуживает серьезных клиентов. И уж точно клиенты ложатся в постель с женщинами не в комнате для прислуги в какой-нибудь квартирке Терезвароша. Гордон слукавил бы, если бы сказал, что в девушке не было ничего особенного. Но одно он знал наверняка: что бы он ни выяснил, если вообще выяснит хоть что-то, это будет неприятно, и велика вероятность того, что написать об этом он не сможет. Потому что, даже найди он девушек, ни одна газета не согласится опубликовать статью. И все же…

– Как ты похож на отца. – Мор плюхнулся рядом с Гордоном и поставил перед собой корзинку с яблоками.

– Опять яблочное варенье, дедушка?

– Оно самое! – Лицо старика просияло. – Ты только глянь, какие красивые! Восемнадцать филлеров за килограмм. Так что я купил сразу пять.

– Опять будете экспериментировать.

– Буду, как же!

– Беды стрястись не должно. Правда, все говорят, что из яблок нельзя приготовить варенье, в лучшем случае получится соус.

– Видишь, дорогой мой, какая непростая задача!

– Помните, в прошлый раз вы готовили варенье из каких-то лесных ягод, которые собрали на Швабской горе?

Мора передернуло, и он отмахнулся:

– Не волнуйся. Тогда тоже никакой беды не стряслось.

– Дедушка, вы три дня не выходили из туалета.

– Ну… Зато как вкусно было!

– Раз уж мы все равно болтаем, скажите мне, как сильно нужно ударить человека в живот, чтобы тот скончался?

Старик повернулся к Гордону и пристально посмотрел в глаза:

– Все-таки сходил к патологоанатому.

Внук кивнул.

– Основательно, – ответил старик. – Нужно нанести очень сильный удар по животу, чтобы жертва умерла.

– Пазар тоже так сказал.

– Только нужно знать, куда бить и с какой силой, – продолжил Мор.

– Вы хотите сказать, что если я, скажем, со всей силы ударю кулаком женщину, то…

– Я хочу сказать, сынок, что тот, кто нанес удар, бил не впервые. Вероятность, что это вышло случайно, очень мала.

Гордон закрыл блокнот и убрал ручку.

– Слушай, а скажи, – Мор откинулся на спинку скамейки, – ты все же лучше знаешь современный мир. Что ты думаешь об этом Дарани?

– А что мне думать? Политик. Возможно, у него получится обуздать Партию национального единства, а возможно, и нет.

– А если не получится? – Старик посмотрел на Гордона.

– Вы же знаете, что Кристина летом была в Берлине? – спросил тот.

Мор кивнул:

– Она какие-то рисунки готовила на Олимпиаду.

– Что-то в этом роде. Так вот, там она встретилась с человеком по имени Гюнтер, который раньше работал в полиции. Был следователем. Он занимался поисками пропавшего человека. Не спрашивайте, где они познакомились, – ответил Гордон на вопрос, промелькнувший в глаза старика. – У Кристины никогда нельзя ничего узнать. Короче говоря, Гюнтер взял Кристину и повел гулять по Берлину. Показал ей, как на Александерплац антисемитские плакаты меняют на олимпийские. Один человек из этого немецкого руководства навещал Гёмбёша в санатории под Мюнхеном. Звали его Рудольф Гесс. Вы что-то о нем слышали?

Мор отрицательно покачал головой.

– Раньше он был секретарем Гитлера и редактором «Майн кампф». Этот человек передавал премьер-министру личные поздравления Гитлера. И если помните, не так давно на одном из собраний Партии национального единства довольно вдохновенно прозвучала песня Хорста Весселя. А потом на Фёлдеша завели дело о шпионаже.[16]

– Что это за дело?

– Партия национального единства поручила Ласло Фёлдешу-Фидлеру следить за политиками и писать на них доносы. Помните, кто посетил Будапешт с дружеским визитом почти две недели назад? Министр иностранных дел Нейрат и Геббельс. Последнего принимал сам Каня. Конечно, встреча носила исключительно личный характер. И почти две недели назад министр внутренних дел Козма ввел запрет на массовые собрания.

Гордон все больше и больше заводился. Перечислял и перечислял:

– А речь Гитлера в конце сентября? Что, если бы у Германии были колонии и сырье, они могли бы позволить себе роскошь демократии? Роскошь демократии? – возбужденно повторил Гордон. – Демократия – это не роскошь.

– В Америке, сынок, у тебя было все иначе. А тут…

– Что Гёмбёш постоянно делал в Риме? Охотился с Муссолини?

Мор развел руками:

– К чему ты клонишь?

– Как называется площадь, на которой вы живете?

Старик тихо ответил:

– Площадь Адольфа Гитлера. Но Дарани потом…

– Что Дарани потом? Вы считаете, что он сможет противостоять хищникам партии? Эта страна перейдет даже на сторону Сталина, если тот пообещает вернуть Трансильванию и юг Чехословакии. Англичане только языком треплют, им ничего не стоит поддержать идею о пересмотре положения. То ли дело немцы. Им поверят, они доведут дело до конца.

– Сынок, не важно, чью сторону мы займем, – тихо произнес Мор. – Все лучше стада коммунистических свиней. Все что угодно.

– Разве? – Гордон посмотрел на старика.

– Да, – кивнул Мор. – Ты не был дома в 19-м году. Ты не видел, что происходило. Не только в Пеште, но даже у нас, в Кестхее.[17]

Гордон промолчал, последнее предложение Мора повисло в воздухе. Старик вздохнул, вытянулся и встал.

– Меня ждет яблочное варенье, – сказал он, взял корзинку и пошел домой.


Гордон быстрым шагом поднялся в редакцию, одним махом напечатал оба интервью и положил на стол Лукача. Настенные часы показали полседьмого. Спешить некуда. Они с Кристиной договорились поужинать в «Аббации» в семь.

Трамваи не ходили, город как будто погрузился в летаргический сон. В кофейне «Нью-Йорк» окна были зашторены, изнутри едва доносился шум. На Большом кольцевом проспекте время от времени появлялся мальчишка на велосипеде, который в бешеном темпе перевозил киноленту из одного кинотеатра в другой.

Официант в «Аббации» усадил их за тот же стол, что и обычно. В кофейне было всего несколько человек. За теми столами, где сидели гости, велись тихие беседы, официанты не могли найти ничего лучше, чем, сидя на стульях около кухни, читать газеты или разгадывать кроссворды, двое даже играли в карты. Кристина пришла чуть позже семи. Гордон с нескрываемой гордостью наблюдал, как мужчины провожают девушку взглядом. Ее одежда не была вызывающей, взгляд тоже, тем не менее она умела зайти так, как не многим было дано. Гордон отодвинул для нее стул, Кристина сняла шляпу, перчатки и кивнула официанту, который стоял около кухни готовый броситься к гостям по первому зову. Высокий и стройный молодой человек так быстро оказался перед столиком, как будто проскользнул по льду.

– Добрый вечер, господин репортер и уважаемая госпожа, – поприветствовал он посетителей. – Позвольте предложить вам что-нибудь на ужин?

Гордон кивнул головой.

ливочном масле, к ростбифу – двойную порцию жареного лука с особенно хрустящей корочкой, а также варено-жареный картофель.

Гордон и Кристина ходили в «Аббацию» не ради кулинарных изысков. Если им хотелось отведать чего-то поистине вкусного, они шли в ресторан «Цесарка» на улице Баштя, где гостям предлагали рыбу и дичь, жаренную на тлеющих углях. Но «Аббация» находилась рядом с домом, здесь было приятно и комфортно, а официант всегда предлагал им наиболее сносное блюдо дня. Меню он принес чисто для вида и держал его под мышкой. К заказу также прибавился черный кофе и красное вино.

Гордон быстро пересказал выступление Геринга в Парламенте и описал штурмовиков в стальных касках, Хорти на лошади, черную перешептывающуюся толпу. Официант принес кофе и вино.

– Что еще интересного? – спросила Кристина, попробовав вина. – Вы поговорили с Чули?

– Поговорил, – кивнул Гордон, – еще как поговорил.

И Гордон рассказал все, что узнал от Чули.

– То есть старый похабник – коммунист. – Кристина рассматривала винный бокал. – Значит, вы нашли зацепку.

– Еще какую!

– Неужели вы действительно хотите узнать, что произошло с девушкой? – спросила Кристина.

– Хочу.

Кристина взглянула на Гордона и пристально впилась в него взглядом:

– Зачем?

– Потому что девушка умерла, но никому дела нет до ее смерти.

– Даже полиции?

– Им уж тем более.

– Откуда вам знать?

– Я уже почти шесть лет работаю в «Эшт» и общаюсь исключительно с полицией. Мне известно, какие случаи они расследуют, а какие – нет. Сейчас не будут.

– А почему так? Как вы считаете?

– А вот это уже другой вопрос. Бездействие Геллерта объясняется похоронами. Что в принципе похоже на правду.

– Похоже на правду?

– Не знаю, что происходит, Кристина. Вам тоже это кажется подозрительным, не только мне. Если Чули сказал правду, если мне удастся доказать, что элитные проститутки…

– Вы хотите попасть на передовицу?

– Шутите? Это нельзя будет опубликовать.

– Тогда я вас не понимаю.

Гордон потушил сигарету, потому что появился официант и молча поставил ужин на стол.

– Вам не нравится, что я хочу расследовать это дело?

– Жигмонд, вы репортер-следователь. А не полицейский, не частный детектив. Много вы знаете о расследованиях?

– Достаточно, чтобы решить, с чего начать.

– С чего начать? Вы уже несколько дней мечетесь, не имея понятия о деле и четкого плана. Люди Геллерта добьются большего. Даже провинциальный детектив и тот будет проворнее.

– Вы хотите сказать, что я в этом не смыслю?

– Я хочу сказать, – ответила Кристина, – что вы обычно расследуете мелкие дела, а здесь подозрение на убийство. Это сложнее, чем выяснять, почему застрелился банковский служащий или как помощник тайно обчищал стекольщика. Двух человек опросил – и дело уже раскрыто.

Гордон сделал глубокий вдох, задержал дыхание, затем медленно выдохнул. Вместо ответа, он придвинул к себе тарелку, горчицу и начал с такой силой резать мясо, что лезвие ножа заскрежетало по фарфоровой тарелке. Кристина спокойно взялась за жаркое из теленка и не проронила ни слова до тех пор, пока оба не закончили ужин.

– По-вашему, я не квалифицирован. – Гордон отложил столовые приборы.

– Я этого не говорила, Жигмонд. – Кристина посмотрела ему в глаза. – Просто мне хочется, чтобы вы себя берегли. Если я правильно поняла, вы не успокоитесь, пока не выясните правду, какой бы она ни оказалась.

– А что со мной может случиться? – спросил Гордон.

– В том-то и дело. Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь. Я хочу, чтобы вы хорошенько это обдумали. Нужно ли оно вам?

Мужчина поднял брови, взял винный бокал, но не отпил, он просто рассматривал содержимое. Кристина молча наблюдала, терпеливо ждала.

– Мне нужно что-то сделать, – наконец произнес Гордон, но так тихо, что в обычный будничный вечер девушка ничего бы не услышала.

– Если не ради девушки, то ради себя, – кивнула она.

– Что вы сказали? – Гордон наклонился вперед, потому что в эту минуту в ресторан зашла большая и шумная компания.

– Делайте, что считаете нужным, – громко ответила Кристина.

– Так и сделаю. Если вы позволите, мне нужно сходить к Чули.

– Я с вами.

– Вы со мной не пойдете. Это общество не для вас, и, хотя я загнал Чули в угол, у меня нет причин ему доверять. Идите домой, или можете выпить кофе и поработать. Проявите парочку фотографий. Повозитесь в своей темной комнате.

– Вы приказываете мне, что делать?

– Даже не пытаюсь. Но я приказываю вам некоторые вещи не делать: со мной вы не пойдете.


Чули сидел в «Клеще» и играл в карты. В корчме пахло пивом и едой, гости смеялись, кто-то исполнял на рояле свежий шлягер, выбивая по клавишам ускоренную вариацию «Мрачного воскресенья», пол был весь в окурках, парочки сидели, склонившись друг к другу, пьяницы пушили друг перед другом хвосты. Гордон подошел к Чули.[18]

– Подождите на кухне, – сказал тот, даже не взглянув в его сторону.

Гордон пожал плечами и пошел на кухню. Там повариха пыталась господствовать над хаосом, а в углу поваренок как раз вытирал руки холодной мокрой тряпкой. Гордон и раньше не очень любил есть в «Клеще», теперь аппетит уж и подавно пропал. В центре кухни на столе топился большой кусок жира, рядом с ним валялась огромная куча лука и картошки, в бадье с водой плавали сомнительные куски мяса, а перед печкой кошка жевала кость. Повариха с обезумевшим взглядом даже не заметила Гордона, который не нашел ничего лучше, как закурить, чтобы хоть как-то перебить сильный запах горелого жира.

Гордону пришлось ждать Чули минут пять. Толстяк чувствовал себя на кухне как дома. Он опустил ложку в одну из кастрюль, попробовал на вкус, отрицательно покачал головой:

– Не ешьте здесь, Гордон. И вообще нигде, где блюда в меню по одному пенгё.

– Не буду, – ответил тот, ища взглядом пепельницу. Но потом просто бросил окурок на пол к остальным.

– Слушайте. – Чули оперся на стол, который от этого движения отъехал в сторону. – Шкублич ходит на собрания в район Йожефварош. И вам очень повезло: сегодня вечером они проводят очередное собрание. Мне сказали, что он будет вести дискуссию, а в такие дни они засиживаются до утра.

– Где?

– Помните, что вы мне обещали? – Чули посмотрел на Гордона.

– Помню.

Чули какое-то время сверлил Гордона взглядом, затем потер пухлые руки.

– Они собираются в подвале на площади Матьяша. Выдают себя за шахтеров.

– Спасибо, – сказал Гордон.

Чули следил за ним из-за проволочных очков, прищурив глаза.

– Не благодарите. Не знаю, зачем я вам помог.

– Все вы прекрасно знаете, – ответил Гордон. – У меня еще одна просьба.

– Какая?

– Хриплого Шаму сегодня на вечер.

– Он ваш. Но все же верните, – кивнул Чули, нервно взъерошил светлые волнистые волосы и выкатился из кухни. На выходе Гордон подошел к Шаму и быстро рассказал тому, в чем его задача.

– Не опаздывайте, – добавил Гордон, – и много не пейте. Если облажаетесь, злиться буду не только я, но и Чули. – Жигмонд кивнул в сторону толстяка.

Шаму быстро кивал, повторяя про себя адрес и время, затем опрокинул бокал вина.

– Все будет в порядке, господин репортер, я глаз не спущу, не волнуйтесь.


Выйдя из «Клеща», Гордон поднял воротник, закурил, быстрым шагом направился в редакцию. По пути думал, как поступить. Зная Шкублича, он понимал, что старый хрыч рассмеется ему в лицо, если Гордон скажет, где его видели. Нет, здесь нужно нечто большее. Доказательства. Фотографии. По возможности такие, чтобы Шкублич на них был с другими сомнительными личностями.

Гордон мог бы попросить помощи у фотографа Флориана Сираки. Они часто работали вместе, Сираки ему очень нравился, только Жигмонд знал, что язык за зубами тот держать не умеет. Но у Гордона на примете был еще один отличный фотограф.

Переступив порог кабинета редакции, он поспешил к телефону. Валерия взглянула на коллегу из-за солнцезащитных очков, но, увидев его выражение лица, решила, что лучше ничего не спрашивать. Гордон посмотрел на часы: скоро одиннадцать. Если он хочет поймать Шкублича, нужно торопиться. Он достал записную книжку, нашел номер, набрал, через тридцать секунд кивнул Валерии и спустился на улицу.

Такси и правда приехало через пять минут. У тротуара остановился видавший лучшие времена «опель-регент». За рулем машины сидел мужчина лет сорока пяти в шоферской кепке.

– Доброго вечера, уважаемый господин! – осклабился шофер, показав дырки между зубов. – Куда изволите?

– На площадь Лёвёлде, – Гордон сел в машину, – и побыстрее.

– Так точно. – Мужчина кивнул, развернулся, чтобы проверить, не едут ли сзади машины, включил передачу и нажал на газ. В конце проспекта Ракоци он круто повернул на улицу Роттенбиллера, где невозмутимо мчался, опережая плетущиеся гужевые повозки. Гордону пришлось держаться, чтобы не завалиться на бок. Пяти минут не прошло, как они уже были на площади Лёвёлде.

– Подождите немного. – Гордон вышел из машины.

Шофер с готовностью кивнул, опустил окно и принялся крутить сигарету.

– Не успеете выкурить, – сказал Гордон. – Пять минут, и поедем дальше.

– Так точно, – ответил мужчина, но продолжил крутить.

Гордон позвонил дворнику, который вышел с помятым лицом и открыл входную дверь. Гордон сунул ему в руку один пенгё и попросил не закрывать: они спустятся через минуту.

Кристина уже лежала в кровати и читала. В ванной на веревке для сушки белья висели проявленные фотографии.

– Хорошо, что вы не спите. – Гордон остановился на пороге.

– Что случилось? – Девушка села в кровати.

– Если хотите, можете мне помочь.

– Как?

– Нужно сделать фотографии.

– Сейчас?

– У вас есть дела поинтереснее?

Кристина закрыла книгу и поднялась с кровати.

– Три минуты, и я готова.

С этими словами она зашла в ванную, но дверь оставила приоткрытой:

– Вы пока рассказывайте. Я слушаю.

– Шкублич сегодня вечером будет на собрании коммунистов на площади Матьяша. Нужно это заснять.

– У меня нет вспышки, – ответила Кристина.

– И не нужно, я кое-что придумал.

– Что?

– Расскажу в машине.

– В машине?

Гордон вздохнул.

– Я вызвал такси.

– Тогда времени действительно нет, – Кристина появилась из ванной полностью готовая к заданию. На ней были брюки, короткое тряпичное пальто, волосы она завязала в хвост.

– Камера со мной. – Девушка подошла к Гордону.


Шофер все же закурил, более того, он сделал запас на будущее: скрутил еще две сигареты, каждую заложил за ухо. Он открыл Кристине дверцу, сел за руль.

– Эндре Цёвек, к вашим услугам, добрый вечер, уважаемая госпожа. – Шофер повернулся к пассажирам: – Вы не возражаете, если я покурю?

Кристина махнула рукой:

– Курите спокойно, Цёвек.

– Так точно, прошу покорнейше. – Мужчина улыбнулся, показав то, что осталось от зубов. – Куда едем?

– Площадь Матьяша, – ответил Гордон.

Когда они повернули на улицу Роттербиллера, Гордон наклонился вперед и рассказал Цёвеку и Кристине план.

– Нам некогда репетировать, – закончил Гордон. – У нас только одна попытка, действовать нужно быстро, а потом так же быстро исчезнуть.

Цёвек серьезно кивнул, а Кристина подготовила камеру. Машина, скрипя колесами, повернула на проспект Фиуме, шофер несся по булыжникам на улице Надьфуварош, не жалея автомобиль. Подъезжая к площади Матьяша, он все же сбавил скорость и уже спокойно выехал на площадь. Гордон показал ему дом. Цёвек остановился напротив входа в подвал между зачуханным грузовиком и гужевой повозкой, заглушил мотор и натянул кепку на глаза. Кристина тем временем пересела вперед и опустилась на сиденье как можно ниже. Открыла окно, поставила на рамку фотоаппарат, настроила, запомнила положение, затем положила камеру на колени и принялась ждать. Гордон скрылся в подворотне и закурил.

На площади слышались редкие пьяные крики, но в остальном все здесь было тихо. Погода была к ним благосклонна: дождь не капал, туман на площадь не опустился. Свет в домах потихоньку угасал, осталась только пара освещенных окон, пьяные покинули площадь, в ночи слышалось только мяуканье кошки, требующей кота.

В первому часу ночи дверь подвала открылась, затем закрылась. Гордон поспешил к машине.

– Как договорились, – сказал он сдавленным голосом. – Вы тоже будьте начеку, Кристина. У нас пара секунд. Как только я махну, начинайте действовать.

Гордону не пришлось долго ждать в подворотне. Через несколько минут дверь подвала открылась, и оттуда вышел крупный мужчина с чумазым лицом и в перепачканной одежде. Натянув шляпу на глаза, Гордон наблюдал за неторопливо выплывающими людьми. Наконец появился Ижо Шкублич, он вышел на тротуар, беседуя с каким-то худым мужчиной. Гордон махнул Цёвеку, шофер завел двигатель, Кристина открыла дверцу, установила фотоаппарат на раму опущенного окна и, как только машина включила фары, начала быстро делать снимки один за другим.

Шкублич замер. Его собеседник тоже. Гордон развернулся и быстрым шагом направился в сторону улицы Непсинхаз. Шкублич шагнул к машине, но Цёвек уже включил передачу, и машина, скрипя колесами, стала разгоняться. Кристина еле успела закрыть дверцу. Она крепко держала фотоаппарат, пока Цёвек, с сигаретой во рту, мчал на улицу Непсинхаз. Гордон ждал их на углу улицы Конти. Шофер затормозил, репортер сел в машину, и они выехали на Большой кольцевой проспект, где уже в обычном темпе поехали на площадь Лёвёлде.


Кристина вышла из ванной уже после двух ночи. На веревке для белья висели свежие увеличенные фотографии. Глаза у Кристины покраснели от усталости, но она довольно указала за спину:

– Только две не получились. На остальных изображение отличное. Этот объектив оправдал все ожидания.

Гордон подошел ближе к фотографиям и, наклонив голову, принялся их рассматривать. На лице Шкублича был написан ужас, а на лице мужчины, стоявшего рядом с ним, скорее гнев, холодный, безжалостный, все уничтожающий на своем пути.

– Где-то я видел эту морду, – Гордон указал на мужчину рядом со Шкубличем. – Где-то я его видел, только не помню где.

– Завтра будете выяснять, – ответила Кристина из кровати. – А сейчас идите сюда, забирайтесь ко мне.


Глава 3 | Будапештский нуар | Глава 5